Цивилизация Вавилон. Предчувствие

– Семёныч… – прошептал Василий, голос сорвался от напряжения. Библиотекарь медленно поднял взгляд от карточек. Его глаза, острые как скальпель под толстыми стёклами, впились в Василия с безошибочной точностью старика-хранителя знаний. Василий почувствовал, как его сердце колотится о рёбра, будто пытаясь вырваться из клетки. – А что у тебя ещё есть? – Он бросил вызов взгляду библиотекаря. Семёныч развёл руками в универсальном жесте бессилия учёного перед бездной прошлого. Пальцы его дрогнули – узловатые, жёлтые от табака и чернил. Он вздохнул тяжело, звук напоминал скрип ветхой переплётной доски.

– С фактами туго. Но есть ещё куча мифов…

Тяжёлая тишина опустилась между ними, наполненная лишь запахом пыли и старой бумаги. Морщины у уголков губ библиотекаря углубились. Он молча достал из ящика стола блокнот с выцветшей обложкой. Страницы были испещрены мелким, угловатым почерком самого Семёныча. Василий увидел выписки из книг, названия которых звучали как заклинания: «Мифы Сибири и Дальнего Востока», «Неизвестный Тунгусский феномен», «Легенды эвенков о каменных исполинах» … Библиотекарь медленно перевернул страницу. Там среди заметок о шаманах и духах тайги, выделялась красным карандашом запись: «Загадки древнейшей истории (Книга гипотез)» и книга «Факты, догадки, гипотезы». Автор – Александр Горбовский.

Василий внезапно почувствовал, как пересохло его горло, как будто он наглотался сибирской пыли с бульдозера. Семёныч ткнул пальцем в блокнот.

– Видишь? Факты. Гипотезы. Догадки. Доказательств мало. Учёный неоднозначный, и книг этих у нас в библиотеке нет. Но, если ты занялся этой темой, то найти и почитать книги Горбовского тебе надо… много пищи для ума… – Его голос прозвучал устало. В этом голосе Василий услышал что-то – то ли сожаление, то ли давнюю боль человека, который тоже когда-то искал ответы.

Семёныч закрыл блокнот и вдруг резко переменил тему:

– Ты студент-третьекурсник, Савельев? Время у тебя ещё есть. Но помни: если ты потянешь эту нить, она может вытянуть тебя туда, куда ты не планировал. Возможно, ты узнаешь что-то такое, что… – Он замолчал, словно выбирая слова, а потом добавил: – Смеяться будешь, но вот эта книга… – он достал с полки потрёпанную брошюру «Легенды народов Сибири» – …здесь есть упоминания о каменных исполинах, которые могли перемещать скалы одним прикосновением. И о том, что в тайге есть места, куда шаманы запрещали ходить. Говорили, что там живут духи, которые… не наши…

Василий перехватил взгляд библиотекаря и почувствовал, как по спине пробежал холод мурашек. В его голове всплыл образ капитана Тарасова – его бледное, потное лицо, дрожащие руки, когда тот кричал: «Закопать! Быстро!» – будто не плиту боялся, а чего-то другого… Семёныч заметил его дрожь и вдруг резко схватил его за запястье костлявыми пальцами.

– Ты уже видел что-то, да? – прошептал он, и Василий почувствовал, как под ногтями старика впивается в его кожу что-то липкое – чернила или… пыль? Та самая, что осела на страницах запретных книг, – говори.

Василий попытался высвободить руку, но пальцы библиотекаря сжались ещё крепче. В воздухе запахло плесенью и чем-то металлическим – будто кто-то рядом точил нож. Семёныч наклонился так близко, что Василий разглядел в его расширенных зрачках собственное отражение, искажённое, будто в кривом зеркале.

– Горбовский… – Семёныч ткнул пальцем в блокнот, в фамилию Горбовского, провёл ладонью по обложке блокнота, оставляя на ней мутный след. Василий видел, как дрожит его рука, не от старости, а от напряжения: – В шестидесятых его книги издавали стотысячными тиражами. А потом вдруг… исчезли. Исчезли и его статьи, и его имя в каталогах. Как будто кто-то взял и вырезал ножницами… – Семёныч внезапно закашлялся, и в темноте между стеллажами эхо разнесло этот звук, будто смех, – видишь? «Факты. Гипотезы. Догадки». Доказательств мало. И пишет он сейчас в основном фантастику… хотя…

