Пациент ноль

Он отодвинул лист, встал, прошёлся по кухне. Три шага туда, три обратно — больше не позволяли размеры. В холодильнике гудел компрессор, ровно и успокаивающе. Кравцов остановился, посмотрел на свой левый локоть — там, под рукавом, пряталось уплотнение. Он потрогал его через ткань. На месте. Не болит. Не растёт. Просто есть.

Кравцов сел обратно, взял телефон. Набрал мамин номер.

Раиса Петровна взяла трубку на втором гудке — она всегда брала быстро, будто боялась, что абонент передумает.

— Мишенька! — Голос живой, тёплый, с той особой интонацией, которая бывает только у матерей, разговаривающих с единственным сыном. — Ты как? Давно не звонил. Я уж думала — забыл мать.

— Мам, я звонил две недели назад.

— Две недели — это давно, Миша. Для матери две недели — это вечность. Ты ешь нормально? Ты один? Ты не заболел?

— Мам, — Кравцов перебил, прежде как она успела разогнаться. — У меня вопрос. Простой. Я в детстве не лежал в больнице?

Пауза. Не та, короткая, когда человек собирает слова, а длинная, когда человек вспоминает.

— В больнице? — переспросила Раиса Петровна. — Нет, Миша, не лежал. Ты здоровый был, слава богу. Ветрянкой болел — дома. ОРВИ — дома. Прививки — в поликлинике, но это не больница. А что?

— Никаких стационаров? Ни одной ночи?

— Ни одной. Ну, разве что... — она замялась, — сотрясение, когда ты в школе подрался. Но ты тогда полдня пробыл, не ночь. Тебя осмотрели, сделали рентген, отпустили. Я с тобой была.

— А капельницы? Мне когда-нибудь ставили капельницу?

— Капельницу? — Раиса Петровна удивилась. — Нет. Тебе? Никогда. Миша, что случилось? Ты болен?

— Нет, мам. Я просто проверяю.

— Проверяешь? Что проверяешь? Миша, ты меня пугаешь. Что значит — проверяешь? У тебя что-то с головой?

— Нет, мам. Всё нормально. Не волнуйся.

— Я мать, Миша. Я не могу не волноваться. Это моя работа.

Кравцов помолчал. Мать — единственный человек, с которым он не мог говорить коротко. Не потому что она не понимала, а потому что каждое его слово она разворачивала, как свёрток, ища внутри то, чего там не было.

— Мам, я серьёзно. Просто уточняю медицинскую историю. Для себя. Я здоров.

— Ты не звучишь как здоровый, — сказала она с тем материнским радаром, который не берёт ни расстояний, ни времени. — Ты звучишь как человек, который чего-то не договаривает.

— Мам. Всё хорошо. Я позвоню на следующей неделе.

— Обещай.

— Обещаю.

Он повесил трубку. Сел. Посмотрел на лист с медицинским списком. Подтверждено: не было. Ни маминой памятью, ни его собственной. Ни одной капельницы, ни одного монитора, ни одной бледно-зелёной палаты. Спецификация полная, и в ней нет ни одной детали, которая объяснила бы то, что он переживает.

Значит, источник — не в его прошлом.

В понедельник Кравцов отпросился с работы на два часа. Сорокин посмотрел на него поверх очков — впервые за все годы Кравцов просил отгул. Не на день, не на полдня — на два часа. Сорокин хотел что-то спросить, но Кравцов уже вышел из кабинета.

Районная поликлиника 47 — на Бухарестской, десять минут пешком. Кравцов взял талон к терапевту в окне регистратуры. Очередь — сорок минут. Он сидел на скамье в коридоре, среди бабушек с пакетами и молодых мам с детьми, и единственный, кто не кашлял, не стонал и не разговаривал по телефону. Ждал.

Кабинет 204. Людмила Фёдоровна Дроздова, терапевт. Женщина под пятьдесят, коротко стриженная, в очках на цепочке, с лицом, на котором усталость отпечаталась так глубоко, что стала частью черт. Она работала в этой поликлинике двадцать лет и виделала всё: от симулянтов до онкологии. Она смотрела на пациентов с тем профессиональным равнодушием, которое врачи надевают, как перчатки, — чтобы не сойти с ума от чужой боли.

