Свет далёких деревенек…

Деревня Петровка на реке Сик

Сибирская деревенька Петровка Васисского (Знаменского) района Омской области (О Петровке, где я 24 июня 1941 года родился, что-то из своих детских воспоминаний, что-то из рассказов взрослых).

Сибирская деревенька Петровка Васисского (Знаменского) района Омской области, стояла на ручье, можно сказать, небольшой речке под одноименным названием Петровка, в 400 км на север от Омска, на самом северном краю Омской области, среди нехоженой тайги – урмана и непроходимых болот. Возможно, от реченьки и наша деревня название получила, а вот почему появилось имя Петровка, то это, могло быть, от имени какого-то первопроходца-старообрядца или переселенца, а может зимовье таежного охотника – Петра там стояло, или беглый каторжанин там замерз… и такое возможно, все часто имена приживаются, по какому-то случаю, даже слову…

Петровка – окраина Васисского (Знаменского) района, центра Васюганских болот, мест ссылки раскулаченных кулаков – цвета нашего крестьянства до 1930-х годов.

Деревня Петровка на Сику имела по устройству жилищ в чем-то, старообрядческий колорит. Она была основана в период 1900–1910 годов, в то время ней проживало (на 1910 год) 36 душ женского пола и 30 душ мужского пола, домов всего 12–15. Все дома и хаты под драньем.

Это была единственная в Урмане деревня с элементами старообрядчества: особо толстые бревна для сруба, все «в лапу», полы и потолки из пиленных вручную плах; отдельно, как бы пристроенный, двор под подворье, погреба под различную снедь: солонину, дары природы и под домашние заготовки. Это все строилось до колхозов, когда человек работал на себя и для себя, подразумевая в дальнейшем излишки продавать государству и покупать промышленные товары, одежду, обувь, лобогрейки, бороны, молотилки, в будущем кооперируясь, приобретать трактора, комбайны и другую технику… такие были доколхозные намерения.

Хаты с подворьем Сибирских деревенек в начале 1920‑х годов…

По устройству жилищ, как правило, у всех были добротные ворота, изгородь из обрези или тын по периметру, у большинства домов высокое крыльцо – это давало возможность иметь двухрядный лиственничный фундамент и высокое подполье.

В деревне была всего одна улица из одного ряда домов. Сторона деревни, обращенная к реченьке Петровке, была не застроена – открытая. Это давало возможность из близких к ней окон слышать мягкое, кое-где бурунистое, между упавшими деревьями, высоким кокчевьем и каменьями, течение.

Этой таежной музыкой и видом на реку Петровку отдыхали человеческие души от ежедневного, безответного колхозного и домашнего труда. Но, при этом, как детской цепкой памятью запомнилось, всегда на лицах жителей, Петровцев, было чувство доброты и, какой-то готовности к соучастию в помощи к другим, во всем. Особенно их лица осветлялись в редкие свободные от тяжелой, ручной, без всякой механизации, работы, минуты, когда можно было присесть, поговорить или просто рядом помолчать.

И при этом в деревеньке ни одна соседская или родственная скромная «вечеря» не обходилась без красивых, с сильными обволакивающими голосами, задушевных и близких к каждому сердцу песен. Выходит, что «изобилие» не всегда есть прямая дорога к счастью, а есть еще что-то более значимое для ощущения счастья нашими душами, счастья всей жизни, как таковой. И становится понятно, почему мы часто и с теплотой вспоминаем Советский Союз?

К сожалению, сегодня мы живем в мире без деревенских песен «на лавочках» перед палисадниками. Хотя еще и осталось то, что тянет к любимым стежкам-дорожкам, к таежным ручьям и реченькам, к общению с «открытыми, сибирскими лицами»… в конечном счете, к бывшей юности и самоощущению себя, в окружении в целом ласкового и сильного Урмана.

Наша реченька Петровка в далекие времена, одиноко протекая в глухомани, наверное, давно ждала нас к себе, чтобы поделиться своей свежестью, пьянящим вкусом можжевельника и смородины с людьми. Ими оказались мы, прибывшие издалека, пришедшие к ней с деревянными самодельными ведрами на самодельных коромыслах, устало приседавшие на ее бережок перед тем, как зачерпнуть водицу, послушать ее журчание, с маленькими «гребешками» на межкаменных перекатах.

Маленькая реченька Петровка с пьянящим вкусом можжевельника и смородины, одиноко протекающая в лесной глухомани…

И ты, реченька, с радостью отдавала всем нам частицу тепла от своей студёности, и частицу стойкости ко всем невзгодам в многотрудности сибирского «самодельного» быта, как бы говоря нам: «Не горюйте, вместе выживем. Я сильная, я помогу».