***

Василий встряхнулся, сбрасывая воспоминания о прошедших двух годах. Сейчас он шёл с лекции по коридору филфака. Пятый курс. Впереди – защита диплома. Он много думал о той плите, которую было приказано закопать два с половиной года назад. Он много и регулярно читал о древних камнях и цивилизациях, читал всё, что было доступно. Сейчас, в 1989 году, когда «Перестройка» победила окончательно, писать стали больше и журналов стало больше. Но, вместе с тем стало и больше непроверенной и откровенно недостоверной информации, которая выливалась в огромных количествах на слушателей и читателей, ошалевших от «Гласности», царившей в союзе. Но он уже научился эту информацию фильтровать и отделять зёрна от плевел. Те крупицы информации, которая заслуживала доверия, он изучал, проверяя по другим доступным источникам.

Книгу Горбовского «Факты, догадки, гипотезы». он тоже нашёл, на книжной толкучке, и прочитал. Горбовский писал в заключение: «Возможно, читая эту книгу, вы соглашались не со всем, что написано в ней. Это естественно. Автор меньше всего задавался целью представить некий свод окончательных и бесповоротных истин. Иначе это не была бы книга гипотез. Вот почему точка зрения автора не только не исключает, но и предполагает возможность иных мнений и других подходов. Не нужно спешить говорить невозможно»!»

Страницы пахли затхлостью подпольного хранения и чем-то ещё – горьковатым, как будто их пытались уничтожить, но передумали. Василий читал при свете настольной лампы в общежитии, отбрасывая взгляд на дверь каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги. В маленькой книжке очень сжато перечислялись факты, приводились размышления автора и делались выводы. И, самое главное, – о находках, о которых когда-то писали, но потом замолчали, о древних книгах, которые сжигали…

Связь между находками древности в Сибири и верованиями коренных народов прослеживалась чётко, хоть и была плохо изучена. Автор не скрывал, что фактов было мало, но в одном он был твёрдо уверен: современные люди не были первыми, кто оставил следы на этой земле. И следы эти были скрыты, уничтожены или просто… забыты. Василий прислонился к холодной стене и на минуту закрыл глаза. Он снова вспомнил тот день, когда бульдозер врезался в плиту, вспомнил, с каким трепетом он взял тот маленький осколок из рук Гибадуллина, вспомнил, как капитан Тарасов кричал: «Закопать! Быстро!» Он вспомнил всё это и понял, что Горбовский был прав: не все тайны земли учёные с радостью исследуют. Осколок той самой плиты лежал у него в шкафу, в общежитии, в маленьком холщовом мешочке, завёрнутый в старый платок. Он доставал его иногда, когда никто не видел, и смотрел, будто ожидая, что он начнёт… Но осколок молчал. Как молчала и плита под тоннами гравия и песка где-то в глубинах сибирской тайги. Молчали и книги, и статьи, и люди, которые знали больше, чем говорили. Молчал и Василий, не пытаясь даже показывать его людям от науки.

И как не хватало ему сейчас Семёныча, который умер в своей маленькой квартирке год назад. Тихо, во сне – так рассказывали соседи. Не проснулся утром. Старик лежал с закрытой книгой на груди и очками, съехавшими на переносицу, будто просто решил отдохнуть среди страниц. На похороны пришли только трое: заведующая библиотекой, ещё одна библиотекарша, которая хорошо знала Семёныча и он, Василий, который знал старого библиотекаря так недолго, но который успел так много ему дать… Василий тогда подумал, что это хорошая смерть для библиотекаря. Но сейчас, стоя у стены в коридоре университета, он ловил себя на мысли: а если старик знал слишком много? Если кто-то просто… помог ему уснуть?

Наконец, сделав над собой усилие, он открыл глаза и оттолкнулся от стены. Сегодня у него под мышкой был научный журнал «Материаловедение экстремальных сред», который дался с боем – библиотекарша недовольно хмурилась, услышав про «диплом по криминалистике». И ещё – в кармане у него лежала газета «Советская молодёжь». В ней, на третьей странице, была статья о Молебской аномальной зоне на границе Свердловской и Пермской областей. Статья большая, публиковалась каждую неделю в течение месяца: «Тайна треугольника», «Разбитые огни в небе», «Следы на снегу». Названия кричали о чём-то необычном. О том, что Василий видел своими глазами два с половиной года назад в глухой тайге Красноярского края. Про Молебку предстояло прочитать и решить, заслуживает ли эта информация доверия.

