Метро 2033. Московские туннели (сборник)
- -
- 100%
- +
– Ешь!
Анатолий оттолкнул протянутую руку. Однако мальчик настойчиво продолжал совать свое угощение. Крыса снова и снова оказывалась у губ Анатолия. Рост мальчика вдруг начал стремительно увеличиваться. Он стал таким большим, что уже упирался головой в потолок туннеля. Как ни сопротивлялся Анатолий, ему пришлось проглотить скрючившийся от огня мерзкий трупик.
– Вот и молодец. Давай еще ложечку.
Анатолий вдруг понял, что лежит на полу и смотрит на склонившуюся над ним Мамочку. Та держала в руках миску и, зачерпнув ложкой какое-то варево, поднесла ее к губам Анатолия.
– Ешь, солдат. Тебе нужно есть, чтобы силы вернулись.
Анатолий послушно проглотил угощение и неожиданно для себя нашел его очень вкусным. Скорее всего, это были грибы, приготовленные каким-то особым способом. Он съел еще одну ложку супа, затем еще и еще. Миска опустела. Мамочка поставила ее на пол и положила руку на лоб Анатолия:
– Жар прошел. Ты выкарабкался, солдат.
– Где я?
Анатолий приподнялся. Он увидел, что лежит на полу крохотного помещения, укрытый старым, дырявым одеялом. Комнатушка освещалась керосиновой лампой. Через приоткрытую дверь был виден горящий костер и подвешенный над ним черный от копоти котелок.
– Где? У меня в берлоге. Мы в боковом туннеле неподалеку от Маяковской.
– Маяковская? Как я здесь оказался?
– Очень просто. Приполз.
Его нашли на путях. Оборванный, грязный и босой, он бредил о конце Метро, беспричинно рыдал и молил поскорее зарыть его в землю рядом с Колькой на Лубянском кладбище. Значит, никаких гэмэчелов? В Метро все осталось таким же, как прежде?
Да. Пока, во всяком случае.
Толя захохотал – безудержно, до судорог, как хохотал опоенный Корбутом Серега.
Мамочка взглянула на него с тревогой и вновь пощупала лоб.
– Не волнуйтесь, – переводя дух, с трудом выговорил Анатолий. – Все в… Нормально, в общем. Послушайте, Мамочка… Мне ведь вас так называть?
– Окстись. Я Клавдия Игоревна, – строго сказала женщина. – И не приведи тебе Господь встретиться с Мамочкой.
Он посмотрел на Клавдию Игоревну. Во время их предыдущей встречи все в ней выглядело пугающим: и шрам на лице, и глубоко запавшие глаза, и седые волосы. Теперь перед Анатолием сидела самая обычная, очень усталая и бесконечно несчастная женщина. Когда-то она получила от Анатолия кусок свиной колбасы и отблагодарила тем, что спасла ему жизнь.
Женщина встала и направилась в угол комнатушки. Порылась в ворохе сваленного там тряпья. Положила на пол рядом с Анатолием драный свитер, потертые джинсы и старые ботинки без шнурков:
– Вот. Можешь одеться.
Чтобы не смущать Анатолия, женщина вышла наружу. Когда он встал и наклонился к груде одежды, то вдруг понял, что очень долго не ухаживал за больными ногами. Анатолий замер, не находя в себе сил посмотреть на язвы. Без мыла, теплой воды и чистых повязок они должны были расползтись и углубиться до самого мяса. Тогда где же боль? Где мерзкое ощущение того, что тело гниет? Неужели он еще настолько слаб, что не в состоянии понимать это? Посмотреть на ноги все же придется. Рано или поздно он все равно увидит язвы и станет думать о том, что с ними делать.
Анатолий потер глаза и решил, что сошел с ума. Его ноги, на которые совсем недавно нельзя было смотреть без содрогания, стали ногами нормального человека. От язв не осталось даже шрамов. Ни малейшего намека на страшную болезнь. Не веря своим глазам, он закрыл их и тщательно ощупал места, где находились язвы. Как бы ни был страшен генетический модификатор Корбута, на Анатолия он оказал исцеляющее воздействие. Еще один побочный эффект?
Браво, профессор! Твой пациент теперь просто обязан вернуться и сказать тебе «спасибо».
Теперь Анатолий чувствовал только легкую слабость и зверский аппетит. Он быстро оделся. Выйдя наружу, присел у костра рядом с Клавдией Игоревной. Та, угадав его желание, налила полную миску супа, передала гостю и уставилась на огонь. Анатолий вооружился ложкой и, в несколько приемов, добрался до дна миски.
