Шанс. Книга 1. Возрождение

Пролог

по стопам Рэя Брэдбери:

«– Ты проиграешь, ты проиграешь!

– А я люблю брать верх. Что ж…»

«Смерть и дева»

Его привезли в стационар под утро в бессознательном состоянии. Лица окружающих людей хмурились от недосыпания, озабоченности и сырого ненастья, поглотившего очертания улиц. Туман – явление исключительное для этого времени года – состоял из мельчайших, видимых глазом пузырьков, перемещающихся в воздухе отдельными струйками и клочками. Движения рук осаждали на незащищенной одеждой коже тонкую водяную пленку. Сырость собиралась в капли, по запястьям пробиралась в рукава. Уныние, насаждаемое непогодой, проникло сквозь стены лечебного учреждения и парализовало активность медицинского персонала.

В отдельной палате его положили на провалившуюся кровать в застиранные чуть ли не до ветхого состояния простыни, принимавшие не один десяток немощных тел. Такие простыни, предназначенные для общественного пользования, бывают обычно в плацкартных вагонах, больницах и всяческих богадельнях, аккуратно поименованных детскими домами, домами престарелых, социальными приютами и прочее. Выполнив необходимые процедуры, некоторое время наблюдали за его состоянием. Ухудшения не замечалось, но и облегчение не приходило. Свистящее дыхание, куполом вздымающаяся грудь, испарина от непрестанного напряжения, бледный открытый рот, хватающий воздух, горящие щеки и полуприкрытые глаза, высматривающие что-то внутри, в кромешной темноте черепной коробки. Больше помочь ему было нечем. Привыкшая к людским страданиям и надоедливым капризам дежурная медсестра – одна на весь этаж – посчитала роскошью оставаться с ним долее. С порога окинув палату хозяйским взглядом, она потушила ненужный свет, аккуратно прикрыла дверь и направилась в дежурный покой.

Утренний сумрак начал рассеиваться. Боль в безнадёжно уставших мышцах достала потускневшее сознание. Он очнулся. Непослушным взглядом побродил по пустой комнате. На фоне светлеющего оконного проема выделялось ярко-белое пятно. Он вгляделся, до рези напрягая зрение. Пятно сформировалось в женскую фигуру.

Молодая женщина смотрела в окно, опираясь руками о подоконник, склонив набок голову с пышными, непонятного цвета волосами. Короткий белый халат оставлял высоко открытыми ее ноги. Обведенные будто по лекалу, они, казалось, испускали матовый свет.

Занятное свойство подобных женских ножек, встречающихся среди унылой обыденности бессовестно редко, в активной мужской психике всегда вызывает желание прикоснуться к ним рукой и в нежном движении снизу вверх ощутить упругость их рельефной поверхности.

Одна нога ослаблена в колене, другая держит вес. Тонкий халат, обтекающий тело, беззастенчиво передавал форму столь же восхитительного бедра, и во всей фигуре, преломлённой в талии безмятежной позой, невозможно было отыскать малейшего несовершенства. При высоком росте она была удивительно пропорциональна и оставляла впечатление хрупкой женственности. На ногах, поблескивая ярко-красным глянцем, изящно сидели тонкие босоножки на невысоком каблучке.

– Девушка,.. где я нахожусь? Что-то… нехорошо мне, дурнота какая-то тягучая.

Она медленно повернулась, опустила руки в карманы халата. Он увидел юное лицо. Зеленый немигающий взгляд, вырвавшись из-под длинных ресниц, коснулся его пылающих щёк. С них тут же схлынула кровь. Её красота – холодная красота полированного мрамора – заставила его содрогнуться.

– Вы находитесь в изоляторе второй городской поликлиники, а плохо Вам оттого, что Ваши жизненные возможности на исходе.

– Что Вы мне… – слова появлялись медленно, с трудом прерывая дыхание, – … такое говорите?.. Зачем? Помогите же… Да сделайте что-нибудь… укол какой… Ну, что же Вы… стоите, девушка?!

Её спокойствие пугало. Слабость прокралась к сердцу. Ему стало до жути жаль себя. В уголках глаз появились невольные слезы. Она не двинулась с места и по-прежнему внимательно смотрела на него, как будто что-то решая. Прошло немного времени, прежде чем она заговорила вновь.

– Вы ошибаетесь в идентификации… То, что в Вашем восприятии ассоциируется с данным образом, имеет иную сущность.

– И… и какую же?

