Соль и патроны

Глава 1

Стук в дверь был таким настойчивым, будто в доме уже начался пожар.

Саша сразу проснулся, сел на лавке и несколько секунд прислушивался: за окном только-только начинало светать. Солнце ещё толком не взошло, но чёрная ночь уже расползалась по двору, уступая место холодному свету.

Стук повторился.

— Сашка! — приглушенно крикнули с улицы. — Открывай давай!

Он натянул штаны, сунул ноги в сапоги и вышел в сени. Когда он распахнул дверь, на крыльце стоял Егор — небритый, в ватнике на голое тело, с красными от недосыпа глазами.

— Что случилось? — спросил Саша.

— Да ничего такого. Поехали со мной в соседний посёлок! Сейчас. Витёк выбыл.

Саша молча посмотрел на него.

Егор шмыгнул носом и поежился.

— У Аньки с Пашкой ночью сын родился. Наталья Ивановна сказала, что крепкий будет. Ну и эти, понятное дело, сели. Пили чуть не до темноты. А дальше кто как говорит: то ли Витька с крыльца навернулся, то ли ему помогли. В общем, хромает так, что сам еле дополз до сортира — какая уж тут разгрузка.

— Далеко? — уточнил Саша.

— Те же пятнадцать вёрст. Если сейчас выдвинемся, к вечеру вернёмся. Ещё успеем на уборку.

Саша кивнул.

— Жди у склада, — бросил он.

— Ага. Только не задерживайся! — отозвался Егор.

Он спустился с крыльца и зашагал в центр деревни. Саша прикрыл за ним дверь и на секунду задержался в тёмных сенях, окончательно просыпаясь. День начинался не так, как он рассчитывал, но это не беда. Таких дней в деревне хватало: то чужая болезнь, то срочная работа, то ссора, то спешный обмен, то сломанная телега, то сдохшая коза. Жизнь после войны давно отучила его ждать спокойных дней.

Помедлив еще мгновение, Саша направился в комнату Захара.

Старик не спал. Он лежал на спине, смотрел в потолок и словно ждал, когда войдет Саша. За последние месяцы Захар сильно сдал: лицо осунулось, кожа стала серой и дряблой, а говорить он теперь мог только коротко, с трудом — словно каждое слово приходилось выдавливать из себя через боль и усталость.

Ещё год назад он был другим. Хромал, конечно, на старую раненую ногу, но в лесу держался так, что за ним приходилось поспевать. На охоте шёл впереди, словно не по бурелому пробирался, а по собственному дому. А теперь без посторонней помощи поднимался через раз.

— Надо ехать, — сказал Саша. — С Егором. До вечера обернусь.

Захар медленно перевел на него взгляд, понял и едва заметно кивнул.

Саша растопил печь, поставил котелок. Хорошо, что вчера не поленился и принес воды с запасом — не пришлось в утренней спешке бежать к реке с ведрами. Он насыпал крупы, бросил щепотку соли, подождал, пока каша закипит, и помог Захару сесть.

Старик стал легким, почти невесомым, и от этого каждый раз становилось не по себе.

Саша усадил его, подложил под спину свернутое одеяло, подул на ложку и стал кормить, не торопя. Захар ел медленно, послушно, иногда морщился — как будто и на это уходило больше сил, чем нужно.

Когда котелок почти опустел, старик поднял руку и схватил Сашу за запястье.

— Смотри… — с трудом выговорил он.

Это было все, что он мог сказать. Но Саша понял.

— Ага, — тихо ответил он. — Смотрю.

Он поправил на Захаре одеяло, подвинул кружку с водой ближе к кровати, проверил, есть ли в печи запас дров на день, и только после этого занялся собой.

Он быстро собрался в дорогу: куртка, патронташ, нож, фляга, котелок с остатками каши, плащ — на случай, если к вечеру похолодает. Последним взял ружье.

Benelli висело там же, где и всегда, — на двух железных крюках у стены. Чёрное, с пластиковым прикладом и пистолетной рукояткой, оно даже сейчас казалось вещью из другого мира — того, где магазины работали каждый день, а оружие чистили не потому, что патронов мало, а потому, что так положено. Захар уже давно не пользовался этим ружьём, но и отдавать его не хотел.

