Свет далёких деревенек…

© Терентьев А. В., 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Карта северной части Знаменского района начала XX века

Светлой памяти дорогих Матери и Брата посвящается

Уважаемый читатель!

Свет далеких деревенек и сегодня с большим теплом отзывается в моей душе и сердце, и по-прежнему я по нему сверяюсь во всех судьбоносных, в той или иной степени, делах и поступках. Подпитываюсь теплотой «кладочек» из досочек или жердочек через разговаривающих с тобой своим журчанием лесных ручейков, прозрачных своей водицей ключиков, из которых всегда хотелось освежиться и рассмотреть сверкающие на дне песчинки.

Подпитываюсь неповторимым запахом травушки-муравушки и видом каждой деревеньки, ощущая при этом всем телом дымок из труб домашних печей, затапливаемых практически одновременно, как правило, ко «второму петуху».

У каждого из нас, исходя из особенностей устройства своего быта, есть свои «кирпичики» восприятия жизни, окружающего нас мира и самые основательные из них из детства, юношества… все остальное, образование и карьера, строится на них, хотя мы сами порой этого не замечаем. Не замечаем тех замечательных степных или таежных цветов, запомнившегося дятла у своего дупла, первого пойманного курмеля или сомика, синюю от обилия шишек вершину кедра… не замечаем встреч, в том числе и случайных, с замечательными людьми, которые вместе с окружающим нас миром делали из нас настоящих людей.

И я не мог не попытаться сохранить память о моих, наших путеводных деревеньках, сформировавших наши души.

Уходит время, уйдем и мы, а наши дети, внуки, может и далекие пытливые последователи попытаются что-то поискать о далеком правобережном Заиртышье, об «Урмане», о своих предках-первопроходцах, сибирской глубинке на «Васюган-болоте»… Помните расхожее: «Сослали на Васюган»?

Земной поклон Матери, Юзефе Осиповне, брату Виктору, всем близким, соседям, учителям, всем окружавшим людям, без исключения, за счастливое детство и юношество.

Всех нас вырастила Малая Родина, а взрастила Большая Родина – Матушка-Россия, пред которыми мы в вечном, неоплатном долгу.

И эти мои небольшие воспоминания есть скромная попытка внести частицу в его оплату.

Выражаю свою благодарность за подготовку рукописи к печати Песняку Борису Егоровичу и Верхотурову Дмитрию Николаевичу.

С большим уважением к Вам

А. Терентьев

Куеры – Николо-Урюпино.

10.07.2026

На исходном рубеже в танке Т‑80 БВМ, в 1‑й гвардейской танковой армии, в зоне Специальной военной операции

Отписка Тобольского воеводы А. Нарышкина тюменскому воеводе Т. Раевскому об обороне слобод от набегов, 1679 год

О заселении и освоении сибирских земель и нашего урманского края

Сейчас Сибирь является неотъемлемой частью нашей Родины. Однако, еще четыре века назад русские были чужаками на этой территории, которую населяли ее коренные народы, живущие рыболовством и охотой. Регион заселили выходцы из Средней Азии с монголоидным типом лица. До конца XII века основными группами населения, проживающего на этой территории, были либо остатки мадьяр (венгров), либо представители манси (которые сейчас живут в Ханты-Мансийском автономном округе). Среди правителей Ишимского ханства упоминается хан Иртышак, от которого произошло название реки Иртыш.

С XIII века Западная Сибирь входила в состав Монгольской империи.

В 1270–1280 годах на юге Западной Сибири резко увеличилась численность тюркских и монгольских кочевников, а предшествующие группы населения, как правило, выталкивались в таежную зону, где превращались в тех самых манси.

Тюменское ханство «Ибирь», как самостоятельное государство, возникло в XIV веке, в составе Золотой Орды. С 1480 года оно достигло своего наибольшего влияния и осмелилось вести борьбу за трон Большой Орды.

В 1495 году тайбугид Мухаммед Тайбуга (Махмет) разгромил Тюменское ханство, убил шибанида хана Ибака и перенес столицу в Кашлык, а ханство стало называться Сибирским.

