2245

Пролог.

— Капитан! — в голосе вахтенного пилота Радослав чувствовал заметное напряжение, — до объекта три тысячи! Продолжаем сближаться?

Радослав Велимиров, капитан корабля, выжидал, пальцы его левой руки слегка сжали край панели управления. Три тысячи километров. Можно сказать, историческое событие. Ни один из «других» никогда не позволял патрульным кораблям подойти так близко. Обычно они исчезали задолго до этого, растворяясь в тех самых золотистых вспышках, которые люди так поэтично называли «темпоральными окнами». Но не этот. Этот словно ждал их, играя с ними.

Уже более двухсот лет прошло, как человеческая цивилизация договорилась с существующей в солнечной системе цивилизацией из параллельного мира (Ануннаки), которую раньше люди называли богами, о том, что людям разрешено осваивать космос. Но эти объекты… они «другие». Они из дальнего космоса, они проявляют агрессию, не идут на контакт ни с людьми, ни с даже с Ануннаками. Они представляют опасность, поэтому и существует межпланетный патруль, один из кораблей которого ведет Радослав Велимиров.

«Они сами готовят захват», — промелькнула мысль, но капитан тут же её отбросил, у него была своя инструкция и приказ на случай подобного развития событий.

— Держи курс, — наконец рявкнул Радослав, следя за тем, как голографический дисплей перед ним пульсирует тревожным оранжевым, — но снижаем скорость на двадцать процентов. И... приготовьте экстренные протоколы, — он не уточнил, какие именно. Каждый в рубке знал, что это значит: криостазитовые двигатели должны быть готовы к мгновенному прыжку, а все системы жизнеобеспечения — к полной изоляции.

— Капитан... Если он сейчас сгенерирует свой «темпорал», то мы окажемся то же... в этом окне... такого... нет ни в одном экстренном протоколе! — в голосе вахтенного пилота сквозила заметная нервозность, — опасно...

Радослав ответил не сразу. Его пальцы скользнули к скрытому переключателю под панелью управления — тому самому, что активировал протокол «Антей». Инструкция, которую он получил лично от командующего флотом в запечатанном контейнере: «При возможности сблизиться попытаться провести захват» — звучало так просто на бумаге. Но ни один учебник, ни одна симуляция не готовили его к этому решению. Опасность? Да. Но и возможность — первая за двести лет....

— Группа захвата! — голос капитана звучал железом в переговорной системе, — активировать ловушки! Моренис! Форсировать сближение!

Патрульный корабль вздрогнул, как живое существо, когда криостазитовые двигатели перешли в режим форсажа. Низкочастотный гул заполнил рубку, а экраны на мгновение потемнели от перегрузки. Радослав почувствовал, как его вдавливает в кресло — будто невидимая рука прижала его к спинке, даже противоперегрузочная капсула не давала полного эффекта. На главном дисплее расстояние до объекта начало стремительно сокращаться: 2800... 2500... 2200... Ловушки — сети из квантовых нитей, способные на секунду парализовать кого угодно в этом мире, даже «другого» (наверно, этого еще никто не проверял на практике) — уже развернулись, готовые к выстрелу. 2000, 1800…

Внезапно объект перед ними резко изменил форму. Он больше не был просто темной фигурой на экране — теперь это был идеальный серебристый шар, который медленно развернулся к ним одной стороной. Там, где должна была быть поверхность, вдруг появилось что-то вроде глаза — огромного, без век, сверкающего словно ртуть. Радослав почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от страха, а от какого-то первобытного ужаса перед тем, что явно не принадлежало этому миру.

— Три секунды до контакта! — прокричал кто-то сзади, но Радослав уже не слушал. Он видел, как золотистое свечение начало окутывать их корабль — но не как обычно, снаружи, а прямо внутри рубки, выходя из стен, из панелей управления, даже из его собственных рук. В голове вдруг раздался чужой голос, не звук, а скорее мысль, которая звучала одновременно на всех языках Земли:

«Они разве не предупредили вас? Как забавно...»

Захваты сработали, как положено — квантовые нити пронзили серебристый шар, но вместо того, чтобы парализовать его, они просто... исчезли. А потом начал исчезать сам корабль. Радослав видел, как его руки стали прозрачными, как приборная панель растворилась в золотистом тумане. Последнее, что он успел заметить перед тем, как исчезло все, даже его сознание — это то, как глаз объекта сузился в подобие улыбки.