Семен Ильич, староста, несколько раз заводил один и тот же разговор: такие вещи нужно хранить в главном доме, под замком, как общий запас. Почти все так и сделали — кто добровольно, кто после долгих уговоров. Но к Захару лишний раз не лезли: его в деревне уважали с давних пор. Бывший военный, один из тех, кто в первые годы после ударов поддерживал здесь порядок, организовывал людей, выменивал соль, инструменты, лекарства, пока другие ждали, что вот-вот вернется старая власть и все снова наладится. Захар знал цену этому ожиданию раньше многих.

Теперь за него все чаще говорил Саша.

Он закинул ружье за плечо и вышел из дома.

Утро только начинало светать. В низинах еще лежал холодный туман — крыши на другом конце деревни смутно серели сквозь него, словно кто-то не дорисовал пейзаж. Куры уже рылись в пыли у заборов, где-то лаяла собака, из нескольких труб поднимался дым, лениво вытягиваясь в прохладном воздухе.

Главный дом стоял в центре — там же располагался склад и проводились важные собрания. Когда Саша подошел, Егор уже запрягал лошадь в повозку: переделанный автомобильный прицеп на грубых, но еще крепких колесах. Раньше такие прицепы цепляли к легковым машинам. Теперь машины берегли для особых случаев — дальних поездок, спасательных операций, перевозки тяжелых грузов или походов к дороге, если нужно было что-то обменять на серьезный товар.

У крыльца громоздились ящики.

— Я уж думал, ты сначала позавтракаешь, — сказал Егор, заметив его.

— Позавтракаешь ты, если перестанешь руками махать, — ответил Саша.

Егор усмехнулся. На плече у него висело старое общинное двуствольное ружьё — потертое, с облупившимся ложем, как будто из него и правда когда-то забивали гвозди.

Из дверей вышел Семён Ильич. Широкоплечий, грузный, с суровым лицом человека, который давно привык всё считать: зерно, патроны, людей. Его взгляд сразу скользнул к ружью на плече у Саши.

— Всё с этой игрушкой ходишь, — проговорил он. — Говорил же: таким вещам место на складе.

Саша не отвел взгляда.

— Пока Захар дома, ей там и место.

Староста пожевал губами, словно хотел что-то добавить, но сдержался. Только кивнул в сторону ящиков:

— Грузите. И без проволочек.

Работы было минут на десять. Ящиков набралось несколько десятков: мука, крупа, сушеные овощи, какие-то мешочки поменьше, перевязанные бечевкой. Они закинули все в прицеп, привязали веревками, проверили, не шатается ли груз.

— Ну что? — сказал Егор. — Поехали.

Они уже выехали на дорогу, ведущую к выезду из деревни, когда сзади кто-то закричал:

— Эй! Подождите! Да подождите же!

Обернувшись, Саша увидел, что к ним несется Колька — сын Семена Ильича. Худой, белобрысый, с растрепанной чёлкой, торчащей во все стороны, как будто его только что драли за уши, но не додрали. Лет пятнадцати, не больше. Он бежал быстро, зло размахивая рукой с зажатым в ней конвертом.

— Ну чего ты, как собака за телегой, — крикнул Егор. — Успеешь.

Колька догнал их, запыхавшись, вскочил на край прицепа и уставился на них так, будто это ему делают одолжение, а не наоборот.

— Отец велел передать письмо, — буркнул он. — В Мостовое.

— Вот и неси сам, — сказал Егор.

— Так и несу.

— Значит, с нами потащишься?

Колька только засопел. Конверт спрятал за пазуху и сразу стал еще серьезнее.

Егор покосился на него:

— А кому письмо?

— Не твое дело.

— А что там? Тайна общины? Про заговор? Про недосдачу картошки?

— Не дам, — отрезал Колька, даже не дослушав. — Отцу скажу, что хотели выкрасть.

— Да никто у тебя ничего не крадет, дурень. Просто спросили, — вздохнул Егор.

Саша сидел молча, придерживая ружье, и лишь усмехнулся краешком рта. Колька заметил это и насупился еще сильнее.