В 1563 году власть в ханстве захватил Хан Кучум.

В 1573 году Кучум отправил своего племянника – Мухаммед Кули (Маметкул) с дружиной с разведывательными целями за пределы ханства. Маметкул дошёл до Перми, потревожив владения Строгановых – рода русских промышленников и помещиков.

Вооружив отряд атамана Ермака, Строгановы, с одобрения и поддержки Государя Российского Ивана Грозного, направили Ермака Тимофеевича в Сибирский поход (1581–1585 гг.).

26 октября 1582 года, отряд атамана Ермака, после победы над Кучумом, занял столицу Сибирского ханства Кашлык (сейчас историко-мемориальный комплекс «Искер» – находится 17 км выше современного Тобольска), а в конце года посольство казаков известило царя Ивана Грозного о разгроме хана Кучума. В течение трех лет отряды казаков совершали походы и подчиняли местные племена.

Процесс покорения Сибири включал в себя постепенное продвижение русских казаков и служилых людей на Восток. По прибытии в местность, занимаемую каким-либо племенем туземцев, казаки входили с ними в мирные переговоры с предложением подчиниться Белому царю и платить ясак. Если переговоры не приводили к успешным результатам, дело решалось с помощью оружия.

Обложив туземцев ясаком, казаки устраивали на их землях или укреплённые остроги (если племя было воинственное), или просто зимовья, где и оставалась обыкновенно часть казаков в виде гарнизона для поддержания покорности и для сбора ясака. Вслед за войсками шли поселенцы, администраторы, духовенство, промысловики и купцы.

Самым первым документом о Заселении Сибири русскими первопроходцами явился наказ царя Федора Иоанновича от 29 мая 1590 года «О направлении в Сибирь 30 хлебопашенных семей из Сольвычегодска…» (ныне Архангельская область). Царские документы стимулировали такое переселение: «А у всякого человека было бы по три мерина добрых, да по три коровы, да по две козы, по три свиньи, да по пяти овец, да по двое гусей, да по пяти кур, да по двое утят, да на год хлеба, да соха со всем для пашни, да телеги, да всякая рухлядь, а на подмогу – по 25 рублей каждому», – говорилось в одном из них.

С XVIII века власти стали вербовать в Европейской России хлебопашцев и селить их вдоль сибирских дорог.

После реформы 1861 года (отмены Крепостного права) миллионы русских крестьян за сравнительно короткий срок переселились в Сибирь.

Столы́пинская агра́рная рефо́рма, 1906–1917 годов (производилось безвозмездно с государственной поддержкой) и предусматривала единоличное и общинное землеустройство. В результате реформы в Азиатскую часть Российской империи переселились свыше 3,7 млн человек (домохозяев и членов их семей). В Сибири и на Дальнем Востоке возникло свыше 10 тыс. новых сёл и деревень.

17 октября 1924 года Совет труда и обороны СССР постановил, что колонизационно-переселенческие мероприятия должны проводиться на основе общесоюзного плана, которым планировалось с 1926 по 1931 годы переселить 6 млн человек, из них 2 млн. – на Дальний Восток, 3,5 млн. – в Сибирь и 500 тыс. – в Поволжье.

Хозяйственное освоение Сибири в ходе проведения реформ сыграло исключительную роль в снабжении населения страны продуктами питания, особенно, во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, когда значительные территории в Европейской части СССР оказались оккупированными.

Красота наша Сибирская!

Воспоминания о матери и первые суровости урманской жизни

Мать моя, Терентьева (Хоменок) Юзефа Осиповна, была украшением нашей деревни: высокая, красавица с умным обаятельным лицом, очень мудрыми и проницательными глазами. Одинаково интересно с ней было беседовать и простым односельчанам, любившим заходить к нам, и заезжавшим руководителям колхоза, района, а впоследствии и большим Военачальникам.

Теплая, искренняя встреча с матерью во время ее приезда ко мне на землю Бурятии

К сожалению, слов: «дорогая мамочка» ты, от многотрудности всей нашей жизни, не часто слышала от сыновей своих, Антона и Виктора, порой не понимавших иногда, что родителей надо успевать обнимать любовью при их жизни. Но слова: «дорогая мамочка» были и навсегда останутся украшением наших душ и сердец.