Василий остановился у высокого окна с видом на залитый ноябрьским серым светом университетский двор. Пальцы сжали газету так, что бумага издала глухой хруст. Он закрыл глаза на мгновение – и снова увидел траншею глубиной четыре метра с тёмными плитами на дне, которые были холодными на ощупь, как вечная мерзлота. Видел испуганное лицо Гибадуллина, когда солдат сказал слово «Виманы». Видел лицо капитана Тарасова, когда тот приказал засыпать плиту и продолжать строительство взлётки. Воспоминания всколыхнулись с новой силой. Детектив внутри, тот самый, что когда-то заставил его поступить на юрфак, требовал действия. Он сжал пальцами край переплёта научного журнала – там были фотографии металлографических шлифов под электронным микроскопом. Он сравнит микроструктуру с узором своего осколка под криминалистической лупой. Кто знает? Может быть, хоть одна «сота» совпадёт? Или символы на ребре плиты повторяют хоть что-то из виденного человечеством?

Статью в «Советской молодёжи» следовало перечитать и проанализировать, что из того, что там было написано, заслуживало доверия? В статье про Молебку описывали огни в небе, которые двигались против ветра, и следы на снегу – идеально круглые, будто кто-то проткнул снег горячим прутом. Очевидцы говорили о чёрных фигурах в лесу – высоких, с непропорционально длинными руками. В одной из заметок упоминался местный геолог, который нашёл в тайге идеально круглую воронку с оплавленными краями. Василий резко остановился. Его взгляд скользнул по абзацу с описанием находки геолога: «На глубине двух метров обнаружены фрагменты чёрного стеклоподобного материала с микроячеистой структурой…» Кровь ударила в виски. Тот же материал? Та же структура? Он уже представлял себе карту: Молебка – север Урала, их стройбат – Красноярский край. Между ними тысячи километров тайги. Но если это части одного целого…

Шаги его стали твёрже и быстрее, гулкие звуки коридора переходили в глухое эхо. Василий почти бежал – неловко, по-студенчески, забыв про степенную профессорскую походку, которую так старательно перенимал на юрфаке. В кармане пальто газета словно жгла кожу, будто это была не бумага, а обломок той самой плиты, который сейчас ждал в холщовом мешочке. Он представил, как снимет платок, как прикоснётся к прохладной поверхности осколка – вдруг сегодня, после всех этих статей, заметок, гипотез, он увидит то, что пропустил раньше?

Воздух в его комнате в общежитии казался густым, пропитанным запахом старых учебников и металлической пылью от батарей. Василий разложил газету на столе рядом с журналом и потянулся к шкафу. Холщовый мешочек с осколком лежал там же, где и всегда – за стопкой конспектов по уголовному праву. Сердце бешено стучало под рёбрами – ещё секунда, и он увидит его снова. Василий достал его осторожно, будто яйцо азиатского дракона. Внутри, завёрнутый в серый носовой платок с вылинявшей синей каёмкой, лежал тот самый осколок. Он вытащил его, положил на стол рядом с фотоаппаратом «Зенит-Е» и криминалистическим микроскопом с кафедры уголовного процесса. Развернул платок. Осколок был как прежде: размером с ноготь большого пальца, тёмно-серая матовая поверхность с одной стороны и пористый неровный излом с другой. Он не бликовал. Не отражал медленно танцующие пылинки в полосе света из окна. Он просто лежал на ткани платка, безжизненный и немой. Василий включил настольную лампу под зелёным абажуром, чтобы свет не дал блика.

Он открыл журнал «Материаловедение экстремальных сред». Статья о матричных металлокерамических композициях для гиперзвуковых летательных аппаратов НАСА была иллюстрирована глянцевыми фотографиями металлографических шлифов под электронным микроскопом. Пунктиры кристаллических решёток, похожих на инкрустацию рыцарского доспеха. Василий включил настольную лампу «Лермонт». Жёлтый свет выхватил неровную грань камня. Он пододвинул микроскоп с масштабной сеткой. Сто шестидесятикратное увеличение. Дыхание его стало поверхностным, почти неслышным. Навёл объектив на границу скола. Мир в линзе распался на хаос. Но… ага! Вот оно! Под окуляром микроскопа проглядывала первозданная структура – шестигранные соты. То, что он разглядывал уже не раз. Правильные геометрические фигуры размером не больше зёрнышка мака. Ровные стенки без кристаллических дефектов. Слишком мелкие, слишком идеальные для современной земной технологии. Сотовая структура на фото в журнале была более грубой, более хаотичной… А здесь – правильная матрица, как пчелиные ячейки под микроскопом. Его пальцы занемели.