Маленькая Петровка впадает в реку Сик, а она – в Туй, в названии которого есть что-то от времен Кучумского ханства, а тот – в реку Иртыш, в местах окончания героических походов Ермака. Он на ладьях дошел по Иртышу до устья реки Шиш; устье же реки Туй находится несколько ниже по Иртышу.

Значит Ермак проходил устье Туя и его дружина пила нашу «смородиновую» водичку Петровскую. При этом местные татары, остатки монголо-татарского ханства Кучума, бежали из Усть-Шиша под натиском Ермака вверх по реке Иртыш и образовали впоследствии ряд деревень: Уштамак, Аргаис и другие. Там потом появились от смешения кровей очень много красивых людей, особенно девчат, пользующихся нашей всеобщей «любовью» к ним, в Новоягодинской школе, где мы все вместе учились с 8-го по 10-й класс.

По левому другому берегу реки Петровки рос густой, смешанный с подлеском лес, по-нашему «урман». Сосен и других хвойных деревьев было немного, росли в основном береза, осина, ивняк, много липы и дикого, все обвивающего, белого хмеля, образуя майско-июньскую, вместе с черёмухой, белую «кипень» по берегам. У самого берега Петровки, местами прямо в воде, под берегом обильно росла красная смородина.

По осени, когда смородина осыпается, по речке текли ее красные струи, а собирали ее в основном дети и старики, те, кто не работал в колхозе. Заготовлялась она на зиму бочками, наряду с солеными грибами и капустой. Имея подвал с картошкой, да если еще купить соли и спичек, на домашних жорнах смолоть муки, то можно уже было и жить.

Из сока красной смородины, по отзывах взрослых, получался очень хороший самогон с теплым, согревающим душу, ароматом. Встречи по престольным праздникам и по другим важным событиям обязательно сопровождались, как уже говорил, песнями и рюмочкой этого напитка. У меня даже сохранились детские воспоминания об этих задушевных, простых посиделках, за деревянными столами со скамейками, чаепитиями из самовара, который надували сапогом. А чай заваривали местными травами и кореньями, это было в нашей традиции. Оказывается, это был и остается сегодня самым драгоценным, согревающим душу и сердце чаем.

Правый берег речки был такой увалистый, покрытый настоящей, зеленой, с темным оттенком, невысокой травушкой-муравушкой, раскрашенной мелкими цветами с большим количеством белого клевера. Позднее похожие узоры увидел на узбекских коврах. Вот по нему красиво обустроилась и украсила Урман наша Петровка, повторяя изгибы реченьки, как бы обнимаясь с ней.

Вдоль берега уже по улице проходила извилистая деревенская дорога-тропинка, заросшая по краям травушкой с зелеными горошинками и запахом лучших лесных «шанелей», особенно, когда пальчиками разотрешь головки этих травинок.

Эта дорожка никогда не видала следов какой бы то не было техники. Летом отпечатывались следы телег, лаптей и наших босых ног, зимой – саней, валенок и чуней, которые плели и катали сами наши мастеровитые деревенские соседи. Все они, в том числе и мои родители, этим мастерством владели в полной мере. Благодаря рукодельничеству моей матери, я всегда был в новых лаптях летом, и в чунях – зимой (чуни – это те же лапти, только из витой льняной кудели).

Вдоль дорожки, которая, как уже говорил, повторяла изгибы речки, стояли деревянные избы, в основном, под драньём. Некоторые избы, где были сильные семьи, были под тёсом. В других же наших деревнях крыши домов были, в основном, из соломы, а некоторые и под дерном. Срубы домов рубили в лапу, бревна укладывали на мох, который и мы, дети, помогали собирать в лесу и, предварительно просушив его на открытом воздухе, раскладывали его по бревнам, когда ложился новый ряд.

Извилистая деревенская, Урманская дорога, не видавшая в свое время какой‑либо колёсной техники…

После гибели отца и смерти старшей сестры в девять лет, мы остались втроем с братиком Виктором семи лет, и нашей любимой матерью, которая порой вынужденно оставляла нас на печке с Витей, закладывая доской, чтобы мы не упали, а сама уходила на работу в колхоз.

Детская память сохранила воспоминания о нашей Петровской хате, о рябом борове, который таскал в пасти по двору большие ветки, которого мы боялись, а я – особенно.

У хаты было невысокое крылечко, без сеней, вход сразу в избу. Справа у входа стояла печь, прямо в углу был обеденный стол с лавками, все самодельное из податливой осины, в противоположном углу – самодельная кровать тоже из осины с домотканым матрасом, набитым соломой.