– Клавдия Игоревна, а где ваш сын? Тот мальчик…
– Миша на станции. Скоро вернется.
– А как случилось, что вы с сыном живете тут одни? А люди?
– А много добра нам сделали эти люди? Лично я получала от них в подарок только зло и ненависть. Не знаю, может, в Метро и встречаются хорошие люди. У тех, с кем имею дело я, нельзя вызвать сочувствия. Можно только запугать. Заставить дрожать от страха, рассказывая о Звере. А те люди, которые довели тебя до ручки, разве они хорошие?
Злых людей не бывает. И те, которые били меня, – хорошие люди. И те, кто выбил глаз Марку Крысобою, – тоже добрые люди. Анатолию очень хотелось ответить Клавдии Игоревне цитатами из любимой книги. Возможно, раньше он так бы и сделал. Однако после знакомства с Никитой и Корбутом все изменилось. Не прав был Иешуа. Прав был Понтий Пилат. Злые люди существуют.
– У меня – отдельная история.
– Вот и у меня отдельная. Когда жизнь наверху закончилась, я спустилась в Метро вместе с мужем. В отличие от других мужчин, растерянных и напуганных, мой Слава знал, что делать. Полковнику, военному летчику было лучше других известно, что ядерный удар приведет к катастрофе и жизнь на поверхности станет невозможной. Он не просто спустился в Метро выживать, он пришел, чтобы доказать: люди и под землей могут и должны оставаться людьми. Тогда я была молода и красива. Находилась под защитой самого сильного человека на свете и ничего не боялась. Мой Слава стал одним из первых сталкеров. Возглавил отряд смельчаков, выходивших на поверхность уже тогда, когда пламя радиации еще не успело погаснуть. Это благодаря им в Метро появились свиньи. Мой муж руководил той смелой экспедицией на ВДНХ. В те времена моя жизнь казалась сказкой, а самым большим страхом и разочарованием – когда он задерживался на поверхности. Не знала я тогда, что такое настоящая беда. Она пришла шесть лет назад. Тот день навсегда врезался мне в память, выжег в ней след каленым железом. Утром меня осмотрел врач, а к середине дня я уже знала, что беременна. О ребенке мы мечтали еще на поверхности. Я с нетерпением дожидалась возвращения мужа, подбирала нужные слова, чтобы рассказать о свалившемся на нас счастье. Слава вернулся очень усталым, расстроенным. Я-то думала, он будет кричать от счастья, а он только кивнул головой. Всю ночь он просидел у костра, курил самокрутку за самокруткой. Я была обижена, не подходила к нему. Ждала, что он вернется в палатку и попросит прощения. Как много бы я отдала за то, чтобы вернуть ту ночь. Не знала я, что она будет последней в жизни моего мужа.
Толя заерзал, прокашлялся. Трофическая язва на душе этой женщины оставалась свежей, и залечить ее ему было нечем. Но Клавдия Игоревна теперь уже говорила не с ним, а со своим Славой.
– Я бы… все сделала бы иначе. Я бы ему все-все сказала, что всегда хотела сказать и на что никогда не хватало времени. Ну или хотя бы прижалась к нему, обняла бы, и сидела так всю ночь, и не уснула бы ни на миг, чтобы на всю оставшуюся пустую стылую жизнь с ним насидеться… Но я осталась в палатке. А он – у костра. Утром я встала, подошла… Костер погас. У Славы был жар. И без сознания он лежал. Потом пришел в себя ненадолго…
– Что это было? Что с ним стряслось? – спросил Толя.
– Сталкеры принесли с поверхности какую-то неизвестную инфекцию. Несколько человек на станции в ту ночь умерли. Их тела покрылись язвами и почернели, а народ, быстро позабыв о заслугах сталкеров, требовал немедленно расправиться с оставшимися в живых и с их семьями. Для профилактики. Такая медицина… У нас было время бежать, спастись и, возможно, вылечиться в дальнейшем. У Славы было много друзей, и все они предлагали свою помощь. Но мой муж отказался от помощи. Всегда и везде он привык рассчитывать только на себя, смотреть в лицо опасности, не опуская взгляда. Вячеслав вышел к людям. Думал, поймут. Думал, вспомнят о всех его добрых делах. И поплатился. Те, кто еще вчера готовы были целовать ему руки, набросились на больного сталкера, как волки. Его били палками и просто ногами. Раскроили череп, полумертвого швырнули на пути. Я пыталась вступиться за мужа, и кто-то полоснул меня ножом по лицу. Почему я осталась жить? Почему не умерла рядом с мужем? Он не разрешил мне. Когда я склонилась над ним и кровь, текшая из раны на лице, смешалась с его кровью, он сказал: «Клава, береги сына». Полковник отдал последний в жизни приказ, и мне пришлось его выполнять.