Глава первая.

Тьма. Глубокая, полная, беззвучная. Сознание вернулось к Радославу как вспышка — внезапно и болезненно. Он лежал на чем-то твердом, неровном, явно не на палубе своего корабля. Воздух был другим: густым, с запахом травы, сгоревшего топлива и чего-то еще, что он никак не мог идентифицировать, натренированная память отказывалась помогать. Импланты. Импланты, призванные анализировать и помогать в любой ситуации, молчали, как будто их никогда не было.

Веки тяжелые, невозможно открыть глаз, но сквозь веки чувствовался свет. И поток тепла. «Ультрафиолет?» — подумал он смущенно. Нет, слишком мягкий для ультрафиолета, который он знал. Внутренний сканер на сетчатке пытался включиться, но вместо цифр выдавал только хаотичные вспышки. Его противоперегрузочная капсула? Она должна была защитить не только от перегрузки, но и от любого излучения. Где он? Ощущение было похоже на солнечный свет, такой же, как на земле, но... он же... до земли 4,459 миллиарда километров... он это помнил. Или больше?

Память? С памятью было все в порядке, он помнил все: 2245 год. Космос. Орбита Нептуна. Он — капитан межпланетного корабля, Радослав Велимиров, ведет свой межпланетник заданным курсом. Их межпланетник патрульный, ведет наблюдение за объектом, двигаясь за ним параллельным курсом на расстоянии трех тысяч километров.

«Темпоральное окно»… это так условно называют ученые то золотистое свечение, в котором исчезает «другой», на самом деле, никто не знает, что это. Просто, иногда удается заметить, что после исчезновения «другой» иногда оказывается там, где он был несколько часов, или дней назад. Поэтому и предполагают, что золотистое свечение это темпоральное окно. Только предполагают. Это он то же помнил.

Радослав открыл глаза, медленно, словно боясь реальности, ощущая каждую секунду. Он лежал на спине, а над ним простиралось небо. Не черное космическое, не усыпанное звездами — а глубокое синее, с редкими облаками, словно выбеленными кистью художника. И солнцем. Настоящим солнцем, желтым и теплым. Оно висело высоко, не слепило, но свет его был плотным, осязаемым, как мед. Радослав моргнул — и тогда заметил: солнце было чуть больше, чем должно быть. Или он находился ближе к нему? Но это невозможно. В Солнечной системе такого места просто нет… Или есть?

Тело почти не слушалось. Он поднял руку — движение далось с трудом, будто мышцы забыли, как работать, — и коснулся лица. Скафандра не было… шлем... его не было то же. Он чувствовал кожей ветер. Ветер! Теплый, чуть влажный, пахнущий чем-то сладковатым и металлическим одновременно. Где его корабль? Где команда? Где...

Радослав сел резко, слишком резко — голова закружилась, и он чуть не потерял сознание. Тело протестовало, но глаза уже фиксировали детали: он лежал на неровной поверхности, заросшей жесткими стеблями с колючими шипами. Бурьян? Почти как на земле... Но земля была далеко. Очень далеко. Он посмотрел вниз — его скафандр исчез. Остались только стандартные серые трусы противоперегрузочного модуля, плотно облегающие бедра. На коже — следы от колючек, тонкие красные полосы, будто кто-то провел по нему раскаленной иглой. Голова кружилась и ему пришлось сделать невероятное усилие, чтобы удержаться и вновь не упасть на спину.

Где-то в стороне раздался звук — металлический, резкий, не природный. Радослав инстинктивно замер. Это не космический гул двигателей, не щелчки приборов, а что-то... механическое. Грохот. Как будто древняя, тяжелая машина проехала по камням. Он медленно поднялся на колени, ощущая, как земля (земля?!) под ним мягко прогибается. Не песок, не металл палубы — именно земля. Трава. Даже запах... знакомый и чужой одновременно. Где-то вдали, за холмом, поднимался дым. Темный, густой, как после взрыва. Но не криостазитового двигателя — чего-то более примитивного.