– Смерть… И я помогу тебе. Времени у нас совсем мало, пойдем!

– Кто учил… тебя… так глупо… шутить? Главврач? Я вот сейчас… позвоню…

– Зачем же так… нервничать? – голос прошелестел подобно листве от случайного дуновения. В нем слышалась легкая растерянность. Затем мягким упреком проскользнули нотки оправдания:

– Я не шучу.

Он сделал усилие, стараясь дотянуться до кнопки звонка. Рука не слушалась.

– Не утруждайся, никто не придет.

– Пользуешься тем,.. что одна на дежурстве?

– Я не отношусь к персоналу поликлиники, я – cмерть. И, пожалуйста, постарайся успокоиться.

Он почувствовал, как начали застывать ноги, и в отчаянии стал озираться по сторонам. Какая огромная вокруг пустота, и – ничего, что могло бы обещать защиту.

– Всё? Конец!??

– Тебе это кажется настолько невероятным? – голос её теперь, когда он перестал цепляться за спасительное неверие, звучал успокаивающе, совсем ласково. – Полно. Много раз ты задавался вопросом: как это бывает; и теперь, когда настала пора узнать, тебя что-то смущает? Ужели тебе не хочется испытать, что это такое? Поверь: ощущения очень сильные, таких у тебя не бывало; сильнее всего, что встречалось в жизни.

– Это.., нав-верное,.. ужасно неприятно, – дрожь, извечная спутница страха, зародившись где-то в районе желудка, усилилась настолько, что он начал непроизвольно заикаться.

– Вовсе нет, абсолютно умозрительное заблуждение… но, если даже и так, так ведь только раз, единственный. Разве не любопытно? Человек стремится познать всё.

– Я… б-боюсь этого.

– Вполне естественно, и… совершенно напрасно! Не нужно бояться…

– Да!?. Ну ты даёшь… от-ткровения. Как бы это… ещё ус-строить… обкуриться гашиша… м-может!?

– Совсем необязательно обкуриваться гашишем, – деликатная поправка в грамматике и строгий тон придавали словам весомости, – равно как и использовать для создания душевного псевдоравновесия другие природные алкалоиды… или синтезированные вещества эйфорического, гипнотического, галлюциногенного действия. В момент смерти у многих видения появляются сами по себе, у тебя они должны быть прекрасны, – в подтверждение она грациозным жестом балетной примы провела рукой от лица вниз до полы халата и вытянула кисть в его направлении открытой ладонью вверх.

Он увидел исходящее от её фигуры ангельское сияние, каким его могли представить себе в равной степени и праведник, и закоренелый грешник. Крепко зажмурившись, он исключил возможность восторгаться прекрасным видением, а когда решился открыть глаза, всё было как прежде: она стояла на своём месте, опустив руки в карманы халата.

– Неубедительная п-презента-ация…

– Хорошо! Обратись к своим чувствам: боль, ломота в уставших мышцах, не хватает воздуха, будто на тебя навалили двойной матрас. Ты хочешь, чтобы так было и дальше, и… всегда? Вряд ли, – ты этого не хочешь. В последний миг исчезнет боль, ты испытаешь блаженство. Это – блаженство от расслабления мышц после непомерной работы, на которую тебя с бестолковым упорством толкает жизнь. Ты как маленький ребёнок уцепился за длинный её подол и никак не желаешь оторваться. А она уже не чувствует тебя, забыла и тащит за собой по шероховатой земле среди жёстких камней. Уже нет сил держаться, задеревенели пальцы, отвратным оскалом исказилось лицо, – плавным движением она очертила овал – и воздух над кроватью замерцал округлым призрачным зеркалом, в котором он увидел всего себя под морщинистой, влажной от пота простынёй. – Какой жестокостью она платит тебе за рабскую преданность! Страшно смотреть! Брось её, отдохни, обратись ко мне. Я успокою тебя, обласкаю, и мы никогда не расстанемся.

– См-мотрите, к-какая за-аботливая…

– Не иронизируй, упрямец! Я дам тебе блаженство успокоения, когда не надо уже ничего, и даже смешно становится от того, как много тебе нужно было прежде. Миг освобождения от рабства привычек и человеческой немощи – это миг абсолютной свободы, когда кончаются все жизненные запреты, и дух, наконец-то восторжествовавший над телом, способен презреть не только все общественные правила и этикеты, но даже законы физического мироздания. Ты вновь становишься таким, каким был изначально: независимым и чистым, к чему неосознанно стремился весь жизненный период.