До соседнего посёлка было около пятнадцати километров — это самые ближайшие соседи. Их деревня стояла чуть дальше от большой дороги, а Мостовое — ближе, почти на ответвлении. Поэтому там и людей было больше, и тревог тоже.

Дорога, когда-то соединявшая города, теперь соединяла лишь осколки прошлого.

Саша вдруг ощутил укол старой боли: он вспомнил, как ждал родителей. Они должны были вернуться из столицы, забрать его и наконец-то увезти на море — то самое, о котором он мечтал годами. Но они не вернулись. И море превратилось в мечту, спрятанную где-то глубоко внутри: тёплую, далёкую, почти сказочную.

А города… Когда-то они тоже были мечтой — местом, куда можно уехать, где можно начать всё с чистого листа. Теперь о них говорили с опаской, почти шёпотом: выжженные, разрушенные, местами «фонящие». Саша знал: такие места не просто опасны — они словно высасывают надежду. Лучше обходить их стороной. Не приближаться к ним даже на пушечный выстрел.

Лошадь шла размеренно, прицеп поскрипывал на ухабах. Ни собак, ни волков по пути не попадалось — и это уже было хорошо. Бродячих собак Саша не любил еще больше: суетливые, голодные, наглые. Они могли броситься под ноги лошади, поднять лай, устроить суматоху на пустом месте. А стрелять по ним — роскошь: патроны берегли пуще всего.

Минут через двадцать Егор не выдержал и снова вернулся к теме, которая не давала ему покоя уже не первый год.

— Дай еще раз подержать, — попросил он.

Саша молча снял ружье с плеча и протянул ему.

Егор взял Benelli обеими руками — с уважением, почти нежно. Повел стволом в сторону леса, прищурился, словно прицеливаясь.

— Эх, вещь, конечно. Не то что моя двустволка для дров. У меня если и убьёшь кого, то сначала приложи стволом по башке, а потом уже стреляй.

Колька фыркнул, но тут же прикусил губу, стараясь сдержать улыбку.

Егор не обратил на это внимания.

— Хоть убей, всё равно не понимаю, как оно само перезаряжается.

— Я тебе десять раз объяснял, — отозвался Саша.

— Одиннадцатый раз — на удачу, — не сдавался Егор.

Саша вздохнул и принялся терпеливо объяснять:

— Там автоматика. После выстрела затвор сам отходит назад, выбрасывает гильзу и досылает новый патрон.

— Во, — серьезно кивнул Егор. — Всё.

Он еще раз плавно взмахнул ружьем в воздухе, словно проверяя баланс, и вернул его хозяину.

— У Захара, помню, и прицел был.

— Был. Коллиматорный. Дома лежит.

— Чего не ставишь?

— Батареек жалко.

Егор уважительно покачал головой, словно даже батарейки для такого прицела были частью какой-то древней, почти забытой роскоши.

И тут подал голос Колька:

— Отец говорил, что оно не всегда само заряжается.

— Это почему? — тут же насторожился Егор.

— Потому что патроны у нас слабые. Самодельные. Энергии не всегда хватает на перезарядку.

Егор хмыкнул:

— Врёшь. Просто завидуешь.

— Не вру. Отец так говорил.

— Твой отец много чего говорит, — махнул рукой Егор.

Колька вскинулся:

— Я ему скажу. Скажу, что ты не веришь. Он тебя в лес выгонит.

Егор расхохотался, запрокинув голову:

— Ну и пусть выгоняет! Что мне, в лесу не работалось?

Саша тоже усмехнулся, хотя про себя отметил, что Колька, в общем-то, не соврал. На самодельных зарядах Benelli и правда работала не так уверенно, как на заводских патронах. А заводские старались без причины не трогать — то, что осталось от старого запаса, уже никто не заменит.

К Мостовому подъехали ближе к полудню.

Поселок был примерно такого же размера, как их деревня, только выглядел строже, как будто люди здесь жили, постоянно оглядываясь на опасность. На подходе — мост через речку. У моста — шлагбаум из бревен и дежурный с оружием. Еще один человек стоял у склада, зорко оглядывая окрестности.

Сразу чувствовалось, что ближе к дороге жизнь кипит по-другому. Через это место проходят люди, слухи, товары — и беда. Воздух здесь казался гуще, напряженнее: каждый звук, каждый шаг отдавались по-другому, напоминая, что когда-то цивилизация простиралась дальше этих нескольких уцелевших поселений.