Он попытался встать на ноги, — и тут же рухнул на спину. Голова кружилась, будто его раскрутили в центрифуге без подготовки. Зрение плыло: то расплывчатые пятна, то резкие вспышки, как будто мозг не мог решить, что ему показывать. В ушах звенело — не от перегрузки, а от... тишины. Той самой, которой не бывает в космосе. Ни гула систем, ни щелчков переговорных устройств. Только ветер, шевелящий траву. И тот странный металлический грохот, повторяющийся через определенные промежутки. Как будто... молотком барабанили по наковальне. Или работал какой-то крайне несовершенный механизм.

Радослав застонал, перекатившись на бок. Где-то внизу, под ребрами, ныло — будто кто-то вогнал туда тупой нож. Он коснулся пальцами — никакой крови, но кожа была горячей, почти обожженной.

«Воздействие темпорального окна?» — промелькнула мысль. — «Но тогда почему он жив? Почему вообще что-то чувствует? Его должно было разорвать на атомы, или...»

Он снова попытался подняться — и снова рухнул. В этот раз боль была острее, словно внутри него что-то живое и злое скреблось когтями. Вдруг он понял: это не физическая боль. Это было что-то глубже, почти... метафизическое. Как будто его тело, привыкшее к стандартной атмосфере корабля, созданной для выживания в холодном вакууме космоса, отказывалось принимать эту планету — её сила тяжести, её воздух, её солнце.

Внезапно тень скользнула по его лицу, закрыв на мгновение свет. Радослав зажмурился, ожидая нового удара боли, но вместо этого услышал мягкий вдох — почти испуганный. Женский голос, низкий и слегка дрожащий:

— Вам... плохо?

Радослав заставил себя поднять голову. Над ним стояла фигура в непривычном одеянии. Женщина. Её лицо было человеческим — слишком человеческим, чтобы быть правдой. Никаких признаков генной модификации или кибернетики, только широко поставленные серые глаза и длинные, светлые волосы, которые она придерживала рукой, чтобы они не падали на её лицо.

— Вы...Вам... нужна помощь? — она повторила медленнее, но все так же неуверенно. В её голосе было что-то странное — акцент, который Радослав не мог идентифицировать. Не англофон, не славянояз. Ничего из того, что он знал. Она протянула руку — настоящую, живую, без следов нейроимплантов или защитных покрытий, без каких-либо интробраслетов на запястьях.

Радослав попытался ответить, но все, что он смог, это бессвязно прохрипеть: горло сковал спазм. Воздух, который он вдохнул, обжег легкие — слишком насыщенный кислородом, слишком... первобытный. Он закашлялся, чувствуя, как женщина отшатнулась, её пальцы сжались в кулак. На её лице мелькнуло что-то между страхом и любопытством.

— Вы... не местный? — она спросила так, будто «не местные» здесь говорили на другом языке. Её слова звучали архаично, с округлыми гласными и мягкими согласными, как в старых записях начала века. Она носила странную одежду — эластичные плотные чёрные брюки и темно-зеленую рубашку из какого-то тонкого материала. Никакого защитного поля, никаких датчиков. Просто ткань.

Радослав медленно поднял руку, ощущая, как каждый сустав сопротивляется. Его пальцы дрожали, когда он попытался показать на себя, затем на небо.

— Где... мой... корабль? — голос звучал хрипло, будто его горло было заполнено песком. Слова выходили неестественно, как будто он говорил на языке, который знал лишь теоретически. Он понял это сразу — она почти не понимала. Её брови сдвинулись, губы приоткрылись, но в глазах читалось только непонимание.

— Вы — не русский? — она повторила, но уже с другой интонацией, как будто спрашивала не о национальности, а о происхождении. В её глазах промелькнуло что-то, что Радослав не смог прочитать — возможно, догадка. Или страх. Она сделала шаг назад, сжимая пальцами край рубашки. Ветер поднял её волосы, открыв тонкие серебряные серьги в форме струящихся нитей. Никаких нейрочипов. Никаких индикаторов. Просто украшения.

Русский он знал. Это была первая мысль, пронзившая туман в его голове. Не английский, не франко-китайский гибрид межпланетного жаргона — чистый, архаичный русский, каким говорили его предки два века назад. Она использовала слова, которые он слышал только в исторических записях: «местный», «помощь», даже это «плохо» звучало неестественно правильно. Как будто она... не знала других вариантов.