Деревенская хата, украшенная домоткаными половиками

Мы всегда очень старались, своим детским участием в нашей многотрудной жизни, чем-то порадовать мать, любым способом сделать ей приятное. Очень часто у нас звучало: «Мама, прими работу!», и ее одобрение было высшей наградой для детского сердца. Я это старался делать до последнего дня, когда, перед уходом в военное училище, последний раз вымыл пол «до желта» в нашей Куеринской хате.

В целом жизнь после смерти отца была такой бедной, что, как у птиц в заморозье, было лишь одно желание: что-нибудь поесть. Это желание сохранялось во время всей интернатной и квартирной жизни при учебе в семи Урманских школах, чтобы закончить 10 классов. После войны все наши деревеньки стали распадаться без мужских рук, не хватало учеников для организации учебного процесса и содержания учителей, и школ.

Хорошо, что в самое тяжёлое и гибельное для нас время, сразу после гибели отца, когда мать ещё была в очень тяжелом состоянии, нас с мамой и Виктором забрал с Петровки и приютил у себя на хуторе Алексинский её отец, наш дедушка Осип – Первопроходец, который остался один после трагической потери любимой жены Ефросиньи Шпалецкой, и согревал своим теплом и добротой всю большую семью, привезенную из Белоруссии.

Потеря отца в деревне, тем более, когда все не устроено после переселения в абсолютную тайгу, с элементами быта времен практического средневековья, для семьи была катастрофой. Ведь во всем было полное самообеспечение и все, то, что порой казалось совсем вообще неподъемным, ложилось на руки матери и наши детские ручонки, ее помощников. Такова была судьба всех вдовьих семей наших Урманских деревенек.

Было нашей матери предложение отдать хотя бы одного сына в детдом. Детей часто забирали в детские дома, у нас он был в Новоягодном. Но мать собрала нас и сказала: «В детдом я Вас не отдам. Будем жить вместе и выживем», и нас в интернат не отдала, за что мы ей очень благодарны.

Магазина у нас в Петровке не было, иногда привозил лавочник спички, порох, дробь, иногда мыло, в обмен на добытую дичь: тетеревов и зайцев. При этом спасала пенсия за отца – 12 рублей, хоть что-то можно было жизненно важное купить.

Питались очень скромно, поскольку мало того, что из колхоза ничего не получали, так еще были под жестокими налогами. Их было тринадцать видов, от шерсти до масла и шкуры, даже свиной, если по переписи скота значилась свинья, яиц и многого всего другого. Как правило, все всегда были в недоимках.

Помню, как близкие старались спрятать скот в лес, так налогов меньше, а потом еще и поросенка осмолить соломой. Можно было и шкуру с него, как неучтенного, не сдавать, ибо какое же это сало, если с него сняли шкуру? А её надо было сдать заготовителю, если поросенок оказался «прописанным», то с него надо было обязательно сдать шкуру.

Жили самобытным хозяйством и Урманом, в целом, совершенно гибельно, в том числе и по сравнению с городом. По высшей политике все шло рабочему классу, в город, и все очень стремились убежать туда, а как убежишь, если у нас в деревнях паспортов не было вообще. Я, только будучи генерал-полковником, получил паспорт, до этого жил по удостоверениям. Мать паспорт получила глубокой пенсионеркой в 65 лет.

Быт у нас в Петровке и Алексинке был простейший. Из цивилизации иногда было мыло, всегда черное, и при этом это было большой роскошью, все обмылочки всегда берегли. Кусок мыла резали ниткой на маленькие кусочки, чтобы, к примеру, взять в баню или что-то отдельно постирать. Чаще обмывали голову и стирали «щелоком».

Спички продавались приезжим заготовителем в бумажных промасленных пакетах, терка к ним была маленькая и быстро стиралась. Приходилось нам с братиком тереть по утрам «чапельником» по выбранному сухому месту на полу, чтобы потом попытаться трением об это место зажечь спичку. Когда это не удавалось, то босиком бежали в ближайшую соседнюю хату, где из трубы шел дым, за углем.

От принесенного угля растапливалась небольшая железная печка, которая потом уже не гасла целый день и обогревала хату. Она давала первое тепло, на ней же плавили снег для дома и скота, а большая печь, согревающая хату на сутки, в которой готовили еду, затапливалась потом. Дрова в нее мать закладывала с вечера, чтобы они за ночь подсохли, и бересточку для растопки под них уже подкладывала. Только поднеси уголек или спичку и печь разгорается. Сразу в доме становилось веселее, уютней, а главное – теплее.