Их пропустили без лишних разговоров. Ящики выгрузили быстро, почти без суеты. Взамен им вынесли всего несколько других — плотно заколоченных, без опознавательных знаков.

Саша не спрашивал, что внутри: не его дело. Старшие договариваются — они и возят. Так здесь и держалось: каждый знал свою часть работы и не совал нос куда не надо. Но по весу ящиков можно было понять, что там не зерно. Может, лекарства. Может, радиодетали. Может, капсюли. Порох мужики еще как-то умудрялись делать сами, гильзы сохраняли, а вот с капсюлями всегда была беда — достать их было практически невозможно.

Они наскоро перекусили: теплая вода, хлеб, каша из котелка, который Саша вез с собой. Потом ждали только Кольку. Он куда-то убежал с письмом и вернулся минут через сорок — еще более важный, чем раньше, с видом человека, выполнившего важное поручение.

— Ну что, государственное дело решил? — поддразнил его Егор.

Колька лишь презрительно покосился на него и молча полез в прицеп.

Обратная дорога прошла спокойно. Солнце уже поднялось выше, воздух прогрелся, и лошадь пошла бодрее, словно сама знала, что едет домой. Разговоры почти сошли на нет. Егор время от времени напевал себе под нос тихую незатейливую мелодию. Колька дремал, прислонившись к борту. Саша смотрел вперед и думал о простых вещах: надо снова затопить печь, проверить, как там Захар, может, сходить к вечеру за водой, а если хватит света, то еще заглянуть в сарай, посмотреть, не сгнила ли доска у двери. Эти обыденные, привычные мысли поддерживали его, не давали провалиться в какую-то темную пустоту, которая шевелилась где-то внутри.

Когда они въехали в деревню, день уже клонился к вечеру. У склада разгрузились быстро. Семен Ильич сам вышел пересчитать привезенное — внимательно, неторопливо, проверяя каждый ящик. Григорий что-то записывал в тетрадь, аккуратно выводя цифры тонким карандашом. Егор отвел лошадь под навес. Колька, не попрощавшись, торопливо ушел к отцу.

Саша закинул ружьё за плечо и направился домой.

Он заметил людей издалека. У калитки, у забора, чуть в стороне от крыльца, стояли соседи. Не толпой, не шумно. Просто стояли. И по тому, как никто не смотрел прямо на него, как кто-то переступил с ноги на ногу и отвел взгляд, Саша всё понял. В груди стало пусто и холодно, будто оттуда разом выкачали весь воздух.

— Саша… — окликнули его.

Он не ответил. Толкнул калитку, почти бегом пересек двор, взбежал на крыльцо и распахнул дверь.

В избе пахло печной золой, травами и чем-то ещё — неподвижным, тяжёлым, словно время здесь остановилось. У кровати стояли Наталья Ивановна, Семён Ильич и Григорий. Никто не сказал ни слова.

Саша сделал шаг, потом ещё один. Захар лежал так же, как утром, — только теперь в этой неподвижности не было ничего живого. Одеяло было натянуто до груди. Руки лежали спокойно. Лицо вдруг стало очень старым и чужим — не потому, что изменилось, а потому, что в нём больше никого не было.

Наталья Ивановна тихо сказала:

— Его не стало днем. Ушел без мучений.

Саша ничего не ответил. Он подошел ближе и только тогда понял, что все еще держит в руке котелок — пустой, холодный, с засохшей кашей на стенках.

Утром он покормил Захара, поправил на нем одеяло, выслушал его хриплое «гляди» и ушел, уверенный, что вернется к вечеру. День прошел как обычно: работа, дорога, разговоры, груз. А за это время дом успел стать другим.

Саша поставил котелок на пол и посмотрел на старика. Теперь смотреть было не на кого. Теперь надо было смотреть самому. Тишина в избе давила — раньше она была привычной, почти родной, а теперь словно сжимала стены, подталкивая наружу.

Он вышел из избы, и ноги словно перестали ему принадлежать. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, — он оказался холоднее, чем он ожидал. Саша дошел до лавки у стены, сел и уставился на утоптанную землю во дворе.

