- -
- 100%
- +
Гибадуллин зашептал, переминаясь с ноги на ногу:
– В Самарканде на раскопках… видел старую плитку… похожу, только светлую… – Василий почти не слушал. Он поворачивал осколок в пальцах, ощущая его структуру – под гладкой поверхностью ощущались микроскопические грани, будто материал был выращен, а не вылит. Его пальцы осторожно прошли по краю обломка, вызывая благоговейное удивление и восторг. «Никакой бетон так не застывает», – подумал он, вспоминая университетский курс криминалистики. Его взгляд скользнул вдоль гигантского прямоугольника плиты в глиняной стене. Лучи солнца падали косо, и вдруг он заметил нечто: едва уловимая гравировка по краю плит. Мелкая, почти незаметная, цепочка знаков. Василий замер, забыв дышать – виде́ние было мимолётным, смутным, как морок, но слишком реальным.
В этот момент грохот экскаватора Макарова стал оглушительным. Тяжёлый ковш Э-5052 опустился точно в точке, указанной Тарасовым – чуть выше открытого правого края плиты, где стена траншеи плавно уходила в нетронутый грунт. Стальные зубья врезались в плотную глину с хрустом дроблёных костей. Первый укус ковша вырвал кубометр земли, обнажив свежий срез глубины: – серый суглинок, переходящий в жёлтую полосу песка. Земля послушно летела в отвал экскаватора – туда, где уже лежали кучи вынутого грунта. Макаров работал сосредоточенно, лицо его было напряжено от усилий управления рычагами. Гусеницы экскаватора медленно ползли вдоль края траншеи, позволяя ковшу углубляться и снимать пласты грунта параллельно зловещей стене. С каждым движением он аккуратно вкапывался в землю над уходящими в стену траншеи плиты, пытаясь понять их истинные габариты и направление. Пыль стояла столбом, смешиваясь с густым запахом раскалённого металла и выхлопных газов.
Василий не отрывал глаз от места, где, как ему показалось, мелькнули знаки. Луч солнца скатился ниже, косым углом прорезая пыльную мглу над траншеей. Он прищурился, заслоняя ладонью боковой свет. Да, там, прямо по краю дальней плиты, где она стыковалась с соседней, шёл тончайший рельеф. Не царапины от ковша или лома, а намеренная гравировка – длинная цепочка угловатых символов, напоминающих одновременно клинопись и схему электрических схем. Они были микроскопически мелкими, но идеально выверенными, как будто вырезаны лазером. Осколок в руке, казалось, пульсировал в его пальцах, будто синхронизируясь с ритмом этих знаков. Он чувствовал, как холод мурашками пробежал по его спине. Гибадуллин стоял рядом, пристально вглядываясь в указанное место, его дыхание стало поверхностным, неровным. Его губы шевелились беззвучно.
– Тимур… – Василий прошептал так тихо, что слова едва вырвались из пересохшего горла. Грохот экскаватора Макарова заглушал его почти полностью. Он повернулся к товарищу, его глаза, широко раскрытые от открытия, метнулись к Гибадуллину, – ты… ты тоже это видишь? – Его указательный палец, всё ещё сжимавший маленький осколок, дрожал, направленный точно вдоль плиты к месту загадочной гравировки. Он пытался прочесть узор – символы не походили ни на кириллицу, ни на латиницу, ни на знакомые ему археологические находки. Они изгибались и ломались под невозможными углами, создавая ощущение движения. – Вон там… по самому краю… как будто… письмена… – Его голос сорвался на хрип. Аналитический ум уже рисовал сценарии: инструмент для создания такого – фантастика для 1987 года. Сама глубина залегания исключала современное происхождение. Ощущение чуждости, исходившее от материала и этих символов, сковывало его тело ледяной усталостью. Это было *написано*. Кем-то. Или чем-то.