Запомнились всякие и как бы незначительные события. Был и такой случай, что как-то летом, не помню, как оказался на соседнем огороде.

Очень похожая картина уборки картофеля с матерью в школьные годы

Бегу между грядок, и большая калевка (брюква) прямо рядом на них растет. После некоторых колебаний, так как понимал, что это воровство, я вырвал ее и бегом домой к матери. Она на меня посмотрела долгим взглядом, но сварила суп, слегка забелила молоком. Съели его потом, и это был для меня самый вкуснейший суп. В общем, мы эту брюкву не вернули соседям, а съели, и я, пятилетний, так получается, внес какой-то, своеобразный вклад в наш быт.

Вообще Урман, в том числе и деревня Петровка, до приезда сюда наших родителей из Витебской и Полоцкой губерний, был полностью безлюдным. Пришли люди, практически на себе и с помощью домашнего скота раскорчевали тайгу, горельники и поляны под хаты, под огороды, участки соединились и получилась улица.

Раскорчевали и вспахали на быках и конях, иногда и с помощью коров залог, посеяли маленькие, порядка гектара, а где-то и меньше, полоски вокруг деревни, и засеяли, как правило, рожью, так как она более морозоустойчивая, чем пшеница, и созревала быстрее.

Токующие глухари на хуторе Давыдовщина в 2 км от Петровки…

Потом вокруг развелось очень много косачей и глухарей, они все те же куры, только лесные. Их не только стреляли, но и ловили в бучики, капканами и петельками.

Когда был жив отец, мать об этом рассказывала, он часто приносил из бучиков, которые он изготавливал и устанавливал на брошенных полях хутора Голещина, после переезда оттуда своих родителей – первопроходцев, даже живых птиц и они бегали по хате. А весной – выйдешь на крылечко, солнышко сверкает, подтаявшие льдинки на снегу как алмазы, и со всех сторон слышно бормотание-токование косачей. На тока собирались они по несколько сотен.

Их токованием с улыбками на лицах мы заслушивались, и встречали утреннее радостное солнце на крылечке хаты. Радовались за то, что пережили зиму – значит будем жить с надеждой на лучшее, полагаясь на летнюю жизнь.

Но в нашу многотрудную, хотя и, в общем, складывающуюся, спокойную жизнь ворвалась проклятая война.

Брат вспоминал, как мать, стоя на крылечке школы в Петровке, где он учился до четвертого класса, откуда был хороший вид на речку, деревню и дорогу в район (в Знаменку), держала его за руку, а я, трехмесячный, был на ее руках, и очень плакала, провожая глазами телегу, скрывающуюся за поворотом реки Сик. И я, не понимая, почему они так плачут, наверное, под влиянием общего плача, заплакал тоже вместе с ними. Телега та увозила отца и еще двоих деревенских на призывной пункт в Знаменское, на фронт, как оказалось для него, невозвратный. При этом, по сути, в одно время ушли на фронт героические его два родных брата, а вернулся один Прокоп.

Получается два сына моих дедушки и бабушки, два красавца-русича из одной семьи полегли за Родину.

Те двое, которые уехали с отцом, хоть и пораненные, но вернулись с фронта. Один был без ноги, ходил потом с обыкновенной деревяшкой, но дом был счастливым с хозяином и с отцом своих детей.

Два родных брата отца Виктор и Прокоп, награжденные боевыми фронтовыми наградами. Фото погибшего моего отца Владимира, к сожалению, не сохранилось

Крепко в памяти осталась для меня «грозная» река Сик, шириной метров всего лишь пять-семь, но очень быстрая и слегка коричнево-темноватая, поскольку вытекала из Васюганских болот. Как-то вел меня брат от деда из Алексинского хутора в Петровку домой, километра четыре-пять по тайге летом, босиком. Мне было лет пять, и я очень устал, скорее от недоедания, да и расстояние немаленькое для детского возраста.

Подошли к Сику, через него был переброшен деревянный мостик. Как-то тревожно стало, глядя на его волнистую от течения воду.

Рядом оказалась теплая от солнца досочка, я до сих пор ее помню, такая рассохшаяся, вогнутая вовнутрь, я на неё присел, прилег и так мне стало хорошо, говорю: «Витя, дай полежу немного». До сих пор ощущаю ее тепло. Он тоже этот эпизод вспоминал.

Детских игр, в современном понимании, никаких не было, все протекало вместе с течением Урманской жизни, все игрушки были какие-то корешки, шишки, дудочки, а самым ценным был свисток из ивы, сделанный дедушкой Осипом.