– Сына? Но ведь…
– Он знал, что у него родится сын. Миша появился на свет, когда я была уже изгнанницей, бездомной бродяжкой. Недавно пыталась рассказать ему об отце, но он пока мал, чтобы все понять. Убежден, что жизнь в Метро состоит только из воровства и побоев. Как, скажите на милость, объяснить сыну, что хорошие люди существуют?
Женщина вытащила из кармана пальто два измятых полковничьих погона с потускневшими звездочками.
– Вот все, что удалось сохранить в память о нем. Награды и китель я давным-давно выменяла на еду. Знаете ли, поначалу страшно не хотелось есть крыс.
Глава 10
Краб из ямы
Анатолий сидел опустив глаза. Только теперь, после рассказа Клавдии Игоревны, он понял, что не знает настоящего, истинного Метро. До этого он жил в тепличных условиях и имел наглость считать себя обделенным судьбой. Нет, он просто счастливчик, который не видел настоящей грязи, не ощущал чистой звенящей боли, не знал, каковы на вкус истинные страдания. Вот и экспедицию в логово Корбута он считал простым заданием, в стиле получил-сдал. Был уверен, что никому ничего не должен.
Говорил себе, что заботится о мировой справедливости. Якобы человечество спасал. А на деле просто упражнялся, очки зарабатывал, красовался сам перед собой.
А не было никакого человечества. Были отдельные несчастные люди. Такие, как Колька застреленный. Как погибший Вячеслав, как его жена и сын, ввергнутые в унижения и нищету. Вот ради них и…
Едва он вспомнил про мальчика, из темноты туннеля послышались легкие шаги и появился Миша собственной персоной. Все такой же чумазый, в курточке с разноцветными заплатами и огромных ботинках. Мать принялась укорять сына за долгое отсутствие, а он в ответ сунул руку в карман куртки и вытащил несколько патронов. Поймав взгляд черных глазенок Миши, Анатолий подмигнул ему. Мальчонка расплылся в щербатой улыбке. Присел на корточки у костра и принялся с поразительной быстротой хлебать приготовленный матерью суп. Какой же он маленький. И в то же время значительно взрослее Толи. Уже кормилец, добытчик. В свои пять лет несет ответственность. Самостоятельный парень. Гены героя-полковника дают о себе знать. Ворует, конечно, ворует. Просто не знает другого способа зарабатывать на жизнь. Ведь в пять лет еще надо ходить в садик.
Анатолий помрачнел.
Дети – цветы жизни. Слова Корбута. Пора было подумать над тем, как нанести визит профессору и заплатить по счетам. На Войковскую Анатолий возвращаться не собирался.
Он ни за что не придет туда побежденным. Командиром без команды. Генералом без войска. Пусть в произошедшем есть немалая доля вины Нестора, который, при всей своей проницательности, не смог распознать в Никите провокатора. Сейчас это уже неважно. Сейчас это уже личное между Анатолием и Никитой-иудой. И доктором-изувером.
Сначала лаборатория, а уж потом Гуляй Поле. Собирать новую группу он не хотел. Хватит и одного Аршинова. Старый прапорщик ведь жаловался на то, что ему не позволяют принять участие в настоящем деле. Анатолий предоставит ему возможность показать себя во всей красе.
Ко всему прочему, Аршинов являлся ходячим складом оружия и снаряжения. Оставалось добраться до туннеля за Белорусской, подать условный сигнал и… А если Аршинов не объявится? Ничего, Анатолий его отыщет. Все. Пора отблагодарить приютившую его женщину и идти.
Однако та покачала головой:
– Без документов, солдат, тебе Белорусскую не пройти.
Толя вспомнил, с какой легкостью он проскользнул через станцию на пути сюда, и все понял. Свободный проход обеспечил Аршинов. Его же документы остались в подсобке у Дзержинской и давно оказались у коммунистов. Но что ему остается? Обман? Штурм?
Выбора все равно нет. Надо идти.
Но его остановила Клавдия Игоревна:
– Я помогу вам достать документы. Есть один знакомый, который сможет это сделать.