Гибадуллин прильнул к плите, его нос почти касался холодной поверхности рядом с местом стыка. Он протёр рукавом заляпанный пылью участок гравировки, его пальцы оставили влажные полосы на серой глади. «Шайтан…» – вырвалось у него почти беззвучно. Он щурился, пытаясь разглядеть детали в косом свете.
– Вижу… как… странные узоры… только… страшные они… – Его лицо исказилось гримасой первобытного страха. Он резко отпрянул назад, словно его коснулось что-то невидимое, – там… буквы… но они… будто движутся? – Солдат запутался в собственных ощущениях, тыльной стороной ладони нервно потёр веко, – глаза болят, когда смотришь… – Гибадуллин отступил на шаг, спина его ударилась о глиняную стену траншеи. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Он зажмурился, затем снова взглянул на плиту – символы были неподвижными, но на периферии зрения создавалось жуткое ощущение их медленного, ползучего смещения. Отражение солнца в гладкой поверхности плиты вдруг показалось ему не светом, а взглядом чего-то огромного и спящего в глубине земли.
В этот момент сверху послышался голос Макарова.
– Я три метра прошёл в сторону… а эти плиты… – его голос сорвался на полу крик, заглушаемый воем двигателя экскаватора и лязгом гусениц, – …они уходят ещё дальше… под лес!
Последние слова прозвучали с оттенком чистой паники, техника замерла на краю траншеи. Макаров выглянул из кабины, его лицо под слоем грязи было серым, как зола. Он криво сидел на огромном сиденье экскаватора, словно силы покинули его тело. Пальцы его крепко впились в холодный металл поручня кабины. – Там… там, где лес… я ковшом чуть подцепил грунт выше плиты… и эти… эти стыки… – он сделал паузу, глотая воздух, – они продолжаются! Ровно так же! Дальше в землю уходят! Насколько – хрен его знает! Минимум на десяток метров вглубь тайги! – Он махнул рукой в сторону нетронутого массива тёмной хвои и вековых кедров, возвышавшихся над краем вырубки всего в пятидесяти метрах от траншеи. Оттуда тянуло холодом и запахом влажной прелой хвои – обычным летним ароматом тайги, но теперь он казался зловещим, как дыхание самой находки. Солнце скрылось за вершинами деревьев, отбрасывая длинные тени прямо на плиту в траншее.
Гибадуллин медленно поднял глаза от микроскопических знаков, которые только что рассматривал вместе с Василием. Его взгляд скользнул по безупречной линии стыка, затем перевёлся на гладкую плоскость плиты, отражавшую красноватый отблеск солнца, уже клонившегося к закату в небе над тайгой. Его губы подёрнулись странной судорогой.
– Точно взлётка… – пролепетал он еле слышно, больше для себя, чем для Василия. Его глаза расширились, наполнившись внезапной, почти мистической уверенностью человека, вспомнившего древние предания своей земли. Он глотнул воздух, и голос его окреп, став хриплым шёпотом, перекрывающим лязг техники: «Виманы…» – Слово повисло в воздухе тяжёлым, непонятным камнем. Василий нахмурился не понимая. Гибадуллин обернулся к нему, его лицо исказила смесь страха и странного религиозного экстаза. – В старых книгах… в Индии… летающие колесницы богов… Виманы! – Он ткнул пальцем в плиту под их ногами: – их посадочные места! Они такие же гладкие! И прочные! И пишут на них знаками солнца!
«Виманы…» – прошептал Василий Савельев, машинально повторяя странное слово, будто пробуя его на вкус. Ледяное эхо от осколка в его руке вдруг стало ощутимым пульсом, синхронизировавшимся с ритмом угловатых символов на плите. Физик внутри него возмущался: сказки! Мифы! Но детектив, живший в его сердце с детства, лихорадочно сопоставлял факты. Идеальная плоскость под двухсотлетним лесом. Глубина, исключающая современные технологии. Материал, отвергающий сталь и бетон. Гладкость, противоречащая инженерным законам. И эти письмена – нечеловечески точные. Что, если Гибадуллин не сумасшедший? Что, если это действительно… платформа? Для чего-то, что *прилетало*? Ужас и восхищение смешались в его груди ледяным коктейлем.