Василий сменил ракурс. Краешек осколка плиты. Там, где два с половиной года назад он узрел гравировку. Линза приблизила поверхность. Полупрозрачная оболочка над порами искажала изображение. Василий выключил лампу. Медленно прополз к окну. Осенний свет Питера – серый, без теней. Он поднял осколок на уровень глаз. Под косым углом к стеклу. Изменение преломления! Воздушный карман под замутнённой поверхностью вдруг ожил тенями. Он щурился, пока зрачки не расширились, как отверстие фотоаппарата. Тень разрезалась тонкой линией. Вертикальная черта. Вверху – горизонтальная чёрточка под углом. Ниже – едва заметная точка. Он замер. Это был не дефект материала. Это был один символ. Тот же контур угловатого штриха, идентичный гравировке на краю той гигантской плиты в тайге. Единственный знак на крохотном кусочке доказательства – неповторимый узор страха Гибадуллина…

Осторожно, как бомбу, он положил осколок на стол и схватил «Зенит-Е». Зеркальный видоискатель показал камень в резкой чёткости. Он выставил выдержку длиннее – полторы секунды. Замер дыхания. Щелчок затвора прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Плёнка запишет символ в деталях. Научное доказательство существования невозможного. Но доказательство – для кого? Для диссертации? Для академиков? Или для тех, кто написал это – или тех, кто боялся этого больше капитана Тарасова? Он вспомнил Тарасова: багровое лицо, пальцы, судорожно сжимающие планшет. То был не гнев глупого офицера. Тот приказ засыпать плиту был наполнен «страхом». Не зря Тарасов смотрел не на плиту, а поверх голов – словно ожидал взгляда с неба…

Сейчас, здесь, спустя два с половиной года, у него был только маленький осколок с ноготь его большого пальца. Этот кусочек лежал на столе общежития, бесшумный и безжизненный. Угловатый символ на его краю под лупой казался зарубкой на истории человечества. Василий провёл пальцем по грубой пористой поверхности скола – там, где стержень лома добрался до сердцевины. Он представил Гибадуллина, зажатым у стены траншеи, шепчущего «Виманы» с таким смешанным ужасом и экстазом. А теперь? Говорили, что Тимур Гибадуллин, рядовой строительного батальона, ушёл в религию сразу после дембеля. Уехал к родне – и будто растворился на необъятных просторах страны. Его религиозный экстаз у таёжной плиты оказался не просто испугом – он стал пророчеством души, уставшей от земного. Молится ли он о прощении за увиденное? Или об избавлении? Или тревожно ждёт возвращения тех, кто оставил платформу под двухсотлетними соснами? Капитан Тарасов… Про капитана Тарасова он не слышал вообще ничего.

Василий поднял осколок к свету окна. Серый питерский день преломился в микроскопических порах материала, создав иллюзию мерцания глубоко внутри. Его пальцы сжали древний артефакт. Это была не просто память о странной находке в сибирской тайге, это была «улика». Улика против официальной версии об истории Сибири, против командования батальона, приказавшего засыпать плиту песком и гравием, похоронить её под новой бетонной взлёткой для перехватчиков МиГ-31. Он представил себе слой за слоем: первый гравий, потом песок, потом бетонная плита взлётной полосы, а под этим всем – чёрная плита для «виман», гладкая и холодная, с выгравированными символами солнца и молитвами Гибадуллина на устах. Его детективное чутьё подсказывало одно: какой-то план скрывали они под этим слоями бетона и тишины. Не случайно Тарасов нервно смотрел в небо, а не на плиту под ногами солдат.

Но, что было то было, а осколок – то, что есть… Он оказался в его кармане, когда капитан Тарасов приказал засыпать плиту гравием и песком из КАМАЗа, Василий взял его из рук Гибадуллина. Он сохранил его как амулет или доказательство будущему адвокату внутри себя. Сейчас он лежит у него на столе в общежитии ЛГУ. Он провёл пальцем по микроскопическому символу на краю осколка и вспомнил Гибадуллина с его испуганными глазами и шепчущего слово «Виманы». Всего лишь один символ, неизвестно что означающий… Он вспомнил Тарасова с его багровым лицом, который приказал всё засыпать и никогда не упоминать об этом. Он выключил лампу и медленно подошёл к окну своего общежития на Менделеевской линии. За окном начали зажигаться фонари, освещая мокрую питерскую мостовую под осенним дождём. Капли дождя стекали по стеклу, словно перекликаясь с гравированным символом на осколке в его руке. Научный журнал «Материаловедение экстремальных сред» и криминалистический микроскоп не продвинули его ни на йоту, только глаза устали от сравнительных анализов структуры материала с земными аналогами. Он держал осколок на ладони, чувствуя его древнюю структуру сквозь кожу. «Виманы…» – он шепнул про себя и вытер руки, которые стали скользкими от усталости и пота.