Вспомни: на каждом очередном этапе ты испытывал душевный протест против новых ограничений. Самый сильный – когда тебя отдали в детский сад… Не помнишь?

Ты плакал так, что выворачивалась наизнанку твоя нежная, младенческая душа. Не успевая вздохнуть, выталкивал надрывные, кое-как получившиеся звуки, и тянул к отцу руки через порог групповой комнаты, который тебе запретили переступать.

Отец смотрел сердито: он уже опаздывал на работу и был не в состоянии унять поток твоих чувств; и, когда он сделал движение к выходу, ты, приседая от невероятного усилия, выдавил слова, которых ни разу ещё не произносил: «Не уходи!» Отец удивился, но лишь прикрикнул и… ушёл.

Тебя бросили, предали, хотя этих понятий ты ещё не знал, и ты проплакал весь день; отказывался есть, и тебя насильно уложили спать…

А вечером ты плакал на руках у матери, не имея возможности рассказать, как вcё время, проведённое «там», – единственное несколько раз произнесённое тобою слово – тебя унижали, нарочито игнорируя твои желания и капризы. Для матери излишним был жест, когда ты, спрятавши заплаканное лицо у неё на груди, указывал пальчиком себе за спину, она и так прекрасно всё понимала: твоё «там» резало материнское сердце словно по живому и оно отзывалось в ритм с твоим трепещущим от негодования сердечком; но и мать, готовая защитить тебя собою от любой физической угрозы, была бессильна против общественной системы.

Потом время отбирало свободу всё больше и больше, а самого времени на твои личные дела оставалось всё меньше и меньше. Жизнь брала своё, постепенно закрепощая тебя, замыкая на тебе всё новые звенья ограничений. Помимо прилежной учёбы в двух школах, а затем в ВУЗе, ты обязан был выполнять глупейшую по содержанию общественную работу, поступаться интересами ради пустых мероприятий, считаться с позицией взрослых, даже если она насквозь лицемерна, терпеть присутствие неприятных людей и соблюдать ещё множество неписанных правил и приличий.

Ты подчинялся. Ненавидел это подчинение, но подчинялся, временами в сердцах изрыгая фразу: «Когда же это всё кончится?» – на что получал, порой, ядовито-банальный ответ: «Когда помрёшь!»

А в теперешнем положении жизнь и вовсе доставляет тебе одни лишь страдания… Не довольно ли? Подумай!

– И п-подумаю! Взамен жизненных м-мук ты п-предлагаешь один миг блаж-женства… Один! А потом? Скованность зак-коченевшего тела, более отвратная, чем чувство ус-сталости, полная бесчувственность и м-мерзкий тлен!

– Помилуй, дорогой! Это лишь утрата тела, не слишком совершенного, не очень приспособленного. Душа человека бессмертна, она…

– А-ай-й! Врёшь!! Моя религия – атеизм. Я не успел вложить душу в творения и предметы, – от возбуждения он перестал заикаться. – Она умрёт вместе с телом и не оставит знаков, по которым можно было бы её расшифровать. Никто никогда не узнает, как я чувствовал, мыслил, жил. Ты отбираешь всё: возможность двигаться, радоваться, ощущать. И это ещё более жестоко! Не-ет, ты не благодетельница, ты – ужасающее зло, образина под маской юной обольстительницы.

– Сколько оскорблений! – тембр голоса стал жёстким. – Джентльмен не оскорбляет женщин!!

Она шагнула к постели. Несчастному показалось, что воздух уплотняется, становится ватным и забивает ему рот и бронхи.

– Не подходи, я боюсь тебя! – он не замечал, что переходит на крик. – Не вынимай рук из карманов, я не хочу!!

– Ну, вот ещё, какие глупости. Ты, оказывается, боишься женщин? Чудн`о, право…

– Ты не женщина!

– А вот пойдём со мной – узнаешь.

– Не пойду. Ни за что! Уйди, исчезни!!

– Молодой человек! Прекратите истерику!! Никуда ты от меня не денешься, и никто тебе не поможет!

– С-сца-апала! Т-тварь!

– Стыдись, мужчина! Молодой, сильный, дрожит, как девственница в брачную ночь. Встань! Неприлично валяться при даме в мятой постели.

– Из-здеваешься!? Я р-рукой пошевелить не могу.