При этом, «дорогая мамочка», мы с Виктором старались говорить тебе всегда преданные, верные и не огорчающие тебя слова. Особенно от Виктора ты чаще их слышала, так как он был мягче и уже как-то по-взрослому мудрее.

А пишу я от имени нас обоих с братом Виктором, хотя он давно уже ушел из жизни, но он остается с нами и с тобой, и со мной. Виктор тебя любил более глубокой и сильной любовью, и мысли у нас о тебе одинаковые, к тому же «лежит» он на сельском погосте рядом с тобой.

У нас с ним общий образ «Великой матери» в твоем лице, не отдавшей нас когда-то в Новоягодинский детский дом, не вышедшей замуж после гибели отца, хотя сваты были, нормальные сибирские вдовцы, по тем или иным причинам оставшиеся одни. Не выходила со словами: «Не хочу, чтобы у моих детей был другой отец». Образ, олицетворяющий в целом «Мать-Родину», для нашей маленькой ячейки, вдовьей семьи прекрасного, русского, сибирского сообщества первопроходцев, образ матери – жены погибшего в 1941 году фронтовика, с оставшимися на ее руках сынка Виктора – 7 лет, доченьки Зиночки – 9 лет, и маленького Антона – 3 месяца. (Первенец ее, наш братик Шурочка умер на хуторе Алексинском в четыре годика от «кровавого поноса».) Она и при живом отце была ведущей в доме, со всепоглощающей ответственностью за всех нас, за очаг, за место всех нас в окружающем мире, такой была и остается в нашей искренней памяти наша мать.

Материнская родина – это героическая Белоруссия. Чистая и светлая, деревенька Вороничи поселения Ушачи Полоцкой губернии, на берегу дивного, с многорыбьем озера. А родилась она в деревне Ветрино этого же уезда Ушачи, там же закончила два класса церковно-приходской школы, куда я, обязательно съезжу, встречусь с учащимися школы, помнящей суровые партизанские будни края Ушачи – одного из самых героических мест на многострадальной земле Белоруссии.

Мама часто и с большой любовью вспоминала жизнь в Белоруссии до переезда в далекую, морозную (до –50 градусов зимою) Сибирь в 1922 году. Вспоминала яблоки белый налив. Для меня это было какое-то чудо в ее словах о том, что как это так, получается, что кроме листьев, почек, лесных ягод, к примеру, рябины, черемухи… на дереве могут расти какие-то другие, большие, сладкие и дивные плоды.

Яблони в белорусской деревне

Рассказывала она, как мужики зимой из-подо льда воротом вытаскивали самодельный, большой невод с рыбой. При этом вся деревня, и старый, и малый, собирались, чем-то помогали, потом по общинному делились радостью и добычей, при особом внимании к семьям многодетным и с малым достатком.

Она была образцом матери в повести под названием «Жизнь». В повести о её жизни каждая буква пишется как заглавная. Вспоминая всю её жизнь, я преклоняюсь перед ее высокой духовной нравственностью, жертвенностью, умом и мудростью, безмерной любовью к своим детям, а также и ко всем обездоленным, и всем, кому нужна была какая-то помощь и поддержка. Все бродяги, обездоленные, которых немало было в послевоенное время, находили приют, доброе слово, а порой и ночлег в нашей хате. Наша хата всегда была с открытыми воротами, где делились по принципу: «Всё, что могу».

Ее высокий лоб, данная от природы красота, не требующая каких-либо искусств, ее «улучшающих», теплый, с музыкальными оттенками голос, богатство души всегда вызывали у всех желание пообщаться с ней, просто поговорить или вообще только помолчать, лишь бы побыть рядом.

Знала она много молитв, заговоров. Приносили к ней и маленьких детей (помню мальчика, который ночью непроизвольно мочился…), были заговоры от укуса змей, от заикания, даже от беспричинно возникающих семейных споров, от испуга… бывало угольки из печки доставала и на них шептала молитвы и заговоры.

