Соль и патроны

Глава 2

Саша понял это сразу — всем телом, как порой в лесу, еще до того, как оформится мысль, чувствуешь: рядом зверь. По тому, как все сжимается внутри, по ледяному холодку вдоль спины, по внезапной ясности: лишнее движение сейчас может стать последним.

Объяснить ничего не получится — ни сейчас, ни здесь.

С улицы уже бежали люди. Через несколько секунд двор заполнится, и на него посмотрят так же, как только что смотрела Женя: на мертвого старосту, ружье в его руках, кровь на руке и одежде. Колька, даже если и сумеет что-то сказать, сам толком не поймет, что произошло. Да и кто станет его слушать в такую минуту?

Сейчас его просто убьют.

Мысль была короткой, сухой, без паники — и оттого пугающей.

Саша разжал пальцы. Двустволка тяжело упала в пыль почти у самого крыльца. Он отступил на шаг, потом еще на один, резко развернулся и пошел не к калитке, а в сторону — за угол сарая. Сзади уже кричали — не ему, а друг другу: «В дом!», «Во двор!». Голоса сливались в глухой шум, похожий на журчание воды на перекате. Кто-то, может, и заметил его движение, но в ту секунду все смотрели не на него.

Он сорвался на бег.

Через чужие огороды, вдоль покосившихся заборов, между тёмными сараями, где пахло сырой землёй, куриным помётом и старым дымом. Левая рука горела от дроби — ткань на рукаве прилипла к ране. Воздуха не хватало, в груди резало, но он бежал ровно, не метался, как зверь, а быстро и молча — так, как учил Захар: «Если уходишь, уходи сразу, не суетись и не поднимай лишнего шума».

Та же изба, те же сени, та же дверь в комнату Захара — но все уже казалось другим. Саша влетел внутрь и закрыл за собой дверь, не задвинув засов. Если за ним придут, засов не поможет. А если не придут в ближайшие минуты, значит, ему повезло.

Он остановился посреди избы и заставил себя сделать два глубоких вдоха.

«В лес. Прямо сейчас, — пронеслось в голове. — Потом, когда всё утихнет, когда у людей в голове перестанут звучать этот крик и эта кровь, можно будет вернуться. Объяснить. Рассказать, как всё было. Или не возвращаться…».

Но сейчас — в лес.

Саша двигался быстро, почти не раздумывая. Как когда-то, собираясь с Захаром на долгую охоту, когда заранее знаешь, что лишнего не унесёшь, но и забытого не добудешь.

У лавки под стеной стоял мешок с охотничьими припасами — старый, потемневший, но крепкий. Саша всегда держал его наготове для долгих походов. Он схватил мешок, бросил его на стол и поспешно развязал.

Внутри лежали сухари, котелок, фляга, нож, огниво, бинты, портянки и чистая рубаха. Спальник уже был закреплен снаружи: старый, довоенный, с заплатками. Он привычно проверил крепления и принялся укладывать вещи.

Под полкой нашлась жестяная банка с патронами — немного, десятка два, может, чуть меньше. Саша на мгновение задумался: брать или нет? Но тут же махнул рукой, высыпал патроны на ладонь и сунул в карман. «Все пригодится, — мелькнуло в голове. — Даже если стрелять будет нечем, их всегда можно обменять на еду. В этом мире пули порой сытнее сухарей».

Только у двери он вспомнил про руку. Кровь уже почти не шла, но рукав слипся, а ладонь начала неметь. Саша стянул куртку, зубами разорвал рубашку на полосы и кое-как перевязал предплечье поверх старой ткани. От этого боль только усилилась — резкая, злая, как будто кто-то снова ткнул в кожу раскаленным гвоздем. Он коротко выдохнул сквозь зубы, натянул куртку обратно и схватил второй мешок.

И тут я вспомнил ещё кое о чём — о тайнике.

Захар когда-то показал ему это место и провел по маршруту, чтобы Саша запомнил ориентиры. Два кривых сосновых ствола на пригорке, камень между ними, старая береза с наростом пониже. Все просто, неприметно, но если знать, куда смотреть, ошибиться невозможно.

«Не храни все важное в одном месте», — сказал тогда Захар.

Саша уже был у двери, когда его по-настоящему осенило: дом — первое место, куда полезут. Не сегодня ночью, так утром. И если у Захара что-то и осталось, то только там.