Рычащий экскаватор Макарова внезапно замолчал. Грохот стих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, которую тут же заполнил тяжёлый топот сапог по глинистому склону. Все головы резко повернулись вверх. На краю траншеи стоял капитан Тарасов. Его лицо пылало багровой краской не от жары, а от ярости или сдержанной паники. Куртка была расстёгнута на вороте, воротник мокрый от пота, глаза – узкие щёлочки в опухших веках. Он тяжело дышал, будто бежал через всю тайгу. Василий мгновенно спрятал маленький осколок в карман, ощутив жгучую потребность сохранить артефакт. Гибадуллин замер, прижимаясь спиной к стене траншеи, как застигнутый врасплох заговорщик. Солдаты наверху застыли в ожидании.
Тарасов не смотрел на плиту. Его взгляд скользил поверх голов, уставясь вдаль, будто оценивая масштаб катастрофы – остановленной стройки, уставившихся лиц, немой вопрос в глазах подчинённых. Он резко плюнул вниз, серый комок слюны упал на гладкую плоскость плиты у ног Василия, растёкшись влажным пятном по тёмно-серой поверхности.
– Значит так! – голос офицера гаркнул, словно разрывая натянутую тишину ножом. Он сделал шаг ближе к краю, осыпающаяся глина полетела вниз. Командный тон был натужным, искусственным, как маска. – Слушай приказ! – Сапог его опустился на ковш экскаватора Макарова с глухим металлическим стуком. – Разговоры отставить! – Он бросил испепеляющий взгляд на Гибадуллина и Василия, замерших у плиты. – Траншею докопать! – Палец резко ткнул вниз, указывая на уже почти достигнутую проектную глубину четыре метра у противоположной стены траншеи, где не было никаких плит. Туда, где бульдозер Василия должен был работать. – Макаров! Тебя куда понесло? Копай там, где указано планом! Глубину под слой гравия выдерживать!
Он перевёл дыхание, рывком поправил фуражку. Голос его трещал, как перегретый двигатель.
– Эту… аномалию… – он кивнул в сторону плит, избегая смотреть на них прямо, – …камень засыпать! Прямо сейчас! Самосвал с песком подогнали! – Василий взглянул наверх – действительно, КАМАЗ стоял недалеко от края, из кузова сыпался мелкий гравий с песком.
– График наверстать! Чтобы к утру первый слой гравия был уложен! – Приказ вырвался криком, подчёркнутый резким жестом руки, будто рубящим невидимого врага. Его глаза метались, избегая застывших лиц солдат и ледяного сияния плиты.
– Савельев! Ты с бульдозером где? Давай, равняй дно! Подсыпай гравий в эту… яму! – Он повернулся к куче песка и щебня, сгруженной рядом. – Остальные! Лопаты в руки! Заваливать этот участок! Бункер старый, фундамент… неважно! Закапывать!
Василий замер, маленький осколок в кармане, казалось, жёг бедро сквозь ткань. «Закапывать?» Его детективная логика взбунтовалась. Это была главная улика! Но приказ – закон. Он медленно подошёл к бульдозеру, ощущая на себе тяжёлый взгляд Тарасова. Гусеницы заскрежетали по камням, двигая машину к насыпи гравия. Лезвие бульдозера с грохотом врезалось в гору щебня. Первый ковш холодного камня обрушился вниз, ударившись о гладкую поверхность плиты с глухим стуком. Серый гравий покатился по чёрной плоскости, как капли дождя по стеклу, заполняя прилегающие углубления. Василий глянул вниз – белёсый островок слюны Тарасова уже исчез под навалом…
Глава первая. Два с половиной года спустя.