— По какому вопросу? — спросила она, не поднимая глаз от монитора.

— У меня… — Кравцов замялся. Он не знал, как сказать. Не потому что стеснялся — а потому что не имел слов. Он никогда не описывал то, что чувствует. Не было нужды. Теперь — была.

— Я слышу звуки, — сказал он.

Дроздова подняла глаза.

— Какие звуки?

— Ночью. Когда лежу. Писк монитора. Голоса. Женский, мужской. Они говорят: «пульс сорок восемь», «сатурация восемьдесят девять». Такого рода.

Дроздова сняла очки, протёрла их краем халата, надела обратно. Жест, который у неё, видимо, означал «внимательно слушаю».

— Голоса. Как во сне или наяву?

— Наяву. Я не сплю. Я лежу, и они приходят. Иногда — запах. Антисептик, спиртовой. И образы. Я вижу палату. Не нашу больницу — другую. Стены бледно-зелёные, светильники круглые, мониторы. Я лежу на спине, у меня в руке игла от капельницы.

— Вы когда-нибудь лежали в больнице? С капельницей?

— Нет. Я проверил. Никогда.

Дроздова посмотрела на него — не с недоверием, а с тем выражением, которое означает «я уже слышала такое, и обычно это кончается направлением к неврологу».

— Ещё что-нибудь? Физические ощущения?

— Да. Холод в вене. Давление на плечо — как манжета тонометра. Иногда — пот, как при лихорадке. И… — он помедлил. — У меня уплотнение. На левом предплечье. Маленькое, с рисовое зерно. Не болит.

Дроздова жестом попросила его показать. Кравцов закатал рукав, протянул руку. Она пощупала — быстро, уверенно, как щупают все терапевты: указательным и средним пальцами, слегка надавливая.

— Жировик, — сказала она. — Липома. Безболезненная, подвижная. Это не страшно, к хирургу, если беспокоит. Но голоса и запахи — это другое. Это к неврологу.

Она написала направление. Кравцов смотрел, как её рука выводит знакомые строчки: «Жалобы на слуховые и обонятельные галлюцинации, ночного характера. Направление к неврологу. ЭЭГ».

— Это не галлюцинации, — сказал он.

Дроздова подняла бровь.

— Я не могу поставить диагноз за две минуты, — сказала она ровно. — Но то, что вы описываете — слуховые, обонятельные и зрительные ощущения, которые возникают без внешнего стимула, — в моей практике называются галлюцинациями. Это не значит, что вы сумасшедший. Это значит, что нужно разобраться. Сначала — невролог. Потом — ЭЭГ. Если всё чисто — МРТ.

— Я хочу МРТ.

— МРТ — по показаниям. Сначала ЭЭГ.

— Я понимаю. Но я хочу МРТ.

Дроздова вздохнула. Она видела таких пациентов — вежливых, настойчивых, спокойных. Они не кричали, не требовали, не угрожали. Они просто стояли на своём, как скала, о которую бьётся волна.

— Хорошо, — она написала ещё одно направление. — Невролог, ЭЭГ, МРТ. Но МРТ — по очереди. Запись через…

— Сколько?

— Три недели. Иногда — четыре.

Кравцов взял направления, сложил, убрал в карман. Поблагодарил. Вышел. В коридоре — та же очередь, те же бабушки, те же дети. Он прошёл мимо, и никто не посмотрел на него, и он не посмотрел ни на кого. Один человек среди людей, который слышит то, чего нет. Или есть — но не здесь.

Невролога он прошёл через два дня. Кабинет 308, мужчина лет сорока, худой, бородатый, с глазами, которые смотрели сквозь пациента, как рентген — не видя, а сканируя. Кравцов рассказывал — он повторил то же, что Дроздовой. Невролог слушал, кивал, стучал молоточком, проверял рефлексы, смотрел в глаза фонариком, просил закрыть глаза и дотронуться до носа указательным пальцем. Всё — в пределах нормы.

— Неврологический статус — без патологий, — сказал он, записывая. — Рефлексы симметричные, координация сохранена, черепные нервы — норма. ЭЭГ назначена?