Я понимаю, что в этом не было прямого лечебного действия, скорее это была активизация внутренних сил, активизация самого себя. При этом, она всегда теплой рукой поглаживала те или иные места и наговоренной водичкой опрыскивала для укрепления всех внутренних сил в противоборстве с недугом.

Все встречи с ней сопровождались теплым, с мягким бархатом голосом, участливым взглядом, каким-то соучастием в той или иной проблеме, и у человека возникало и оставалось чувство уверенности, что что невозможно и дальше болеть… – ведь ты у Осиповны был. Человек от неё уходил с другой силой. И люди шли.

Я был часто невольным свидетелем этих удивительных, со взаимным проникновением в души и сердца, встреч. А вспоминая, её разговоры: они, как речки большие и малые, несли свою водицу, чтобы ей напиться, утоляя жажду. Её же слова наполняли души людей, и они от этого становились более сильными.

В её разговорах не было пустых слов и фальши, все отражало какую-то сущность, от этого они человека не утомляли с ней общаться, с её мудростью и умом всем было интересно.

Мать очень хорошо пела мягким, грудным голосом, положив натруженные руки на груди, оторвав их на минутку от работы, при этом зачастую от работы чисто мужской. Мне до сих пор хочется погладить у всех встречаемых на рынках старушек их морщинистые, с венами, очень теплые руки, когда они что-то домашнее предлагают на продажу. Порой и не надо, а я что-нибудь у них обязательно куплю.

При этом женское счастье, счастье семейной жизни с любимым человеком, досталось ей только в начале жизненного пути. Ее, как и миллионы советских женщин, постигла суровая вдовья доля, к тому же с детьми, в жестких сибирских морозах и условиях военного времени.

Они приняла на свои женские плечи, в том числе, и чисто мужские обязанности в организации крестьянского быта, когда надо было детей накормить и одеть, хату обогреть, снега на воду для себя и скотины натопить, дров из тайги привезти, как правило на быках, напилить вручную бревна, бывало до 70 см в диаметре. При этом, когда хвойные деревья пилили, пилу поливали керосином, иначе пилу вручную не протянешь. Дальше надо было чурки переколоть, скотину прибрать, огород вскопать, по осени убрать урожай, а еще, чтобы нас и себя одеть, нужно было холст соткать на самодельных «кроснах», а перед этим лён вырастить, помять и вытрепать, нитку по ниточке завести в «кросны», потом вручную иголкой все сшить, к тому же ещё и валенки скатать, лапти из лыка или чуни из кудели сплести. Более трудная задача – подготовить нитку шерстяную и соткать шерстяное полотно для всяких поддевок.

Во всем этом неисчислимом перечне обязанностей только повзрослев, мы с Виктором стали ей помощниками. Более трудная доля в этом была у старшего брата. Я же учился, и только летом, проходя колхозные «университеты», старался больше помогать по дому. А так у меня девять лет проходили квартирные и интернатские школы жизни, поскольку только в первом классе я был дома, рядом с Матерью. Все наши «Артеки» были на колхозных полях и в помощи матери по-домашнему хозяйству.

По рассказам соседей, дети в нашей семье с малолетства были окружены большой домашней любовью. При этом мать и отец были очень уважаемыми людьми среди всех жителей деревни Петровка и других деревенек, ведь в сельской округе знают всё и о каждом.

Мать с двумя классами церковно-приходской школы была председателем ревизионной комиссии в колхозе «Знамя труда» в Петровке, отец же был конюхом – тоже уважаемая в деревне профессия. Им, в целом, предстояла светлая советская жизненная дорога, если бы не проклятая война, унесшая отца и осиротившая нас, да и почти всю нашу деревню. Но мы никогда не чувствовали себя сиротами, пока была жива мать.

Жизнь подтвердила мудрость слов: «Ты не одинок, пока жива мать». Мать ушла и ты, независимо от возраста и благосостояния, – сирота.

Как уже я говорил, родители оказались в поисках лучшей жизни в Сибири, переехав из Белоруссии. Из-за безземелья отец матери Осип в 1922 году привез всю свою большую семью в Знаменский район. Прибыли они на горельник и, вместе с другими переселенцами, образовали деревню Алексинку, в двенадцать хат. Сам же, с двумя соседями, образовал хутор в 1,5 км от Алексинки на ручье Алексинка, впадающем в реку Сик.