«…Итак, статья девятнадцатая Уголовно-процессуального кодекса гласит…» – голос профессора Костомарова звучал как далёкий гул реактивного двигателя над тайгой. Василий Савельев сидел у окна юридического факультета, пальцы сжимали простую шариковую ручку. За спиной – четвёртый курс, впереди – диплом. За окном Неву серебрил холодный ветер, а перед глазами стояла непоколебимая плоскость той плиты: тёмно-серая, почти чёрная, холодная, принимающая первый ковш гравия с глухим стуком. Слово «Виманы» эхом отзывалось в его костях.
Он выдернул себя из транса, черкнул в конспекте. Право. Справедливость. Его новый арсенал. Но в шкафу в общежитии лежал тот кусочек – единственный свидетель таёжного молчания. Уже два с половиной года прошло… или всего? Василий провёл пальцем по стеклу, следя за холодной зыбью Невы. Ветер рассекал серые камни набережной ледяными ножами. «Древние боги», – всплыли слова Гибадуллина, словно масляные пузыри в болоте памяти. Тарасов тогда был похож на загнанного зверя. Почему? Ответы заперты под тоннами бетона где-то в красноярской глуши. И.… в его сознании, из которого уже никогда не выбросить ту плиту.
Лекция закончилась шуршанием бумаг и скрипом стульев. Василий медленно шёл по коридору Филфака ЛГУ, толпа студентов обтекала его, сливаясь в размытое пятно голосов. Первые месяцы после дембеля он горел как торф: перелопатил библиотеку, рисовал схемы микросотовой структуры на полях конспектов уголовного права. Потом пламя притухло – недостаток материалов для размышлений, отсутствие новых фактов и необходимость жить и думать о настоящем сделали своё дело. Но память… её не сотрёшь…
Василий вспомнил, как он, ещё в восемьдесят седьмом, в первый же день после восстановления пришёл в библиотеку и спросил, есть ли у них что ни будь про «древние камни» …
***
Библиотекарь по имени Михаил Семёнович, или просто, «Семёныч», как его все звали, посмотрел на него поверх очков так, что Василий почувствовал себя первокурсником на допросе у декана. Старичок долго молчал, ворочая в руках карточку читателя Савельева, будто пытаясь по ней прочесть подлинные мысли студента. Его пронзительный взгляд – ледяной и острый, как сибирский ветер – казалось, проходил сквозь Василия насквозь.
– Вы давно этим интересуетесь или вам для начального уровня? – спросил он наконец беззвучным голосом библиотечного хранителя, но в вопросе чувствовалось нечто большее: будто он спрашивал не о книжках, а о самом смысле этих поисков.
Василий едва не поперхнулся слюной. Его пальцы сами сжались в кармане брюк, будто ощущая присутствие маленького осколка, который лежал в шкафу в его комнате в общежитии.
– Начального уровня, конечно – он же пришёл просить учебник по археологии для общего развития. Но почему тогда библиотекарь смотрит так, словно знает о плитах с нечеловеческой гравировкой? Василий машинально мямлил что-то прозаичное про курсовую по истории права Сибири, но старик медленно отодвинул карточку и поднялся с деревянного стула, который скрипнул, как травмированный сустав.
Семёныч прошаркал за стеллажи, скрывшись в лабиринте книжных корешков. Через минуту он вернулся, держа с полуулыбкой книжку в красной обложке.
– Вот, – сказал он, протягивая Василию издание с обтрёпанными углами, – не самый начальный уровень, но популярно написано…
Василий взял книгу, ощутив под пальцами шершавую ткань переплёта. Название бросилось в глаза белой краской: «Книга о камне». Автор – В. И. Лебединский и Л. П. Кириченко. На обложке – египетская статуя и фрагмент стены с древними рисунками.
– Но, это же… – Василий разочарованно протянул, перелистывая страницы с чёрно-белыми картинками горных пород и схемами обработки камня древними цивилизациями, – «…библиотека школьника» … Он ощущал кисловатый привкус во рту. Где микросотовые структуры? Где следы нечеловеческой технологии? Это была детская энциклопедия для любопытных восьмиклассников.