Еще помнится наше детское развлечение: кататься в корыте, подвешенном на больших воротинах на въезде в деревню от петровского хутора «Соболя». Особенно было страшно, когда деревенское стадо возвращалось с пастбища и под нами проходил большой темно-бурый бык, все мы очень сильно его боялись.

Деревянные мостики через наши Васюганские речки…

За нашей хатой, последней в деревне, если смотреть на реку Сик, с правой стороны, отдельно на хуторе, в полутора километрах от деревни жил единоличник – «Соболь», как все его звали. Жил сам собой, не захотел идти в колхоз. К нему мать, бывало, ходила читать очень старое Евангелие. Периодически сельсоветчики, Ларионовские или Любанские, прискакивали к нему, с кожаными сумками в ремнях и всякими грозными бумажками, несколько раз ломами ломали ему печь, но он все равно в колхоз не пошел и доживал там один.

Пока жили единолично до колхозов, как-то начали заживаться, появился хлеб, мой дедушка Осип даже амбар под хлеб построил. Но грянули колхозы – и стала трагедия для селян. Все кончилось. По поводу колхозов брат Виктор говорил: «Я бы этого… выкинул из Мавзолея и еще попинал…». С ним я, уже будучи генералом, спорил, когда он уже переехал в Сосновский совхоз под Омском, что он не прав со своими доводами, так как надо было поднимать промышленность, строить заводы и фабрики. В стране не было ещё товаров, за которые крестьяне отдадут свой хлеб, а как кормить рабочий класс?

Васюганские болота – одни из самых больших болот в мире, экологическое сокровище Сибири, расположены в междуречье Оби и Иртыша

Но его слова заставили еще раз посмотреть на многотрудную судьбу своего народа, особенно крестьян, судьбу миллионов, прошедших коллективизацию, когда из своего хлева с веревочкой на рогах надо было отвести животину, как правило, в худший, не обустроенный колхозный коровник, а вместе с ней отвезти и молоко, предназначенное для своих детей и семьи.

К началу войны наша Петровка в целом все же построилась, и зажилась, на столе появился хлеб без мякины и травы. Потом «отвоевала» и победила, но не смогла впоследствии выстоять с тремя вернувшимися с войны мужиками-калеками на всю деревню, вдовами и нами – безотцовскими детьми, а также большой отдаленностью от района – 70 км по полному бездорожью, ведь она была самая крайняя деревня на самом севере Омской области. Дальше к северу начинались полностью непроходимые и необозримые Васюганские болота.

Кулаков туда отвозили через деревню Князевское и через нашу деревню. Хочу заметить, Васисский район и Князевский сельсовет были специально образованы под прием ссыльных. Когда это стало неактуальным, Васисский район был разделен между Тарским и Знаменским районами, и отец призывался уже Знаменским военкоматом, хотя я был зарегистрирован еще в Васисском районе.

От послевоенной безысходности деревня Петровка распалась. Но в ней, в Петровке, осталась наша память, частица нашей души и могила девятилетней старшей сестры Зиночки, которая умерла от так называемого «кровавого поноса» и похоронена на Петровском кладбище, недалеко от нашей хаты в направлении хутора «Соболя».

Родители отца – первопроходцы Терентьев Алексей Лукъянович и Варвара Кузьминишна, жили на хуторе Голещина в 2-х км от Петровки, имели три сына и дочь

Выписка из метрической книги о свадьбе Алексея Терентьева и Варвары Богдановой. ИАОО ф. 16, оп. 6, д. 934, л. 30

Когда ее хоронили, мать на похоронах не плакала, а при всем ужасе положения, пела песни. У нее помутилось сознание от невозможности воспринять пришедшее, ибо в этот же день пришло известие о гибели отца. И в течение нескольких лет такие эмоциональные отклонения сопровождали мать по жизни. В их глубоко любящих семейных отношениях, наверное, никакая психика не могла бы перенести этого без потрясений. По рассказам матери, когда отец уходил на фронт, он покачал им же сделанную люльку, подвешенную на жерди под потолком, и сказал: «Антон, Антон, кто тебя годовать будет». Как будто знал, что не вернется…

Мать ещё рассказывала такой эпизод. Я маленький, девятимесячный, лежу в люльке и плачу. Девятилетняя сестричка Зиночка качала меня, но потом пожаловалась матери: «Качаю его, а он все плачет и плачет». Мать ей сказала в шутку, возьми качалку для белья и стукни его, чтоб не кричал. Она взяла качалку в руки, подошла к люльке и говорит: «Нет, мама, я лучше буду качать». Зиночка была красивая и очень умная девочка. Но Господь так рано забрал ее к себе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.