– Хотя бы попробуй! Не желаешь быть мертвецом – будь до конца человеком: свою слабость можешь преодолеть только ты сам.

Она отошла к окну и отвернулась. Дыхание восстановилось, но страх не прошёл. Не удавалось унять нервную дрожь. Он смотрел ей в спину. Она стояла в первоначальной позе, почти без движения. Чуть колыхнулись волосы, когда его взгляд переместился выше, и он вдруг осознал, что они наблюдают друг за другом взаимно: он настороженно, она – насмешливо и цепко,.. и глубоко, будто голым посадила на стеклянный стол и до последнего уголка просвечивает чем-то трепещущую душу. Он растерялся. Некоторое время выжидал. Легче не становилось. Где-то в голове мысли протискивались в узкую щель и, казалось, разрывали мозг: – « Не уходит… А если опять повернётся? Ну уж нет! Но что же делать? Вот дьявольщина! Попробовать!? А ну, соберись… Соберись! Встать!!»

Он несколько раз коротко хватнул ртом воздух и рванулся с кровати, не соразмеряя сил. Страшная боль пронизала лёгкие, ухватилась за сердце, волной прошлась от макушки до пят. Глаза застлала чернота, в ушах разрастался шум гигантского прибоя. Он почувствовал, что теряет равновесие.

«Изловила-таки, ведьма… обманула…» – смысл, трансформируясь из мысли в настроение, неумолимо вытеснял остатки надежды.

Но в следующий миг будто множество иголок вонзилось в ступни непослушных ног, порождая зудящую боль, и он ощутил в них крепнущую опору. Шум прекратился, медленно прояснялось зрение. По телу ударила судорога и начались приступы выворачивающего кашля. Изо рта извергалась липкая пена. Он захлёбывался, давился, плевался, а она всё выходила, заполняя рот и нос. По лицу обильно текли слёзы.

– Тьфу ты, гадость! Да что же это такое? – прохрипел он в промежуток между приступами, заметив красные пятна на белых простынях.

– Что это? Наверное, это жизнь возвращает свои права, – она ответила не оборачиваясь. – А ты думал – она чище смерти?

Силы понемногу восстанавливались. Он направился к умывальнику, открыл кран, из которого потекла ржавая вода, несущая запах и вкус железа, схожий с запахом и вкусом его собственной крови, которую он намеревался смыть. Подрагивающими руками он взял графин с чистой водой, умылся над тазом, за неимением полотенца кое-как вытерся всё теми же простынями, отыскивая на них относительно чистые места.

– Ну что, переломал себя? Иди-ка сюда.

Осторожно, ощупывая нервами пространство, он стал приближаться. Вопреки опасениям жуткие ощущения не наваливались. С каждым мгновением он чувствовал себя всё увереннее. Телу возвращалась былая подвижность и гибкость. Он подошёл к окну и, не глядя на неё, встал рядом. Она выпрямилась и чуть отступила назад из поля его зрения. Над ухом он услышал её голос, зазвучавший мягко и тихо, только для него. Голос убаюкивал, проникал внутрь; смешиваясь с кровью, наполнял тело неизвестной сладостной истомой.

– Посмотри, как прекрасен мир! Ты залежался в этой серой камере и позабыл звучание и краски жизни.

За окном проснувшееся солнце разгоняло молочный туман. Нагретый, полегчавший, он устремился вверх как занавес в театре, раскрывая глубины перспективы. Открылся близкий лес. Подшёрсток молодых сосёнок переходил в черёмуховые аллеи, разбавленные жёлтыми осинками и розовыми клёнами. Над ними поднимались огромные сосны с густыми кронами и ровными стволами.

– Среди лесной чащи – ты знаешь – есть большая поляна. Там пляшут в воздухе янтарные бабочки и разноцветные мушки. За ними охотятся чёрные жизнерадостные скворцы. Беззаботные бабочки уходят от них к блестящей траве. Она сейчас такая нежная; тонкие стебельки один к одному образуют колышимый ветром ковёр, и в этом ковре огоньки первоцветов. Сон-трава уже отцветающая, с лимонным блеском внутри и красно-лиловая, пушистая снаружи. Полыхающий адонис на открытом склоне. Воздух с запахом намокшей коры и привкусом горьковатой хвои, такой же, как в грибной сезон осенью, но не холодящий, а ласкающий весенним теплом. Как ты хочешь туда, не правда ли? Снова ощутить всё это, глубоко вдохнуть и держать воздух, пока не закружится голова.