— Да. Послезавтра.

— Хорошо. После ЭЭГ — ко мне. Если ЭЭГ чистая — будем думать дальше.

— Мне нужно МРТ, — сказал Кравцов.

— МРТ — после ЭЭГ. По показаниям.

Те же слова. Та же очередь. Та же система, которая работает так, как работает: медленно, по шагам, не пропуская ни одного. Кравцов не спорил. Он знал, что спорить с системой — как спорить с погодой. Бесполезно и утомительно. Он ждал.

ЭЭГ прошла в четверг. Кравцов сидел в кресле, с электродами на голове, с закрытыми глазами, и выполнял команды лаборантки: «откройте глаза, закройте, не двигайтесь, дышите глубже». Двадцать минут. Он лежал спокойно, и в голове у него было пусто — та самая пустота, которую он ценил. Никаких звуков, никаких образов. Только гул аппарата и голос лаборантки.

Результат — через день. Заключение: «ЭЭГ — без существенных изменений. Биоэлектрическая активность мозга в пределах возрастной нормы. Очаговой и пароксизмальной активности не выявлено».

Норма. Всё — норма. Кравцов держал лист с заключением и не знал, злиться ему или радоваться. Норма — значит, нет опухоли, нет эпилепсии, нет явного повреждения мозга. Норма — значит, никто не знает, что с ним происходит. Норма — значит, он один.

Невролог посмотрел заключение, кивнул: «Чисто. МРТ я вам выпишу, но запись — через три недели, как и говорили. Пока — наблюдение. Если что-то изменится — обращайтесь».

Три недели. Кравцов сложил направление в карман, рядом с остальными бумагами, и вышел из поликлиники. Был серый октябрьский день, мелкий дождь, ветер с Невы. Люди шли, подняв воротники, опустив головы. Кравцов стоял на крыльце и смотрел на них, и думал: каждый из них идёт куда-то, к кому-то, зачем-то. У каждого — своя траектория, своя точка на карте, своя палата, в которой он лежит. Только они об этом не знают. А он — знает. Или не знает, но слышит.

В ту ночь всё изменилось.

Кравцов лёг в два. Не потому что устал — потому что ждал. Он ждал с тем странным, незнакомым терпением, которое появилось у него в последние недели, как новая мышца, о существовании которой он не подозревал. Лежал на левом боку — всегда левом, потому что вспышки приходили только так. Блокнот и ручка — на тумбочке. Часы — перед глазами. 2:03. 2:14. 2:28. 2:35.

2:41.

Писк.

Но не тот, что раньше. Не просто писк — целый звуковой мир. Монитор, ровный, как метроном, и к нему — новый звук: шипение. Воздух через трубку. Кислород. Рядом — ровный, низкий гул аппаратуры, не нашего, не знакомого, как генератор на частоте, которую Кравцов не мог определить.

И запах. Резкий, мгновенный, плотный. Не спирт — что-то другое. Что-то среднее между антисептиком и озоном, как после грозы в больничном коридоре. Запах заполнил комнату за секунду, и Кравцов понял: это не воспоминание, потому что воспоминание не пахнет так сильно. Память о запахе — это тень, а это — сам запах, живой, присутствующий,实实在在. Здесь. Сейчас.

Он не открыл глаза. Зачем? То, что он видел, было не снаружи.

Палата. Та же — бледно-зелёные стены, круглые светильники, монитор с кардиограммой. Но теперь — больше деталей. Он видел потолок: не белый, а сероватый, с лёгким свечением, как будто свет шёл из самого материала, а не из ламп. Стены — гладкие, без швов, без углов, как будто вылитые из одного куска. И запах — от стен. Они пахли тем самым — озоном и антисептиком, как живой материал, который дышит.

Он лежал на спине. Руки — вдоль тела. Левая — примотана к доске, игла в вене, трубка вверх, к прозрачному пакету с жидкостью. Но теперь он чувствовал и правую руку — на ней тоже что-то было, не игла, а что-то плоское, холодное, с проводами. Электроды? Не те, что на ЭЭГ — другие, тоньше, плотнее.