Он уже шагнул в сени, но вдруг остановился.

В доме стояла гнетущая тишина. Только снаружи доносились крики, хлопали двери, кто-то звал кого-то по имени. А здесь тишина была плотной, почти осязаемой — она обволакивала, давила на плечи, заставляя невольно задерживать дыхание.

Саша медленно обернулся. Дед лежал там, в комнате, куда он сейчас не решался зайти. Лежал и уже ничего не мог сказать — ни о том, как правильно поступить, ни о том, куда идти, ни о том, как теперь жить. Его ещё похоронят — может, завтра, может, послезавтра. А Саша, может, уже не успеет вернуться. А может, и вовсе не вернётся…

Он постоял, не зная, что сказать. Что говорят тому, кто заменил тебе деда? Кто учил ходить, стрелять, выживать — кто был рядом, когда родных уже не было? Слов не находилось.

Потом глухо, почти шёпотом, чтобы никто снаружи не услышал, произнёс:

— Ты прости меня, дед.

Слова прозвучали неловко, чужеродно. Саша сглотнул и добавил быстрее, словно боялся не договорить:

— Я, кажется, натворил глупостей. И за это тоже прости.

Он помолчал, глядя в темноту дверного проёма. Хотел сказать что-то ещё — какое-то правильное, весомое слово, — но ничего не приходило на ум. Ни мудрого, ни красивого.

— Ладно… Прощай.

И сразу вышел, почти выбежал — как будто, если задержится ещё на секунду, уже не сможет уйти.

Выскочив во двор, Саша огляделся. В деревне поднимался шум, но не здесь. Люди стекались к дому старосты. Оттуда доносились крики — уже не такие, как поначалу: скомканные, тяжелые, с матом, с испугом, с чужими вопросами. Сюда пока никто не шел.

Пригнувшись, Саша направился к огородам, а потом — к лесу.

До тайника было недалеко — минут пятнадцать, если идти спокойно и прямо. Но сейчас спокойно идти не получалось. Он все время прислушивался: не лают ли собаки, не хрустнет ли ветка под его ногой, не окликнут ли его по имени в темноте.

Саша знал этот лес как свои пять пальцев — каждую тропинку, каждый поворот. Но сейчас он шёл как по чужой земле. Шаг за шагом, прислушиваясь к каждому звуку. Хруст сухой ветки под ногой отдавался в ушах раскатом грома, а тишина вокруг словно сгущалась, выжидая. Казалось, сам лес затаил дыхание и только и ждёт момента, чтобы выдать его преследователям.

Пригорок он нашел не сразу. Дважды сворачивал не туда, один раз вышел к поваленной ели и понял, что свернул слишком влево. Рука дергалась и мешала, пальцы плохо слушались. От спешки все вокруг сливалось в одно пятно: деревья, мох, низкий кустарник, темные пятна земли. Только на третий раз он увидел все сразу — и две сосны, и камень, и березу с наростом.

Остановившись, Саша оперся ладонью о ствол и несколько секунд просто дышал, успокаиваясь.

Потом начал копать.

Лопату он не взял — даже не вспомнил о ней. Пришлось копать руками. Земля сверху была мягкой, но под ней оказались корни, сырые комья, камни. Под ногти сразу забилась грязь, а раненая рука горела так, что иногда темнело в глазах. Он копал и копал, отбрасывая землю в стороны, уже не думая ни о чем, кроме того, что ящик должен быть здесь. Должен. Иначе все зря.

В голове мелькнула еще одна мысль: там, наверное, консервы. Захар хранил их про запас. Саша не хотел их трогать — это была одна из тех вещей, которые годами лежат без дела не потому, что о них забыли, а потому, что на них не решаются. Но если придется — значит, придется. Потом, когда все уляжется, можно будет вернуть. Хотя бы часть.

Пальцы ударились обо что-то твердое.

Он замер, потом начал разгребать землю осторожнее. Сначала показался брезент, потом под ним что-то гладкое. Ящик был большой и тяжелый, сначала его обернули брезентом, потом полиэтиленовой пленкой. Саша, переводя дыхание, почему-то вспомнил, как когда-то долго пытался выговорить это слово и злился, что язык заплетается.

«Если бы Семён Ильич узнал, что Захар так расточительно использует старый ресурс, он бы ругался до хрипоты», — мелькнуло в голове.