— Русский, — хрипло подтвердил он, наблюдая, как её глаза расширяются. Она медленно опустилась на корточки, держа дистанцию, но уже без прежнего страха. В её движениях была странная грация, будто она привыкла к большей силе тяжести. Её рука протянулась к его плечу, пальцы коснулись кожи — теплые, живые, без какого-либо защитного слоя.

— Вы... обожглись? — её голос дрогнул, когда она увидела красные полосы на его руках, — Солнце сегодня жесткое… И вы без рубашки...

Радослав перевел взгляд на свое тело — бледное, с непривычно четкими тенями под мышцами. Почти незаметные следы имплантов, только тонкие шрамы от тренировок в невесомости. Даже татуировка флота — три синих кольца вокруг предплечья — выглядела странно яркой под этим желтым светом. Он попытался встать, опираясь на локоть, но земля внезапно накренилась под ним. Девушка вскрикнула и схватила его за плечи, удерживая от падения. Её пальцы впились в кожу — слишком горячие, слишком… настоящие.

— Подождите, не двигайтесь так резко! — её голос звучал теперь с неподдельной тревогой. Она огляделась по сторонам, словно искала кого-то, кто мог бы помочь, — вы... упали с неба? Здесь был какой-то взрыв за холмом... Туда милиция помчалась, пожарные...

Радослав почувствовал, как в его горле пересохло. Милиция? Пожарные? Эти слова словно пришли из музея истории. Он попытался сфокусироваться на её лице — на тонких морщинках у глаз, на легком блеске помады на губах. Настоящей помады, не наногенератора цвета. Её дыхание пахло мятой и чем-то сладким, возможно, конфетой. Такие детали не подделать.

— Какой сейчас год? — его собственный голос прозвучал хрипло, неестественно. Девушка отпрянула, её пальцы разжались. В глазах мелькнуло недоверие, но не страх — скорее растерянность.

— Две тысячи первый... — она ответила медленно, словно проверяя, не сошла ли с ума она сама, — июнь... — добавила, когда он не отреагировал. Её пальцы сжали край рубашки в тугой узелок. — А вы... как будто с луны... — в её голосе внезапно дрогнула неуверенная усмешка, но глаза оставались серьезными и немного испуганными.

Радослав почувствовал, как его желудок превратился в ледяной ком. 2001 год. До первого контакта с Ануннаками еще 37 лет. До изобретения криостазита — больше века. До его собственного рождения — два с половиной столетия. Его рука автоматически потянулась к запястью — там, где должен быть встроенный хронограф, но кожа была пустой, гладкой. Только пульс, бешено колотящийся под пальцами.

Кристина — так она представилась, когда он не ответил — осторожно присела рядом, подтянув колени к груди. Её глаза, серо-голубые, как земное небо перед грозой, изучали его с научным любопытством, смешанным с тревогой.

— Вы точно не из Самары, — прошептала она, обводя взглядом его плечи — слишком широкие для обычного человека, с рельефом, который давали только годы тренировок в условиях переменной гравитации.

Радослав медленно сжал кулак, ощущая, как песок скрипит между пальцами. Настоящий песок. Настоящая Земля. Он видел её только в симуляциях — перегретую, перенаселенную, задыхающуюся в преддверии Первого Контакта. Но эта... пахла полынью и нагретым асфальтом. Вдали, за холмами, высились коробки домов — не вертикальные мегаполисы, а приземистые, с облупленной штукатуркой. Над одним из них чернел дым — видимо, тот самый, что она назвала «взрывом».

— Вы военный? — Кристина кивнула на его предплечье, где синели три кольца. Её прикосновение оставило на коже горячий след. — Это... секретно? — она добавила шепотом, подтягиваясь ближе. В её глазах читался уже не страх, а возбуждение, как у ребенка, нашедшего запретную игрушку.

Радослав закусил губу. Его язык нашел знакомый бугорок — крошечный имплант, вживленный под кожу. Стандартный протокол пространственно-временных аномалий: если оказался «не там», активируй блокировку. Но нажатие не вызвало ожидаемого щелчка в мозгу. Только боль, резкая и глубокая, как будто кто-то стукнул по зубам.