На хутор из Алексинки дорогу до сих пор помню, ходил к деду в гости неоднократно по ней перелесочками: теплым летом – босиком, зимой – в чунях, так как зимней обуви для маленьких вообще не было. Ведь всё было только самодельное, и не хватало рук и времени у взрослых, чтобы скатать детские валеночки или сшить сапожки. Так мы и бегали, в том числе и зимой, босиком, в лаптях или в поношенной обуви, не по возрасту, или переходило всё от подросших к меньшим.

Когда переезжали из Белоруссии по рассказам матери, от Полоцка до Омска ехали в общем вагоне, «по-фронтовому», с нарами и буржуйками. Домашние животные, в первую очередь лошади и коровы, ехали в соседнем, приспособленном для скота вагоне, там же был и весь домашний скарб.

Платформа для перегрузки переселенческой клади

Переезжала наша большая семья в составе: отец матери Осип, коренной белорус, его жена Фронка Шпалецкая – полячка. Вместе с ними их дети: старший Виктор с женой Анетой и двумя детьми Янкой и Михалиной, моя мамочка Юзя, далее Яков и Михаил, дочери: Полина, Маруся (Марыля), Елена (Гелена).

В вагонах этого же поезда, как я уже писал, везли все для обустройства жизни на новом, безлюдном, таежном, урманском месте жизни. Кто-то вез с собой лошадь, другую скотину, все обязательно везли инструменты для работы, прежде всего, по дереву: пилы, в том числе для распиливания бревен на плахи на специальных деревянных станках – подставах, двуручными станочными пилами, широкие, с большими зубьями пилы обычные, ножовки, топоры, точила, бруски, скобелки, рубанки, фуганки, долота, ручные сверла, стамески, гвозди, ножи, молотки, даже кувалду, помню, видел. Также всё для упряжки и обработки земли, хомуты, седелки, шлеи, плуги, бороны, лопаты, тяпки…

Посуды металлической в то время не было, все дедушка делал своими руками из дерева. Этими инструментами потом строили хаты или пятистенки, кто посильнее, изготавливали всю домашнюю утварь: столы, скамейки, бочонки, бочки, чашки большие, которые ставили на общий стол, как общую для всех, чашки маленькие, ложки (получались такие толстые, что в маленький рот с трудом помещались), туезы для молока и других жидких продуктов делали на месте из бересты, также из бересты изготавливали много других домашних поделок. Запомнились самодельные гребешки для расчесывания волос на голове, как для женщин, так и для мужчин, из рогов лосей, которых на чердаке было всегда достаточно. До сих пор не знаю, как и чем пропиливались зубья в них. Необходимость в них была, так как промышленных расчесок и гребешков вообще не было никаких. И мы, дети, когда у кого-то из приезжих их видели, то удивлялись такому чуду и просились ими причесаться.

Кроме того, везли всю оснастку для изготовления кирпичей из местной глины. Она была в изобилии, в одних местах была синей, а в других – красной. Позднее из глины научились делать и делали крынки и горшки.

Также везли с собой чугуны, ухваты, сковороды. Одна такая сковорода, с царских времен знатно пекущая блины, служила нам до моего поступления в училище. Везли и железные печурки, с которыми растапливались для быстрого обогрева жилища, в последующем же растапливали большую печь, сложенную одним на несколько деревень умельцем-печником, как правило, из необожженного кирпича, сделанного самими. Получалось, что-то как бы глинобитное, так как кирпич необожженный. Отсюда видно, что вся хата, где мы жили, и всё наше подворье было в окружении своими руками сделанного подспорья, и многое из этого делалось очень умелыми руками нашей любимой матери.