На столе рядом лежал свежий номер «Советской молодёжи» с заголовком о Молебской аномальной зоне. Он медленно перевернул страницу газеты пальцем, оставив жирный отпечаток, и почувствовал запах типографской краски, смешанный с пылью общежития. Василий ещё раз перечитал абзац про «фрагменты чёрного стеклоподобного материала с микроячеистой структурой…» Дальше в статье говорилось о необычных явлениях в небе над Уралом: светящиеся шары, зависающие на месте, странные геометрические фигуры, которые появлялись и исчезали без следа. Журналист приводил свидетельства местных жителей и ссылался на полу засекреченные отчёты метеорологических станций. Василий щёлкнул пальцем по газете, отмечая абзац, где упоминались «неопознанные объекты» и «аномальные энергетические всплески». Его детективное чутьё почувствовало знакомый холод в спине – как тогда в траншее, когда они пытались разбить плиту кувалдой и ломом. Он посмотрел на осколок на ладони и провёл пальцем по микроскопическому символу, который он сфотографировал «Зенитом». Этот символ похож на комбинацию стрелы и треугольника, больше всего напоминает глиф из древних индийских манускриптов, которые он видел в библиотеке, но никогда не мог расшифровать.

Он снова, в который уже раз, перечитал абзац про «материал с микроячеистой структурой…» В статье ещё упоминалась находка «необычных металлических фрагментов» в районе аномальной зоны. Фрагменты описаны как «тёмные» и «не поддающиеся анализу». Его сердце забилось быстрее, и он почувствовал, как ладони стали влажными от возбуждения.

Он достал из сумки блокнот в клетку, где когда-то конспектировал лекции по криминалистике, и положил рядом с газетой. Тонкая ручка скользнула по бумаге, оставляя синие следы мыслей: «Молебка = похожие явления? Фрагменты = осколок?» Рядом он нарисовал символ с осколка и обвёл его три раза, пока бумага не начала рваться под нажимом. Он опять вспомнил, как Тарасов стоял над плитой и смотрел не вниз, а вверх в сибирское небо, окрашенное лучами заката. Его лицо было не просто испуганным – оно выражало узнавание, как будто он видел что-то знакомое и ужасное одновременно. Василий откинулся на стуле, который скрипнул под его весом и задумался о странной детали, которую никогда не анализировал: зачем военным понадобилось строить взлётку для перехватчиков именно в этой глухой точке тайги? Он знал карту Красноярского края как свою ладонь – вокруг на сотни километров не было стратегических объектов только бесконечная тайга да река Тунгуска. Его пальцы потянулись к учебнику по военному праву на полке, но остановились в воздухе. Что, если плита была не находкой, а целью? Что, если они знали, что она там лежит, и хотели просто в этом удостовериться? Он почувствовал холодный металлический привкус страха на языке.

Василий закрыл глаза и увидел траншею глубиной четыре метра, как раскрытую рану в земле. Бульдозерная лопата сдирала слои глины, обнажая тёмную плоскость, которая росла с каждым проходом, превращаясь в стену из другого мира. Тарасов стоял рядом, его глаза были остекленевшими от ужаса, когда открылась полная картина находки – не просто плита, а целая цепочка плит, идеально подогнанных друг к другу. Он вспомнил, как потом капитан прибежал, с пунцовым лицом, как закричал «Засыпать! Срочно!» ещё до того, как приехала комиссия… Почему так панически спешили скрыть находку? Если бы это была просто археологическая диковинка, её бы изучали, а не закапывали под бетон взлётки для МиГов. Василий открыл глаза и посмотрел на газетную заметку о Молебке, где описывались «энергетические всплески». Его пальцы сжали осколок, так что острый край впился в ладонь, оставляя красную полоску на коже. Что, если плита была маяком? Или приёмником? И они не нашли её случайно – они пришли, чтобы её запечатать?