И тело. Он чувствовал тело — не своё, но чужое, и одновременно своё. Холод в левой руке — от капельницы, жидкость шла комнатной температуры, и вена ноющего холода поднималась от запястья к локтю, к плечу. Давление на правое плечо — манжета тонометра, плотная, сдавливающая, накачанная. И чьи-то руки — на груди. Не тяжёлые, аккуратные. Поправляли что-то — провода, электроды, ткань. Прикосновение профессиональное, безличное, как у медсестры, которая делает это в тысячный раз и уже не думает, а просто делает.

И голос.

Мужской. Молодой. Тихий — но не далёкий, а близкий, как будто говорящий стоял рядом, у самого уха. Слова — на незнакомом языке. Не английский — Кравцов знал английский, технический, но достаточно, чтобы отличить. Не немецкий — он слышал немецкий в фильмах, этот звучал иначе. Не финский, не шведский, не эстонский — он жил в Петербурге и различал северные языки хотя бы по ритму. Этот — другой. Ритм — ровный, как у медицинской речи: фразы короткие, с паузами, как команды. Интонация — спокойная, профессиональная. Врач говорит медсестре. Голос не напряжён — значит, кризис миновал. Или его нет. Просто — routine. Обход. Проверка.

Кравцов не понимал ни слова. Но понимал — интонацией, темпом, тоном: всё под контролем. Кто бы это ни говорил — он знал, что делает.

Вспышка длилась. Не секунды, не минуты — полторы минуты. Девяносто секунд, каждый из которых Кравцов проживал с той ясностью, которая бывает только в реальности. Во сне нет ясности — сон мутный, расплывчатый, с провалами. Это было — как бодрствование. Только не его.

Он чувствовал холод в вене. Давление манжеты. Чужие руки на груди. Запах стен. Шипение кислорода. Писк монитора. Голос. Всё одновременно, всё — реально, всё — не его.

И вдруг — новая деталь. Та, которой не было раньше. На экране монитора, рядом с кардиограммой, — цифры. Не наши. Те же угловатые знаки, что и на табличке двери, но среди них — одно, которое он узнал. «48». Пульс 48. Та же цифра, что и в первом голосе. «Пульс 48». Число — универсальное, оно одинаково на любом языке. 48 ударов в минуту. Низкий пульс. Брадикардия. Для человека — низкий. Для того, чьё тело он чувствовал, — может, норма.

Вспышка оборвалась. Не постепенно, как раньше, а резко — как будто выключили. Тишина. Темнота. Его комната, его кровать, его левый бок. Пот на спине, на лбу, под мышками. Сердце — колотится, быстро, слишком быстро для человека, который лежит. Кравцов сел. Включил свет. 2:43. Полторы минуты. Девяносто секунд из чужой жизни.

Он встал, прошёл на кухню, включил свет, сел на единственный стул. Запах — исчез. Не сразу — постепенно, как туман, который рассеивается. Но ощущение — осталось. Холод в вене, давление на плечо, руки на груди. Тело помнило то, чего не было.

Кравцов посмотрел на свои руки. Обе — его. Пять пальцев на каждой. Кожа — обычная, розоватая, с лёгким загаром от сентябрьского солнца, которого уже не было. Вены — под кожей, синеватые, обычные. Никакой иглы. Никакой капельницы. Никакого бинта.

Он налил воды из-под крана, выпил. Вода — холодная, петербургская, с лёгким привкусом железа. Реальная. Его. Здесь.

Кравцов поставил стакан, посмотрел на часы. 2:51. За окном — тёмный двор, тёмные окна, редкий фонарь. Тишина. Городская — та, в которой шум вокруг, а ты его не слышишь. Только сейчас он слышал. Слышал то, чего не было — в его квартире, в его городе, в его жизни.

Он достал блокнот, открыл на новой странице, написал:

«29.10, 2:41–2:43. 90 сек. Палата: стены светятся, запах озон+антисептик. Капельница в левую вену. Электроды на правой руке. Манжета на правом плече. Чужие руки на груди. Голос — мужской, молодой, незнакомый язык. Спокойный тон. Цифры на мониторе — не наши, но 48 — пульс. Ощущения: холод в вене, давление на плечо, пот. Реальность — полная, как бодрствование».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.