Она распахнула окно. Солнце пронзило его горячим светом, ветер обдал прохладой. Контраст дал возможность полнее почувствовать собственное тело, живое, молодое, ожидающее действия. Он захлебнулся от обилия весенних запахов, различать которые несколько минут назад был не способен. Вместе с запахами нахлынул звонкий гомон лесных обитателей. В сравнении с великолепием утра звукоизолированная палата со спёртым воздухом, отравленным парами спирта и карболки, представилась мрачнейшим казематом.

– Ну, идём?

Блаженное состояние как ветром сдуло. Он вздрогнул, широко распахнулись глаза, вмиг утратившие способность видеть роскошь бытия. Подсознание крикнуло: «Не соглашайся!» Он раскрыл было рот, чтобы произнести нечто расхожее и колкое, но, спохватившись, лишь нелепо пробормотал:

– К-куда?

Она рассмеялась, как ему послышалось, совершенно искренне; кокетливо, по-девичьи уцепилась за его руку повыше локтя и, склонив голову, прижалась лбом к плечу. Он с удивлением заметил, что это не было ему неприятно.

– Какой ты бдительный… Слишком бдительный! – она смеялась беззаботно и оттого заразительно. – Нельзя же так, в самом деле. Ну, пойдём же, пойдём туда, куда душа твоя готова умчаться, покинув оболочку: на поляну. Господи, ты Боже мой: очаровательная девушка приглашает прогуляться по весеннему лесу, а он ещё раздумывает. В какие времена такое было, где это видано?

– Я эту девушку в гости не звал.

– Ой ли?

– Не звал!

– Не будем спорить – пусть так, но если бы мужчины не откликались на призыв женщины, каким бы образом он ни выражался: речью, знаками, одеждой или поведением, людской род давно постигла бы участь древних ящеров. Будь посмелее, не заставляй даму ждать, ну?

– Как ты себе это представляешь? Скоро обход, сюда обязательно придут.

Чуть ироничная улыбка и слегка ехидный прищур стали ему ответом:

– Не переживай, не хватятся! Захочешь – вернуться успеешь всегда.

– А как мы объяснимся с дежурной?

– А мы выйдем здесь!

– Третий этаж!

– Пустое. Позволь – я обопрусь о твою руку.

Он протянул ей руку. Она охватила его ладонь нежными длинными пальцами, заглянула в глаза, словно блеснула зелёными жемчужинами, и ободряюще улыбнулась:

– И всего-то-навсего.

Он хотел вскрикнуть, выдернуть руку, но не успел. Перед глазами вспыхнули яркие жёлтые и зелёные полосы, набегающие, как на экране старинного синематографа. На мгновение исчезло ощущение тяжести и потом всё прошло. Под ногами была твёрдая почва, со всех сторон звучали птичьи голоса. Под горячим солнцем от непросохшей земли, валежника, прошлогодней листвы поднимались дрожащие волны прозрачного пара. Меж стволов плыл одуряющий запах распускающейся черёмухи.

Он огляделся: вокруг был лес, перед ними лежала заветная поляна. Он облегчённо вздохнул и впервые за утро улыбнулся.

Привалившись спиною к огромной сосне, отдался во власть безмятежно-радостного настроения. Яркий горицвет поражал его воображение, от сильных лесных ароматов плыло зрение и раздавалась звенящая мелодия в ушах. Шершавая сосновая кора оказалась неожиданно мягкой и по-матерински тёплой, в её прохладные трещины интересно проваливались пальцы, на которые охотно налипал жидкий, горький янтарь. Взгляд с любопытством останавливался на оленьих окатышах, гладких, отмытых талой водой и высушенных ветрами и солнцем.

Из цветков медуницы он высасывал нектар, откопал и пожевал клубеньки гусиного лука. Наткнувшись на суетливый муравейник, положил в него обмусляканную палочку и потом долго сосал её, наслаждаясь острым привкусом.

Что происходило с ним, он не смог бы объяснить. Все чувства проснулись с первозданной остротой. Он словно познавал мир заново, переживая забытое детство. Впрочем, так бывает всегда, когда после долгой зимы впервые приходишь в весенний лес.

Прошёл час, полтора, а может быть гораздо больше – он потерял ориентир во времени. Наконец его личность вернулась в рамки возраста, но близость детства не потерялась. Просто время не распадалось: так было раньше, так есть теперь, так было всегда. Ничего не изменилось, так о чём же грустить?