– А там всё хорошо написано, – ответил Семёныч, не отводя пронзительных глаз от Василия. Морщины у уголков его губ углубились в полуулыбку, – тебе, думаю, в самый раз, для начала. Потом спасибо скажешь. – Его голос звучал как шелест пергамента, но взгляд был острым скальпелем, будто распарывающим Васильеву душу и видящим в ней запертый осколок таёжной плиты. Василий вздохнул с сожалением, но книгу взял, пальцами сжимая шершавый переплёт. Тяжёлый запах пыли и старой бумаги ударил в нос. Он повернулся к выходу, чувствуя на спине незримое давление библиотекарского взгляда – холодное, оценивающее, как ветер над Нижней Тунгуской.
Тяжёлая дверь библиотеки скрипнула позади него так, будто камень тёрся о камень. Василий шагнул в сумрак коридора, где студенческие голоса сливались в пятнистый гул. Он машинально сунул книгу в сумку, пальцы нащупали в кармане холодный металл ключа от комнаты в общежитии. Там в шкафу, завёрнутый в холщовую тряпицу, лежал осколок. «Школьники», – мысленно фыркнул он, вспоминая картинки с египетскими пирамидами. Он шёл медленно, почти ощущая под ногами не паркет, а хруст гравия на чёрной плите. Где ответы? Под тоннами бетона в тайге? Или в этой детской книжке? Горечь подкатила к горлу – кисло и солоно, как после пыльной работы на бульдозере.
Он вошёл в свою комнату, бросил сумку на стул, достал книжку «О камне». Перелистнул.
«В популярной форме рассказано о возникновении горных пород…» – аннотация вначале звучала унизительно просто. Страницы пахли пылью и долгим бесполезным стоянием на полке. Василий сел на койку, откинув учебники по уголовному процессу. «…и следах прошлой жизни, сохранившейся на камне…» – прочитал он аннотацию дальше.
«Прошлой жизни?» – эта фраза в аннотации книги ударила Василия как током. Его пальцы непроизвольно сжали страницы, оставляя на них влажные отпечатки. Пыльный запах старой бумаги вдруг приобрёл отчётливый металлический привкус – точь-в-точь как тот день в тайге, когда его бульдозер скрежетал по камням над чёрной плитой. «Следы прошлой жизни» … – неужели эти академики в курсе? Он лихорадочно перелистнул несколько страниц, сердце, колотясь где-то в горле. Перед ним мелькали главы о следах древних морских организмов в известняке, отпечатках лап динозавров, ископаемых раковинах… Ничего о микросотовых структурах или идеальных плоскостях. Горечь разочарования подкатила к горлу. Школьники. Всё для школьников…
Но статью о камнях Египта он незаметно про себя прочитал с интересом, который сам себе не хотел признавать:
«Блоки тщательно подогнаны, что нельзя просунуть лезвие ножа… Храм Амона-Ра с перекрытиями из огромных плит» … Каждое слово цеплялось за его память, как зазубрина на металле. Он представлял эти циклопические плиты Карнака – гладкие, безупречно пригнанные, возвышающиеся над песками пустыни. И вдруг перед его внутренним взором встала не египетская усыпальница, а их сибирская находка: такая же монолитная, такая же неестественно гладкая тёмно-серая плоскость в таёжной глуши. Но там, в Египте, хоть знали, кто строил. Там были фараоны, рабы… Человеческие руки. А в тайге? Тарасовский гравий, гусеницы бульдозера, крики солдат и эта слепая, молчаливая плита, принявшая свою могилу из щебня без единого звука протеста. Он перелистнул несколько страниц.
На странице 168 начиналась статья про Мачу-Пикчу, город инков.