Она принесла из комнаты обрывок пожелтевшей бумаги и огрызок карандаша. Написав что-то, передала записку сыну и шепнула ему несколько слов на ухо. Мишка понимающе кивнул головой и растворился в темноте. В ожидании прихода таинственного специалиста по документам, Анатолий задумчиво смотрел на пляску языков пламени костра. Его план начал разваливаться с самого начала. Какая уж там лаборатория, если он даже не сможет пробраться через Белорусскую. В запасе имелся еще один вариант – сдаться патрулям, сообщить о своей принадлежности к станции Войковская и дожидаться, пока свои подберут. Если только агенты красных не подберут его раньше…
Но, допустим, Нестор отправит за ним отряд. Пусть он даже вернется на Гуляй Поле. И что?
Разгром диверсионной группы не удастся сохранить в тайне. Поднимется шум. Разъяренные анархисты громогласно поклянутся отомстить. Слух о том, что кому-то удалось спастись, долетит до красных. Охрану лаборатории усилят, и соваться туда станет совершенно бесполезно. Кратчайший путь не всегда приводит к цели быстрее. Хватит с него и первой попытки. Тогда тоже все казалось проще простого, а закончилось кладбищем на Лубянке.
Разморенный едой и теплом, Анатолий начал клевать носом. Организм требовал нормального сна. Едва Анатолий закрыл глаза, как увидел знакомый, освещенный одной лампочкой коридор. Он подошел к двери лаборатории и приложил к ней ухо. Изнутри не доносилось ни звука. Анатолий толкнул дверь и вошел. Все кровати, за исключением одной, были пусты. На той же, которую когда-то занимал Толя, кто-то лежал. Человек был укрыт с головой старым одеялом. Видны были только руки, которые почему-то не стали прикручивать к металлическому каркасу проволокой. Тихо булькала капельница.
Неужели Корбут отыскал добровольца? Скорее всего, нашелся коммунист, который во имя светлых идей согласился присоединиться к новой расе по собственной воле. Толя приблизился к кровати и осторожно отбросил край одеяла. Добровольцем была Елена. Ее русые волосы разметались по клеенчатой подушке и стали похожими на нимб. Лицо было безмятежным. Совсем, как у Кольки незадолго до того, как он начал душить ассистента. Почувствовав Толино присутствие, девушка открыла глаза.
– Вот и вы. Хорошо, что пришли попрощаться. Когда вы сбежали, профессор потребовал, чтобы я заняла ваше место. Мне пришлось согласиться.
Серые глаза Елены подернулись серебром. Она отбросила одеяло, резко встала, вырвала иглу капельницы из руки и, пройдя мимо окаменевшего Анатолия, скрылась за дверью. В лабораторию вошел Никита. Увидев Анатолия, он укоризненно покачал головой:
– Пойдем. Я же говорил: тебя там дружок дожидается.
Это всего лишь сон. Кошмар и ничего больше. Доводилось видеть и кое-что похуже. Анатолий последовал за Никитой. Вместе они прошли в комнату с двумя дверями. Там их поджидал Колька, очень занятый тем, что отряхивал с одежды налипшую землю. Покончив с этим занятием, взглянул на вошедших:
– Кто тебя просил меня хоронить? Мы же не умираем. Как то, что не живет, может умереть? Друга в землю зарыл. Ладно, прощаю на первый раз. Держи краба!
Толя в замешательстве смотрел на протянутую ему руку и удивлялся: откуда у Кольки могла взяться татуировка в виде перстня.
– Держи краба, тебе говорят!
Анатолий понял, что уже не спит, и руку ему протягивает вовсе не Колька. Рядом с Мишей стоял человек среднего роста. Вырядился он удивительно: пиджак зеленого цвета, невообразимо широкие красные штаны и щегольского вида полусапожки на высоких каблуках венчал серый вязаный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Откуда, черт возьми, он взял все это в Метро? Одни только штаны должны были стоить целое состояние! Наголо бритая голова и удивительно подвижные черты цыгановатого лица не позволяли определить возраст франта.
– Зови меня Краб. Погоняло у меня такое, – пояснил странный тип. – Имени тебе знать не надо, да я его уже и не помню.
Анатолий с растерянной улыбкой пожал протянутую руку и сказал:
– Анатолий Томский. А погоняло у меня… Ну, скажем, Том. Катит?
– Катит, Том. Значит, тебе ксива нужна?
Анатолий кивнул. Краб разразился пространным монологом, настолько усыпанным воровскими словечками, что Толику пришлось напрягаться, чтобы понять, о чем идет речь. Суть выступления сводилась к тому, что за надежный документ следует заплатить никак не меньше пяти рожков патронов, а если Анатолий собирается брать паспорт в долг, то должен что-то оставить в залог. В любом случае, деньги вперед.