На небольшом пригорке он присел на молодую траву, прорастающую сквозь густую прошлогоднюю подстилку. Хорошо-то как! Запрятаться бы здесь, в этом благоухающем уголке, чтобы никто и ничто не нарушало размеренного течения времени и ощущения всё заполняющего счастья. И ничего больше не надо. Он задумался. Его теперешнее состояние – отсутствие всех желаний, кроме желания оставаться в безмятежном покое, порождало какую-то смутную ассоциацию, которая никак не могла сформироваться в чёткое представление. Успокоенность, умиротворённость… и что? Прозрение наступило разом, и с очередным ударом сердца холодный импульс пробежался по нервным окончаниям: она обещала ему то же самое. Как же он забыл о ней? Быстро обернувшись, поискал взглядом по сторонам. Она была недалеко. Сидела на лужайке, опершись сбоку на руку и подогнув одну ногу под себя. Вторая нога подтянута к груди, рука лежит на колене, кисть свободно свисает вниз. Она смотрела в противоположную сторону, привычно наклонив голову набок. Полы халата разошлись, и обольстительная ножка обнажилась почти до бедра. Она совсем не обращала на это внимания. Или делала вид? Но поза была настолько раскованной, что любой художник оценил бы её по достоинству.

Он встал, сглотнув пустоту того особого волнения, которое охватывает юношей, когда случайному взору нечаянно открывается одна из прелестных тайн женского тела. Он не знал,

что это волнение, порождающее в душе непонятную робость, обычно предшествует периоду влюблённости и должно означать скорое его наступление; и не готов был предположить, что сейчас она, возможно, использует несложный приём из арсенала женского обольщения.

Чуть поколебавшись, он крадучись направился к ней, не представляя толком зачем, и не зная, что будет делать дальше. Он преодолел лишь полпути, когда она повернулась и смотрела уже на него. Взгляд был приветливым и нежным.

– Какие у тебя волосы? – спросил он, опустив глаза к обнажённой ноге.

Она не совершила малейшего движения, чтобы закрыть тело, будто вовсе не замечала его состояния.

– Это цвет позеленевшей от времени меди.

– Разве? Они, вроде, не зелёные.

– На солнце они серебристые с бронзовым проблеском, или просто рыжие, если пристальнее вглядеться. Но могут быть любого цвета: сейчас женщины используют красители самых разных оттенков.

Она тряхнула волосами, шаловливо качнула ножкой, от которой он всё ещё не хотел оторвать взгляда.

– Что, отошёл? И уже способен любоваться женскими прелестями!? А не хотел со мной идти.

Он не раздумывал, имеют ли её слова двойной смысл, но, как и в палате, уловивши в них скрытую опасность, непроизвольно напрягся и помрачнел.

– Не сюда ты меня приглашала.

Она улыбнулась.

– А мужчина не спрашивает женщину, куда она его зовёт. Разве тебе со мной плохо?

– Нет.

– Так какая разница?

Он не ответил. Её улыбка не изменилась, но казалась теперь не доброй, а плотоядной. Внутри опять проснулся страх и беспорядочно затрепыхался, сбивая с ритма сердце и дыхание. Разум пытался его унять, но страх не принимал никаких резонов. Она перестала улыбаться и поднялась на ноги.

Грациозно стряхивая налипшие травинки с халата, она стояла к нему спиной и начала говорить, как будто обращалась к кому-то неведомому в чаще леса.

– Послушай, – её голос опять был ласковым, как в обращении с ребёнком, – так дальше не пойдёт. Давай объяснимся… Ты опять боишься. Успокойся: ты же видишь, я тебя насильно никуда не тащу. Между нами необходимо доверие. Согласен?

– Согласен.

– Прекрасно! – она повернулась к нему.

– Тогда дай ответ на простой вопрос: чего тебе от меня надо?

– Сам не догадываешься?

– Потому и спрашиваю, что догадываюсь… Пасёшь ты меня, как скотину, конец которой предрешён, и которую на бойне уже дожидается палач!

Резко, как от хлёсткой пощёчины, её голова отвернулась в сторону.

– Тебе-таки мало возможности, – проговорила она с нескрываемой досадой, – взахлёб упиваться смешением пяти никудышных человеческих чувств. Совсем хочешь избавиться от моей опеки, – она вновь повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. – Не выйдет! Повторяю тебе: никуда ты от меня не денешься!