«Город Солнца… Храм Трёх Окон… Крепость была построена неизвестным народом до Инков…» Василий замер, рука с книгой дрогнула. «Неизвестным народом». Слова ударили по нервам, как искра. Идеальные стены из гигантских камней без раствора, циклопическая кладка в Андах. Текст упоминал полигональные блоки, подогнанные с такой точностью, что казались отлитыми в гигантских формах. И главное – эти камни тоже были частью чего-то гораздо большего, фундаментом более поздних построек инков, словно встроенных в более древнюю платформу. Прямо как их плита под сибирскую взлётку…
Василий почувствовал, как ком в горле вдруг стал тяжелее. Он мысленно видел Гибадуллина, его дрожащие руки, показывающие стык их плиты под лес: «Смотрите… линия идёт дальше…». Город Солнца. Таёжная глушь. Разные континенты, но один и тот же почерк – исполинские плиты, спрятанные под землёй или горами, возведённые теми, кого история забыла или знать не желала. Или теми, кого боялись вспоминать? Пыльный воздух комнаты загустел, запах старой бумаги смешался с призрачной сыростью сибирской траншеи и терпким запахом пота Тарасова. Он вдруг отчётливо ощутил пульсацию осколка в шкафу, хотя знал – физически его там неслышно.
«И такое пишут для школьников?» – подумал Василий, нетерпеливо перелистывая страницы. Статья про стрелы Аксума и крепости Зимбабве окончательно добила его. Там говорилось о мегалитах Эфиопии – вертикальных обелисках из цельного камня высотой с пятиэтажку, будто выточенных лазером, и о Великом Зимбабве – циклопической крепости в Африке, сложенной из идеально подогнанных гранитных плит без раствора. Авторы честно писали: «Происхождение этих сооружений неизвестно. Местные легенды приписывают их строительство богам или исполинам». Василий резко захлопнул книгу. Гневное шипение вырвалось у него наружу:
«Боги… Исполины…» – прошептал он сквозь зубы, – точно, как Гибадуллин тогда: «Виманы… Древние боги». В этих сухих строчках школьной энциклопедии сквозило то же леденящее недоумение, что и в глазах солдат у траншеи. Академики вроде знали, но списывали на сказки. Или намеренно опускали самое главное? Почему Семёныч дал ему именно это? Старик знал что-то. Этот его взгляд пронзал насквозь…
На следующее утро он был снова в библиотеке. Пыльный воздух был густ от тишины раннего часа. Семёныч сидел за своим столом, разбирая карточки. Увидев Василия на пороге, он медленно поднял голову. Его глаза, скрытые толстыми линзами очков, сузились. Уголки губ чуть дрогнули, сложившись в ту самую загадочную, почти сфинксовую полуулыбку.
– Я знал, что ты опять придёшь… – прошептал библиотекарь голосом, напоминающим шелест страниц древнего фолианта. В его интонации не было удивления, лишь тихое удовлетворение, будто он наблюдал за ходом предсказуемого эксперимента. Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сделал шаг вперёд, вплотную к столу библиотекаря, книга «О камне» тяжело легла на стойку перед стариком.
– Михаил Семёныч… Что это было? Почему вы дали мне именно эту книгу? – Его голос звучал громче, чем он хотел. Семёныч, не спеша, убрал карточки в ящик. Его пальцы, узловатые и жёлтые от никотина, коснулись обтрёпанного переплёта.
– А что, Савельев? «Не понравилось?» —спросил он, глядя прямо в глаза Василию. Этот взгляд был по-прежнему острым, но теперь в нём читалось что-то иное – вызов.
– Там… там написано про всё. Египет, Инки, Зимбабве… Неизвестные строители… Легенды о богах… – начал Василий, сбивчиво роняя слова. Семёныч кивнул, медленно, как будто взвешивая каждое движение головы.
– И что? – произнёс он почти беззвучно, наклоняясь чуть вперёд. Его дыхание пахло никотином, старым чаем и бумажной пылью.