— Я... — он закашлялся, чувствуя, как незнакомая гравитация давит на грудную клетку, — потерялся… — Радослав осекся: термин «потерялся» в данной ситуации звучал крайне неуместно.

Кристина закусила нижнюю губу, словно решая, верить ли этому абсурду. Её пальцы нервно перебирали ремешок маленькой сумочки — единственное, что выдавало страх под маской вежливой озабоченности.

— Вы, вообще... в порядке? — она произнесла это медленно, как будто разговаривала с глухим или иностранцем.

Радослав прислушался к странным звукам города: где-то скрипели детали каких-то древних невидимых механизмов, смешиваясь с резкими криками речных чаек. Никаких привычных гулких вибраций антигравитационных двигателей, никакого мерцающего фона силовых полей. Только ветер, пахнущий нефтью и травой, и этот дурацкий гудок, который снова пронзил воздух, заставив его рефлекторно сжать кулаки.

— Знаете, что... — Кристина встрепенулась, наконец решившись что-то сделать, а не только просто разглядывать лежащего передней непонятного незнакомца, — вы... можете сказать, куда нужно позвонить... что бы за вами приехали? — она покопалась в сумочке и достала некий предмет — плоский, розовый, с антенной и крошечным экраном, — у меня на телефонной карте еще два звонка... ну... почти...

Радослав застыл, глядя на архаичное устройство. Он знал его только по учебниках истории — предтечу нейрочипов. Его пальцы дрогнули, когда он попытался представить, как объяснить свое положение. Кто бы поверил в капитана межпланетного корабля из будущего? Дрожащей рукой он провел по пластиковому корпусу, чувствуя шершавые следы эксплуатации — царапины от ключей, потускневшие кнопки. Это было как дотронуться до музейного экспоната... который вдруг оказался реальным.

Кристина заметила его замешательство. Её брови сдвинулись, и она вдруг резко спрятала телефон обратно, словно испугавшись собственной инициативы.

— Нет, я... я просто... — Она оглядела его скафандрные трусы, непривычно бледную кожу, татуировку космофлота на предплечье, пропорциональное телосложение, которое, вероятно, выглядело неестественно идеальным для эпохи, где люди ещё не корректировали геном на стадии эмбриона. Её взгляд задержался на его руках — длинные пальцы с чуть заострёнными фалангами, без единого дефекта, будто выточенные из мрамора. Каждый его мускул лежал под кожей с математической точностью, как у греческой статуи. — Радослав понял, что выглядит достаточно необычно для обычного человека, заметив, как она его разглядывает.

— Может, вам вызвать скорую? Или позвонить в милицию? — Наконец пробормотала Кристина с заметным сомнением, продолжая его разглядывать, она произнесла это так, будто предлагала выбрать между смертью и казнью. Её пальцы сжали телефон так сильно, что тонкая кожа натянулась, побелев на костяшках. Она явно представляла, как этот бледный, полуголый мужчина с непонятными татуировками что-то будет объяснять милиционерам 2001 года. Он тоже представил, как он будет рассказывать, что что он капитан межпланетного патруля из 2245-го…

— Не надо… милицию... пока... — Радослав медленно поднял ладонь в успокаивающем жесте, чувствуя, как перенапряженные мышцы спины жгут от микроразрывов после катапультирования через временной разрыв. Его голос звучал неестественно плавно для русского уха 2001 года — результат генетической коррекции речевого аппарата у космонавтов третьего поколения, — я... просто потерял сознание. От жары. А милиция... они... — он замолчал, глядя на её дрожащие пальцы, сжимающие Nokia как гранату. В голове пронеслась историческая справка: «Полицейские структуры начала XXI века. Средний уровень коррупции. Высокий процент ложных задержаний. Не признают парадоксов, как смягчающее обстоятельство».

— Они... полиц... милиционеры... не в курсе наших экспериментов...— он начал медленно, наблюдая, как её зрачки расширяются при слове «эксперименты». Губы Кристины чуть дрогнули — не страх, а скорее внезапное осознание чего-то, что она видела только в плохих голливудских фильмах про секретные лаборатории. Радослав почувствовал, как его собственное сердце бьётся быстрее: ложь давалась ему тяжелее, чем перегрузки при межпланетных манёврах. Но что ещё оставалось? Рассказать правду? О том, что он капитан межпланетного корабля из будущего, где её прапраправнуки уже освоили криостазитные двигатели, а её город — всего лишь архивная голограмма в учебниках по истории колонизации Солнечной системы?