В доме за спиной еще ходили люди, тихо переговаривались, скрипели половицы, но все это доносилось как сквозь воду. Двор был тот же самый — покосившаяся калитка, бузина у забора, утоптанная земля, — но все равно чужой.

Умер.

Слово было простое, короткое, но все равно не укладывалось в голове. Еще утром Захар был жив: смотрел на него, дышал, поднимал руку, хрипло говорил: «Смотри». А теперь — все. И уже ничего не исправить, не сказать, не сделать.

Саша сжал ладони, лежащие на коленях, и опустил голову.

Если бы я не поехал…

Если бы остался…

Если бы с утра понял, что нельзя его одного бросать…

Дверь за спиной тихо открылась. На крыльцо вышла Наталья Ивановна. Остановилась, оглянулась на дом, с кем-то коротко переговорила вполголоса, потом спустилась и подошла ближе. Некоторое время она молчала, не присаживаясь рядом.

— Ну как ты? — спросила она наконец.

Саша криво усмехнулся, даже не поднимая глаз.

— Не знаю, — пробормотал он.

Помолчал и добавил уже тише:

— Я мог бы сегодня остаться. Должен был. В последнее время ему становилось все хуже — нельзя было оставлять его одного.

Наталья Ивановна тяжело вздохнула.

— Не вини себя. Ты бы ничего не изменил. Инсульт не лечится.

Она помедлила и, словно оправдываясь перед самой собой, добавила:

— Семён Ильич ворчал, что на Захара и так много уходит. Но я всё равно давала ему всё, что могла. Всё, что оставалось.

Сказала — и тут же осеклась.

Саша медленно поднял голову.

— Что значит — ворчал?

Наталья Ивановна отвела взгляд.

— Да не в этом сейчас дело…

— В каком смысле — ворчал? — уже жестче спросил Саша.

Она засуетилась, как человек, понявший, что сболтнул лишнего.

— Так, все. Забудь об этом. Тебе сейчас не надо сидеть и думать черт знает о чем — только хуже сделаешь.

Она обернулась и махнула кому-то у калитки:

— Григорий! Иди сюда.

Григорий, высокий сутулый мужчина лет сорока, подошел не спеша. Лицо у него было простое, рабочее — без лишних эмоций, но и без жесткости. Он взглянул на Сашу, потом на Наталью Ивановну — и сразу все понял без слов.

— Молодой совсем расклеился, — быстро сказала она. — Надо его делом занять. Срочно.

Григорий кивнул.

— Можно.

Он подошёл к Саше, наклонился и положил тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Пойдём. На кукурузе люди нужны. Хуже всего сейчас одному сидеть. Пойдём, Сань.

Саша не ответил. Он просто поднялся — так, словно двигался по чужой воле.

— Вот и хорошо, — сказал Григорий. — Давай.

Он уже развернул его к калитке, но тут его взгляд зацепился за ружье у Саши на плече.

— И это тоже сюда, — буднично бросил он. — Не таскать же его по полю.

Он даже не стал ждать согласия — просто шагнул ближе, уверенно взялся за ремень и помог снять Benelli с плеча, словно избавляя от лишнего груза. Тут же привычным движением отвел затвор, проверил патронник. Пусто.

— Ну и ладно, — пробормотал он. — Пошли.

Саша почти не отреагировал и на это. Только почувствовал, как плечо вдруг стало непривычно легким — будто с него сняли не ружье, а часть его самого.

Они вышли на поле, и дальше день потянулся серой чередой однообразной работы. Саша ломал початки, таскал мешки, возвращался обратно и снова шел. Работа должна была занять его мысли, но этого не происходило. Одна и та же мысль не давала покоя: Захар умер один, а Семен Ильич, выходит, еще и лекарств ему пожалел.

К вечеру от усталости ноги налились свинцом, как будто в сапоги насыпали камней. Ладони горели, покрываясь свежими мозолями поверх старых. В глазах темнело — не только от горя, но и от того, что на поле действительно становилось плохо видно: сумерки мягко, но неумолимо окутывали землю.

Он потянулся за очередным початком и только тогда услышал оклик:

— Сань! Ты что, всю ночь тут собираешься вкалывать?