– Если через Белорусскую проведешь, получишь шесть рожков, – пообещал Толя.
Краб задумался, однако это не помешало ему с уморительными ужимками несколько раз пройтись вокруг костра. Подвижным было не только лицо Краба, – он весь сгорал от желания двигаться. Прервав раздумья, Краб покачал головой:
– Не прокатит. Ты, видать, из анархистов? Где гарантия, что, когда окажешься на своей линии, не забудешь про обещание?
– Мое слово.
– Так себе гарантия.
– Тогда и говорить не о чем. Спасибо за потраченное время.
– Ну-ну… Погоди, революционер. – Краб сплюнул. Обещанные шесть рожков явно вызвали у него обильное слюноотделение. – У меня не получится, а у Креста все срастется. К Кресту тебе надо. Он тут главный. Король всех воров Метро. Пахан. Вот он прогарантирует…
«Какого черта, – подумал Толя. – К ворам, так к ворам. Есть ситуации, в которых все средства хороши».
– Веди к пахану.
Клавдия Игоревна протянула Толе выцветший рюкзак без лямки:
– Возьми, солдат. Тут еды немного. Бери-бери! Такого ты наговорил в бреду, жаль тебя. И помочь тебе хочу. С богом!
Анатолий обнял женщину, та по-матерински поцеловала его в щеку. Понятно было, что Клавдия Игоревна отдает последнее. Возможно, сегодня ей уже не будет чем накормить сына и Мишка опять пойдет на Маяковскую воровать. Однако полковничья вдова, называвшая Анатолия солдатом, была приучена отдавать последнее тому, кто стоит на переднем крае. Анатолий приблизился к Мише, подхватил его и поднял на вытянутых руках:
– Вырастай побыстрее, Михаил Вячеславович!
Закружилась голова… Видно, силы еще не вернулись к Толе. Совладав с собой, Анатолий все же благополучно поставил Мишку на землю. Мальчик протянул Анатолию ладошку. Совсем не детским, мужским жестом.
– Прощай, солдат, – вслед за мамой повторил он.
Уходя вслед за Крабом в туннель, Анатолий несколько раз оборачивался, чтобы запомнить эту картину: огонь костерка и силуэты людей, вдруг ставших ему словно родными. Он вернется сюда. Сделает свое дело и вернется, чтобы забрать Клавдию Игоревну и ее маленького сына на Гуляй Поле. Пусть хоть с опозданием, но узнают: добрые люди есть.
Занятый своими мыслями, Анатолий пропускал мимо ушей неумолчную болтовню Краба.
– Мы тогда на Проспекте Мира кассу сняли – мама не горюй. Торгаши ганзейские и глазом не успели моргнуть, а все уже чики-чики. Полные рюкзаки несли. «Волын» штук двадцать, «маслят» рожков сорок. В общем – бей посуду, я плачу! Посты без проблем прошли. Оставалось только Новослободскую перемахнуть и – дома. Только Рваному, тараканумлялетучему, вздумалось прямо в туннеле перекур устроить. Я ему сразу сказал – не нравится мне это место. Мол, потопали – дома накуришься. Нет. Уперся. Расселись вчетвером – короли королями, а я дальше пошел. Думал, нагонят. Какое там! Не успел и сотни метров отойти, как вопить начали. Страшно так, будто на куски режут. Я, понятное дело, малость струхнул. Не сразу туда вернулся. А когда пришел, только окурки на рельсах дымились. Ладно бы только кореша мои пропали. Можно было считать, что их Зверь уволок, про которого Клавка постоянно лопочет. А то ведь и рюкзачки – тю-тю. Я так думаю, что Зверь тут ни при чем. Зверю люди нужны, а «сидоры» с патронами – без надобности. Он их жрать не станет. На Маяковской потом большая буча была. Крест не поверил, что добро просто так пропало. Думали, я братков порешил, а все, что слямзили, – заныкал. Хотели на ножи поставить. Насилу отбился. Так считаю: есть в Метро и другой народец, кроме нас. Такой, что все ходы-выходы знает. В боковых туннелях как дома себя чувствует и на любую станцию мимо блокпостов пройдет.