Радослав заметил, как в её глазах мелькнула паника — не за него, а за себя. Одинокая девушка в парке с подозрительным типом, одетым в непонятные серые трусы и ничего больше. Он вдруг почувствовал, как его охватила дикая, почти истерическая ярость от всей этой абсурдности. Его корабль, его команда, его век — всё исчезло в золотистом свечении, оставив его здесь, с этой девушкой, чей телефон казался сейчас артефактом из каменного века. Он попытался сесть, ему вдруг захотелось закричать, разбить кулаком эту розовую архаичную игрушку, но вместо этого его тело предательски дрогнуло, и он рухнул вперед, уткнувшись лицом в её колени.

Кристина ахнула, но не отпрянула. Её пальцы, теплые и дрожащие, впились в его плечи.

— Вы... обожжены? — Кристина провела пальцами по его спине, где кожа странно поблескивала под утренним солнцем, будто припудренная микроскопическими кристаллами. Радослав почувствовал, как её прикосновение вызывает волну покалывания — последствия темпорального перехода, о котором в его эпохе знали лишь по смутным теориям. Её ногти — настоящие, хрупкие, не ламинированные нанопокрытием — слегка царапали кожу. Этот примитивный контакт вызвал странное ощущение: никто в его эпохе не прикасался так просто, без диагностических сканеров и дезинфекции. Её дыхание пахло мятной и чем-то молочным — возможно, утренним кофе с пенкой. Ароматы эпохи, которые никогда не воспроизводили в исторических симуляторах.

Она вдруг отдернула руку, будто обожглась. На подушечках её пальцев остались микроскопические серебристые частицы — гелионитовый нанослед с его скафандра, активно распадающийся без подпитки от корабельного реактора.

— Что это... — она прошептала, разглядывая блестящую пыль, которая таяла на её пальцах, оставляя лишь слабый холодок. Радослав видел, как её зрачки расширились — не от страха, а от любопытства. В её мире ещё не существовало технологий, способных произвести такой эффект. Он знал, что должен сказать что-то... но язык предательски заплетался, будто его мозг всё ещё синхронизировался с архаичной речью начала третьего тысячелетия.

— Эксперимент получился неудачный... — прохрипел он, намеренно используя простые слова, которые могли бы объяснить его состояние в терминах 2001 года. Внутри все горело от лжи. Эксперимент. Как будто он был каким-то лаборантом, а не капитаном космического корабля, брошенным сквозь века. Его пальцы впились в траву, вырывая пучки вместе с корнями — единственное, что казалось реальным в этом кошмаре.

Кристина медленно выдохнула. Её пальцы разжались, но не убрались — они теперь лежали на его плечах неподвижно, как будто проверяли, не исчезнет ли он, если его не держать. В её глазах читалась странная смесь страха и завороженности, будто она прикасалась не к человеку, а к музею будущего, случайно упавшему в её эпоху.

—Вы в Самару приехали на этот... эксперимент? — спросила она, осторожно убирая прядь волос с его лица. Он почувствовал, как кончики её пальцев дрогнули, коснувшись его виска — там, где обычно светился тактовый индикатор нейроинтерфейса. Её глаза скользнули по его голому торсу, задерживаясь на странных рубцах от забытых технологий: шрамы от удаленных имплантов, следы от сгоревших сенсоров. Радослав подавил горькую усмешку. Если бы она знала, что он «приехал» с орбиты Нептуна…

— Пролетал... мимо... — выдавил Радослав, чувствуя, как каждый слог режет горло. Он видел, как её зрачки расширились — не от испуга, а от внезапной догадки. Она вдруг резко втянула воздух и прикрыла рот ладонью, наклонившись ближе, и он почувствовал запах её духов — цветочных, приятных, с легким сандаловым оттенком. В его эпоху таких уже не делали.

— Тогда... вы — её голос сорвался на шепот, — космонавт? Последнее слово прозвучало шепотом, так, словно она боялась, что их подслушают. Её пальцы слегка, коснулись его плеча, а глаза метались между его лицом и серебристой пылью, которая теперь почти исчезла, оставив лишь легкий металлический запах, странный для земного утра.