И тут Сашу как будто что-то толкнуло изнутри:

Семён Ильич мёртв.

Он уже не будет ругаться.

От этой мысли ему стало так дурно, что он на секунду сел прямо в грязь и закрыл глаза. Перед ним тут же всплыли образы: лицо Жени, Колька на коленях, кровь на рубахе старосты. Саша резко выдохнул, заставил себя открыть глаза и сорвал обвязку с ящика.

Внутри все было уложено плотно и продуманно.

Сверху — несколько банок консервов, тяжелых, тусклых, с неразборчивыми надписями. Захар когда-то показывал их и усмехался:

— Такие нас с тобой переживут.

Ниже лежал большой рюкзак. Саша вытащил его — крепкий, добротный. Внутри — военная аптечка в жёстком чехле. Половина отделений пуста, но бинты, антисептик и жгут нашлись. Этого хватит. Он стиснул зубы: нужно обработать руку. Вспоминать, как от заражения умер сосед, не хотелось, но этот урок запомнился навсегда.

Рядом лежали бумаги: несколько тетрадей в клеенке, сложенная карта, еще какие-то листы. В темноте толком не разглядишь.

Потом пальцы наткнулись на что-то знакомое.

Тепловизор.

Тот самый, старый, который Саша давно не видел. Когда-то Захар возился с ним неделями, потом чинил еще и еще, а потом махнул рукой и сказал всем, что он окончательно умер. Но, оказывается, не умер. Просто переехал сюда. Тут же лежал большой аккумулятор и ручная динамо-машина.

Если теплак был жив, вещь считалась почти бесценной.

Дальше — патроны. Заводские, к которым Саша не привык: блестящие, аккуратные, будто только что со старого склада, — в промасленной бумаге, а сверху еще и в тряпочке. Две небольшие пачки. Он повертел одну в руках, не сразу поняв, зачем они Захару и для чего: для автомата? Для винтовки?

— И на кой черт тебе все это было… — пробормотал он в темноту.

Закрыл опустевший ящик и уже собрался поставить его на место в яме, как вдруг заметил: в яме, прямо под ящиком, что-то лежало. Свёрток. Плотно укутанный, спрятанный отдельно. Он осторожно отодвинул ящик в сторону, взял находку и принялся разворачивать брезент.

Винтовка.

Длинная, аккуратная, со скользящим затвором. Похожа на ту, что Захар когда-то выпросил в деревне для охоты, а потом тайком учил с ней обращаться Сашу в укромном месте у оврага. Только эта была новее, строже, собраннее. Каждая деталь на своем месте, металл блестит сдержанно, без ржавчины, слегка смазан маслом — видно, за ружьем тщательно ухаживали. И сохранилась она гораздо лучше всего остального в ящике.

Рядом лежал отдельный футляр. Саша открыл его — внутри оказался оптический прицел.

Он долго смотрел то на винтовку, то на прицел. Захар никогда о ней не рассказывал. Ни разу. Не показывал, даже намеком не давал понять, что у него есть что-то подобное. Значит, прятал не только от старосты, но и вообще ото всех.

И тогда Саша понял: оставлять ее здесь нельзя. Если схрон найдут — а после сегодняшнего могут начать искать все подряд, — такую вещь сразу заберут. И точно не вернут.

Он опустошил свой старый мешок и переложил все содержимое в новый рюкзак: теперь добро уместилось плотнее. Добавил несколько банок консервов. Взял все, что мог унести за раз. Остальное кое-как уложил обратно, засыпал сверху тем, что осталось, и уже не стал закапывать так тщательно, как раньше: на это не осталось ни сил, ни времени.

Когда он наконец поднялся на ноги, на спине у него висел увесистый рюкзак, а через плечо была перекинута винтовка. Он поудобнее перехватил лямки, проверил, надежно ли закреплена винтовка, и пошел дальше, вглубь леса.

Ему все казалось, что он ушел недостаточно далеко. Потом — что слишком далеко. Потом снова — что недостаточно.

Под ногами хрустели ветки, иногда шуршали листья. Несколько раз он останавливался, прислушиваясь, но слышал только себя: своё дыхание, тяжёлые шаги, глухой стук крови в ушах. Один раз ему показалось, что где-то далеко позади залаяла собака — или не собака, а лиса. Он не стал разбираться.