Анатолий слушал Краба и мысленно с ним соглашался. Как быть с тем, что он сам выбрался с Лубянки, миновав фашистский треугольник Пушкинская – Чеховская – Тверская? Не мог же он проползти мимо фашистов незамеченным. В чем-чем, а в бдительности солдатам Рейха отказать нельзя. Анатолий был уверен: хотя бы третья часть таинственных коридоров, по которым он полз, была явью, а не бредом. Но если он нашел их, наверняка были и другие люди, которые знали о существовании секретных ходов.
Краб вывел его из бокового коридора в общий туннель, и через двести метров они поднялись на перрон Маяковской. Анатолию чудилось, что со времени его посещения этой станции прошла целая вечность. После всех скитаний по безлюдным уголкам Метро Маяковская уже не казалось самой унылой из станций. Здесь жили люди, бурлили страсти. Наверное, и тут и влюблялись, и становились заклятыми врагами. Станция как станция, в общем.
Анатолий узнал и драные палатки, и продавца шашлыков с его грязным фартуком и мангалом, распространявшим невообразимую вонь. Все осталось таким же, как прежде. Хотя нет. Анатолий понял это по взгляду шашлычника. В прошлый раз он смотрел на бравого молодца в камуфляже почти раболепно. Теперь – с презрением. Анатолий увидел худого, как скелет, мужчину, который, пристроив на коленях осколок потускневшего зеркала, скреб недельную щетину на щеках обломком опасной бритвы.
Толя взглянул на свои грязные джинсы, на перепачканные руки, провел ладонью по колючему подбородку… Черт побери, за эти дни (недели?) он, наверное, порядком поистаскался! Подойдя к бреющемуся мужичку, Толя попросил поглядеться в зеркало. Тот пожал плечами – смотрись, жалко, что ли.
Одного взгляда на собственное отражение хватило для того, чтобы Толя остолбенел. Испугало не исхудавшее, покрытое разводами грязи лицо. Он был совсем седой! Не веря своим глазам, Анатолий потер зеркало рукавом. Никаких изменений. Взъерошил чуб, все еще надеясь, что его стальной цвет – лишь налет пыли. Не помогло. Седина не исчезла. Анатолий выругался, вернул зеркало и нагнал спутника. Твари за все заплатят!
Краб повел Анатолия в дальний конец платформы. Здесь, за скопищем обычных палаток, Анатолий увидел место, огороженное наподобие качалки на Войковской. Из-за брезентовой стенки доносились голоса, толчками лилась песня, исполняемая хриплым басом.
– А вот и яма!
Опять яма! Та, что на Лубянке, наполненная грудами костей, в которой он похоронил Кольку? Может, хватит с него ям? Ну а все Метро – разве это не одна гигантская яма?..
Краб гостеприимно откинул полог входа, и Анатолий оказался в настоящем воровском логове. Среди керосиновых ламп и плошек с фитилем и мазутом, за столами и просто на полу разместилась самая разношерстная публика, которую только можно было представить. Коммунисты могли бы позавидовать такому «Интерстанционалу». Славяне, цыгане, смуглые кавказцы, узкоглазые таджики перемешались в пеструю галдящую массу. Кто-то играл в карты, яростно шлепая ими по столу. Кто-то, обильно пересыпая свою речь воровским жаргоном и обычным матом, рассказывал о «лохах» и «фраерах ушастых». Кто-то просто прихлебывал чай, кто-то курил самокрутку и слушал воровские истории.
Анатолий сразу узнал того, кого Краб именовал Крестом. Большой проницательности тут не требовалось. В дальнем углу отгороженной площадки образовалось свободное место. Некий вакуум, куда, казалось, не мог пробиться даже махорочный дым. В центре свободного пространства стоял низкий топчан, на котором полулежал босой мужчина лет шестидесяти. Его сорочка была расстегнута, а на лишенной растительности груди грозно скалил пасть синий татуированный тигр. Крест лениво поигрывал четками из черных пластмассовых бусин и о чем-то говорил сидевшей у него в ногах рыжеволосой женщине.
Краб завладел рукой Анатолия и потащил его за собой, то и дело кивая знакомым. На подходе к «приемной» Креста вор замедлил шаг, а в пяти метрах от топчана остановился:
– Здорово, Крест. Вот, клиента притаранил.
Представив таким образом Анатолия, Краб растворился в толпе, а Крест оценивающе посмотрел на гостя из-под густых черных бровей:
– Кто такой, салажонок? Откуда сам?
Анатолий хотел ответить на испытующий взгляд и презрительный тон грубостью, но вовремя спохватился. Незачем тут бравировать, ни к чему дразнить тигра.
– Анатолий. Живу на Войковской.