При этом вся деревня знала, как кто живёт, у кого лучшие бочонки туезы, у кого как топится печь, или поддымливает, или горит ярко, не дымит и готовит быстро. Печник один на несколько деревень и у всех был в почете и уважении. Каждый хотел его угостить и налить рюмочку. В печи в деревне вся жизнь. Она и греет, и еду готовит, и в печурках обувь, варежки сушит, и поспать на ней можно, мать почти всю жизнь на ней спала. Когда дедушка всех привез в Сибирь, мать была уже невеста, остальные – юноши, подросточки и совсем маленькая Леночка, так что строились всем миром.

Осип – отец матери, первопроходец, мой дедушка, белорус, профессиональный плотник. Привез из Белоруссии в Сибирь семью: жену, трех сыновей и четырех дочерей, и построил пятистенок на хуторе Алексинский. Похоронен на освященном кладбище в Ларионовке, а умер в Куерах

Разгрузились с парохода в Усть-Шише и со скарбом на телеге и в руках за 30 км пришли на выбранное дедушкой Осипом (он ходоком туда приходил) место в байраке у безымянного ручья. Вырыли землянку, переходящую в шалаш, подготовили все к зиме, там все вместе и зимовали.

Далее к соседям по хутору переходишь маленький ручеек из таежного ключа, бьющего из-под кочек рядом стоявшего березнячка-подлесочка, по деревянной кладке из досочек проходишь по извилистой тропинке с мягкой, ароматной травушкой-муравушкой, украшенной разбросанными васильками и белым клевером (на котором постоянно висели мохнатые лесные пчелы и шмели, все небольшие, земляные или дупляные), затем, поднимаешься на увальчик к пятистенку Трофимовых.

Дальше (через 50–70 метров) по берегу ручья также пятистенок Юзюка «Черного». И все это по берегу нашего быстрого, цветистого, напористого по весне ручья, впадающего в реку Сик, текущую из Васюганских болот в реку Туй.

У каждого на хуторе под берегом ручья был вырыт колодец, обложенный круглым лесом. На зиму они все замерзали, и все, круглые сутки, топили снег на воду на жестяных печурках, на себя и на скотину.

Так и образовался хутор Юзюков на три хозяина в 1,5 км от села Алексинское. Почему Юзюков? Потому что был Юзюк – «Рыжий», наш дедушка Осип и Юзюк – «Черный». Так их все звали наверное потому, что бороды такие у них были, а посреди их, хозяйство Трофимовых.

За весну, лето и осень вручную всей семьей построили из местного леса пятистенок в «угол», сложили печь и к зиме вошли под крышу. Моя мать, уже как взрослая, и тайгу корчевала, и бревна пилила, и их носила, и подавала отцу, складывающему дом, работала, практически наравне с мужчинами. Помогал корчевать и строить дом привезенный из Белоруссии конь Гнедко. Даже корова помогала с помощью веревок пни корчевать. Пол в доме был из вручную пиленых досок-плах, потолок – из тесанных полубревен, из них же столы и скамейки. Как я уже говорил, вся посуда, чашки и ложки, были выструганы скобелками вручную, молоко и другие молочные продукты и все жидкое хранили в самодельных из глины кринках, горшках и туесах из бересты.

Но все наше обустройство огорчилось бедой – зимой простыла в шалаше и умерла молодой от так называемой чахотки моя бабушка Фронка. Была она очень красивая и любимая дедушкой. И дедушка остался один и был верен до конца жизни ей и своим детям. Не смог привести другую мать для своих детей в дом.

Землянка, переходящая в шалаш, строившаяся переселенцами на первозимье

Такие вот они все, наши великие Русичи.

Когда погиб мой отец, моя мамочка тоже осталась молодой, было много к ней сватов. Но она не смогла привести другого отца нам. Как я уже говорил, сказала она себе и нам: «Будем жить вместе одни, будем трудиться и выживем. Не хочу другого отца своим детям!».

Постепенно большое семейство дедушки Осипа повзрослело и с хутора начало расселяться: в деревню Князевское уехал Виктор с семьей, по линии бабушки Фронки (девичья фамилия Шпалецкая) были родственники в Ленинграде, и к ним уехала Полина, впоследствии она переехала в Москву, где вышла замуж за хорошего человека, дядю Васю. Остальные обживались и обустраивались вокруг Алексинки, где было еще два хутора: Голещина и Давыдовщина.