Мысли приходили рваными, короткими обрывками:

Женя.

Колька.

Лицо старосты, когда он еще стоял и, кажется, сам не понимал, что уже мертв.

Пустая стена в доме, где раньше висела «Бенелли».

Захарово «гляди».

А еще — упрямая, почти детская надежда, что если он переждет ночь в лесу, то к утру все станет не таким страшным и неправильным. Кто-нибудь вспомнит. Кто-нибудь расскажет, как все было на самом деле. Кто-нибудь не даст толпе совершить самое простое и самое глупое.

Но даже пока он об этом думал, он уже знал, что надеяться не на что.

Наконец он выбрал место между двумя елями — там земля была суше, а ветер дул выше. Сбросил рюкзаки, прислонил винтовку к стволу и какое-то время просто стоял, согнувшись и уперев руки в колени. Потом достал аптечку.

Внутри пахло чем-то старым, медицинским, почти забытым: спиртом, бинтами, лекарствами. Спирт, бинты, ампулы, ножницы, таблетки в жёстких блистерах, шприцы, жгут. Саша даже растерялся на секунду от того, сколько там было всего. Рану он промыл наспех, стиснув зубы так, что заболели челюсти, кончиком ножа вытащил из мяса мелкую дробь и как следует перевязал. Стало не легче, но чище. А значит, лучше.

После этого он расстелил спальник. Старый, тяжелый, довоенный, с множеством заплаток, он пах пылью, сыростью и чем-то домашним — так, что на мгновение перехватило дыхание.

Перед тем как лечь, Саша все-таки достал бумаги. Света почти не было — только серое небо между вершинами и тусклое пятно луны. Но кое-что разглядеть удалось.

Карта была старая, еще довоенная, с карандашными пометками Захара поверх печатных линий. Какие-то дороги были перечеркнуты, какие-то, наоборот, обведены жирным. Несколько названий Саша узнал — они звучали знакомо, как будто из прошлой жизни. На полях темнели короткие, скупые пометки: «чуж.», «фон», «обм.», «вода».

Бумаг оказалось несколько: аккуратно сложенные вместе вырванные листы. Первый — местный, с их родными местами: лесами, просёлочными дорогами, редкими живыми точками, которые Захар когда-то помечал для себя. Второй — гораздо масштабнее: старый лист на полстраны с городами, реками и дорогами. Названия на нём Саша помнил смутно — скорее по школьным урокам, чем по собственным путешествиям. По карте тянулась карандашная дорожка — неровная, с объездами, остановками и короткими пометками на полях.

Взгляд Саши скользнул по карте, зацепившись за карандашную линию. Сначала она казалась случайной, но чем дольше он вглядывался, тем яснее проступала логика маршрута: обходы, остановки, осторожные повороты. Направление определилось — юг, Краснодарский край. И только потом до него дошло: Захар собирался отправиться туда.

Был ещё третий лист — подробный, только с этого самого края. На нём оказалось много пометок, но все они были короткими, скупыми: крестики, кружочки, стрелки, обрывки слов. В полумраке они сливались в неразбериху. Саша вглядывался, разбирая по одной: «обход», «вода», «связь». Что-то совсем стёрлось, затёрлось пальцами до едва заметных штрихов — уже не разобрать.

И тут его словно ударило.

Захар рассказывал об этом еще в первые дни, когда связь местами работала. Тогда он успел поговорить с братом и даже услышать голоса детей. Они были где-то там, на юге, у моря.

Саша замер. Когда-то и его родители обещали свозить его на море — еще до войны, в той жизни, которая оборвалась без возврата. С тех пор само слово «море» стало чем-то далеким, почти нереальным, словно из сказки, которую когда-то читали на ночь.

Он снова посмотрел на карту. Юг. Краснодарский край. Пометки у побережья. Всё сходилось. Захар не просто так отметил этот путь — он собирался туда, к брату и детям. Мысль постепенно обретала форму и вес.

Саша ещё несколько секунд неподвижно сидел, глядя на карандашный контур, протянувшийся через полстраны. Линия на бумаге вдруг показалась ему границей между мирами: с одной стороны — привычная суровая реальность, с другой — место, где живут родные, звучат детские голоса и шумит море. Теперь это слово звучало почти так же дико, как «космос» или «метро» — обрывки из давно ушедшего мира.