Саша выпрямился. В нескольких шагах стоял Егор — силуэт в сгущающихся сумерках, руки в карманах, плечи чуть ссутулены.

— Пойдём, — сказал он уже тише. — Уже темнеет. Я тебя по всей округе ищу. Староста велел помочь тебе с похоронами завтра. И… это… соболезную.

Последнее слово он произнес неловко, почти сердито, как будто сам не любил такие разговоры и заводил их только из чувства долга.

Саша кивнул.

Они молча пошли обратно. У Егора он поел через силу — без всякого удовольствия, только чтобы отстали. Еда казалась пресной, как опилки, но он жевал и глотал, глядя в стол. Потом вспомнил, что надо зайти домой: взять вещи, проверить, есть ли все необходимое на завтра, — может, он и правда переночует не у себя.

В избе стояла тишина.

Такая, от которой сразу становится ясно: здесь уже никто не дышит. Воздух словно застыл, пыль висела в косых лучах заходящего солнца, и даже мышиный шорох за стеной казался чужим, неуместным.

Саша постоял у кровати, не подходя слишком близко. Потом достал мешок и начал складывать в него самое необходимое: рубашку, портянки, нож, котелок, пару мелочей. Он действовал машинально, почти не глядя, — руки сами делали привычное дело.

И только потом увидел пустое место на стене.

Ружья не было.

Он замер.

Несколько секунд просто смотрел, ничего не понимая. В голове будто что-то заклинило, не давая связать факты воедино.

Потом память услужливо подсказала: да, Григорий снял его еще днем. У калитки. Перед полем.

Саша быстро оглядел избу, словно Бенелли мог оказаться на лавке, у печи, в углу — где угодно. Взгляд метался по знакомым углам, цеплялся за тени.

Нигде.

Он даже в сени вышел, заглянул обратно.

Пусто.

И вот тут усталость, горе и весь день, проведённый как в тумане, вдруг сошлись в одну горячую, ослепляющую точку. Кровь застучала в висках, дыхание стало прерывистым.

Забрали.

Не успел Захар остыть — уже забрали.

Его ружьё. Его вещь. Последнее, что осталось от него не в памяти, а в руках.

Сволочи.

Саша выскочил из дома и почти бегом помчался через деревню, не замечая, как холодный ветер хлещет его по лицу, а под ногами скрипят доски мостков.

Во дворе у старосты было слышно, как рубят дрова — ритмичный, размеренный стук, изредка прерываемый сухим треском раскалываемого полена.

Семен Ильич работал на заднем дворе, у поленницы. Уже в полумраке, в одной рубахе, с закатанными рукавами. Топор с хрустом входил в чурбак, сухие половинки падали в сторону, складываясь неровной горкой.

Когда Саша влетел во двор, староста поднял голову. Воткнул топор в колоду и оперся на топорище обеими руками — массивный, неподвижный, словно вросший в землю.

— Где ружьё? — с ходу бросил Саша, задыхаясь от бега и гнева.

Семён Ильич чуть прищурился, неторопливо окинул его взглядом.

— Какое ещё ружьё?

— Моё. Захарово. Вы его сразу утащили.

Староста смотрел на него спокойно и тяжело — так, будто взвешивал каждое слово, прежде чем сказать.

— Никто ничего не утаскивал.

— Врешь, — выдохнул Саша. — Вы только и ждали. Он умер — и вы сразу полезли в дом.

— Так положено, — жёстко ответил Семён Ильич. — Такие вещи идут на общий склад. Особенно когда в доме больше нет старшего.

— Это было не ваше! — голос Саши сорвался, зазвенел от обиды и ярости. — Вы не имели права!

Староста секунду помолчал, потом коротко сказал:

— Иди домой, Саша. Не сейчас.

Он отложил топор и шагнул ближе, собираясь просто выпроводить его со двора — без злобы, но твердо.

Саша дернулся и зло сбросил его руку с плеча.

— Ты и лечить его не хотел, да? Таблеток пожалел? Решил, что старик и так помрет, зачем тратить?

Лицо Семёна Ильича изменилось. До этого он ещё сдерживался. Теперь в его глазах блеснуло настоящее раздражение, а жилы на шее напряглись.