– Я для тебя ещё кое-что приготовил… – он выложил на стойку журнал «Техника молодёжи» №11 за 1973 год. Обложка была жёлтой от времени, углы мятыми. На ней был изображён… лыжник в современном костюме на современных горных лыжах… Василий не понял при чём тут лыжи и камни… Он поднял взгляд с журнала на Семёныча. Тот молча кивнул на журнал… – Страница 50…
Василий перевернул хрустящие страницы, пахнущие плесенью и старым клеем. Статья называлась «Кто, как и зачем построил Баальбек?» Автор – Владимир Иванович Авинский. Фотографии ударили его в солнечное сплетение. Гигантские плиты платформы, террасы Юпитера – каждая весом в сотни тонн. Огромные блоки так называемого Трилитона казались вырезанными из единой скалы каким-то гигантским лазерным ножом, их грани – идеально гладкими и точно состыкованными под микроскопическими углами. Без следов зубил, без следов распилов – как будто материал просто резали скальпелем божественного масштаба. «…Технология обработки и транспортировки монолитов остаётся загадкой для современной науки…» – гласил текст. Василий почти физически ощутил под пальцами холодную гладь своей плиты в тайге – такую же невозможную, такую же безупречно гладкую. Его пальцы дрожали, листая страницы. Там описывались следы неизвестного инструмента – словно камень был мягким пластилином при обработке.
«По преданию, Баальбек был основан Каином – сыном Ноя». Василий прочитал эти слова трижды. Его память, натренированная юридическим факультетом, мгновенно прокрутила библейскую генеалогию. Сын Ноя? Нет! Каин был изгнанником, сыном Адама ещё до Потопа. Библиотечный воздух вдруг стал густым, как сибирский туман над траншеей. В тексте появилась опечатка или… сознательное искажение? Он впился в следующую фразу: «В гневе он построил здесь сооружения для своего сына Еноха и назвал это место в его честь». Енох… имя эхом откликнулось в памяти. Ветхозаветный Енох, который «ходил пред Богом» и был взят на небо живым, не увидев смерти. Кусок плиты в шкафу общежития, казалось, будто пульсировал сквозь стены. Зябкая дрожь пробежала по спине Василия. Гибадуллин шептал тогда: «Не люди…». Тарасов кричал: «Закапывай!». А здесь – гневный Каин, строящий город для сына, вознесённого богами? Логика рушилась, как дешёвый кирпич. Он лихорадочно перешёл к дате: «Первое упоминание об этом городе относится к XIV веку до нашей эры к временам египетского фараона Эхнатона». Эхнатон… Реформатор, вводивший культ единого бога Атона. Солнечный диск. Василий внезапно вспомнил странный символ на их плите – нечто вроде круга с расходящимися лучами, выгравированное рядом с геометрическими узорами, которые он скопировал на поля своих конспектов.
– Версии путают учёных, – прошептал Семёныч так тихо, что слова слились с шелестом страниц. Его глаза за толстыми стёклами остекленели, будто он видел не Василия и библиотеку, а древние плиты на другом конце земли. «Римляне? Нет. Стиль не их. Финикийцы? Не оставили следов». Он замолчал, пальцы нервно постукивали по старым карточкам. Василий замер ожидая. Библиотекарь наклонился ближе, запах чайной заварки и пыли смешался с напряжением.
– Неизвестная цивилизация? Инопланетяне? Даже космонавт Гречко не исключал… – Семёныч выдержал драматическую паузу, – …сказал, что «Может быть, это строили те, кто помогал нам летать, когда мы ещё не знали, что такое полёт…». Фраза повисла в воздухе, как гул реактивного двигателя над сибирской тайгой. Василий ощутил тяжесть воспоминания. «Помогали летать? Виманы, про которые говорил Гибадуллин?» Его мозг юриста лихорадочно сопоставлял факты: Баальбек – неизвестные строители, их плита – неизвестные строители, Енох – вознесённый живым, Гречко – космонавт, говорящий о помощи в полётах… Это не легенды. Это цепочка улик. Он машинально потрогал карман брюк – пусто его камень лежал в шкафу, в его комнате. Но память о тяжести его маленького осколка была острее реальности.