Он снова закрыл глаза, чтобы вспомнить другую деталь, которую не замечал раньше: Тарасов не просто смотрел в небо – он смотрел строго на северо-восток, в сторону, где по карте находился Воркутинский радиолокационный комплекс. Может быть, там ждали сигнала? Василий резко встал и схватил карту СССР из учебника по административному праву. Его пальцы дрожали, пока он отмечал точки: их стройбат в тайге, Воркута, Молебка… Получался треугольник с расстояниями в восемьсот километров между узлами. Он бросил карту и схватился за голову. Всё это было как криминалистическая задача – улики разбросаны по огромной территории, но связь между ними ускользала.

Василий потянулся за блокнотом и начал торопливо записывать, строя таблицу: даты, координаты, совпадения. В колонке «Молебка» появились записи о светящихся шарах с 1983 года. В колонке «Тайга» он написал: «Июнь 1987: обнаружение плиты». А под графой «Воркута» добавил: «1985 – установка нового радиолокатора «Днепр-М»». Он провёл линии между точками – всё совпадало по времени в последние годы. Но главный вопрос оставался: зачем военным понадобилось строить аэродром над плитой вместо того, чтобы изучать её? Он перевернул страницу и начал рисовать схему плиты с гравировкой, восстанавливая по памяти символы. Один из них напоминал антенну, другой – волны. Вдруг его рука замерла – если перевернуть один из символов, он становился похож на схему расположения тех самых трёх точек на карте. Василий почувствовал, как по спине бегут мурашки.

Он устало прислонился к стене, закрыв глаза: «Нет, так больше нельзя, можно сойти с ума… Одни догадки, отрывочные сведения, мало фактов…» Словно пытаясь стереть навязчивое изображение треугольников на карте, он провёл ладонью по лицу, ощущая щетину, небритую вторые сутки. Где-то хлопнула дверь общежития, и чьи-то шаги по коридору заставили его инстинктивно прикрыть карту газетой. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь тиканьем будильника и далёким гулом трамвая на Менделеевской. Дрожащие пальцы нервно перебирали края блокнота, переворачивая страницу за страницей. Записи, сделанные за эти два года, теперь казались хаотичными, не связанными между собой: «Молебка… Воркута… Тайга…». Он остановился на последней странице, где среди чертежей символов плиты мелькнула случайная запись: «Спросить Семёныча про архивные отчёты геологов 50-х» … Уже не спросить…

Шум дождя за окном превратился в монотонный стук, словно кто-то методично постукивал по стеклу. Василий медленно завернул осколок в кусок плотной ткани, когда услышал резкий стук в дверь. Три удара – чётких, требовательных, будто отбивающих такт. Его пальцы непроизвольно сжали ткань с артефактом. Стук повторился громче, настойчивее. Василий инстинктивно оглянулся на стол, где лежали карта и заметки, затем глубоко вдохнул и отодвинул стул. Скрип половиц под ногами казался оглушительным в тишине комнаты. Василий глубоко вздохнул и отодвинул стул ещё дальше. Шаги его по скрипучему полу комнаты казались оглушительными, словно крики в тишине тайги после остановки экскаватора. Он подошёл к двери с шаткой ручкой и медленно повернул ключ в замке, который скрипнул как старый болт. За дверью стоял комендант общежития Николай Андреевич со своим привычно хмурым лицом и засаленной кепкой набекрень. За его спиной в полумраке коридора маячила фигура невысокого мужичка. Комендант, Николай Семёнович, молча кивнул на фигуру за спиной и сказал глубоким сипловатым голосом тяжёлым, как глина в траншее:

– Василий, это комендант… Тут с тобой хотят поговорить… – мужичок шагнул вперёд.

Он был невысокого роста крепкого телосложения, в мешковатом сером пальто, которое висело на нём как на вешалке. Под пальто виднелась серая водолазка с высоким плотным воротником, который, казалось почти душит его горло своим уютным тесным давлением. Лицо его было самым обыкновенным: круглое гладковыбритое словно стандартное лицо агента службы безопасности из учебника оперативной работы без единой запоминающейся черты, исключая разве что волевой подбородок, который слегка выдавался вперёд как бульдозерный отвал, готовый проложить себе дорогу сквозь любые препятствия. Его взгляд был цепким, и одновременно расфокусированным, как будто он одновременно видел комнату Василия и ещё что-то за окном возможно мокрые крыши Питера, а возможно…