Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20
- -
- 100%
- +
© Валерий Антонов, 2026
ISBN 978-5-0070-2277-4 (т. 3)
ISBN 978-5-0070-1899-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Введение. Момент до «Бытия и времени»: лабиринт как исток
Существует расхожее и опасное заблуждение: считать «Бытие и время» (1927) началом. Мы смотрим на эту книгу как на одинокий пик, внезапно выросший из ниоткуда, гениальный дебют, за которым последовали десятилетия мысли. Это иллюзия. «Бытие и время» — не начало, а результат. Истинное начало, место, где почва пришла в движение, а привычный ландшафт немецкой философии начал необратимо меняться, — это четыре лекционных курса, прочитанных в Марбургском университете с 1923 по 1925 год и вошедших в собрание сочинений под номерами GA 17, 18, 19 и 20. Именно они, эти марбургские «пролегомены», и являются подлинным документом рождения хайдеггеровской мысли.
Эта книга — путеводитель по лабиринту тех четырех семестров. Путеводитель не для того, чтобы найти из лабиринта выход (его тогда не знал и сам Хайдеггер), а для того, чтобы увидеть его внутреннюю архитектуру, ощутить его напряжение и понять, почему путь, пройденный в этих стенах, навсегда изменил карту философии XX века.
Представьте себе Марбург 1923 года. Хайдеггеру тридцать четыре года. Он только что перевелся из Фрайбурга, где был ассистентом Гуссерля, и получил место экстраординарного профессора. Он еще не опубликовал ни одной книги. Его слава — только устная, она гремит в узких коридорах и передается шепотом от старшекурсников к новичкам. Говорят, что этот невысокий, темноглазый человек из Мескирха «умеет мыслить». В мире академической философии царит неокантианство с его сухим пафосом науки и ценностей; Гуссерль в своих «Идеях» провозгласил феноменологию строгой наукой о чистом сознании. Казалось бы, философия наконец обрела твердую почву.
И вот Хайдеггер входит в аудиторию и в первой же своей марбургской лекции, GA 17, делает нечто немыслимое. Он объявляет не программу, не метод, а конец. «Я убежден, — говорит он студентам, среди которых сидят юные Гадамер и Лёвит, — что с философией покончено. Мы стоим перед совершенно новыми задачами». Он не собирается, как положено введению, объяснять, что такое феноменологическая редукция или интенциональность. Он говорит о «фактической жизни», о ее радикальной до-теоретической данности, о том, что наше бытие — это не сознание, созерцающее мир, а само беспокойное, озабоченное «вот». Философия, еще недавно бывшая теорией познания, становится здесь наукой о жизни, понятой не биологически, а как то, что мы всегда уже есть до всякой рефлексии. Именно здесь, в этом почти импровизационном, восстановленном по студенческим конспектам тексте, впервые звучат темы заботы, временности и падения.
Это программа-минимум. Но Хайдеггер не был бы Хайдеггером, если бы, объявив о конце традиции, не погрузился в нее с головой, чтобы взорвать изнутри. GA 18 и GA 19 — это, пожалуй, самый захватывающий акт философского «отцеубийства» (термин, который сам Хайдеггер будет использовать, анализируя отношение Платона к Пармениду). Вооруженный глубочайшим знанием греческого языка, он обращается к истокам — к Аристотелю и Платону.
В лекции об «Основных понятиях аристотелевской философии» (GA 18) он совершает «деструкцию» традиции. Он не пересказывает Аристотеля, а заново продумывает его основные слова — κίνησις (движение), δύναμις (возможность), ἐντελέχεια (осуществленность) — не как термины школьной физики или метафизики, а как способы бытия самой жизни. Движение оказывается не перемещением в пространстве, а переходом от возможности к действительности, структурой, которая позже станет «заботой». Хайдеггер счищает с Аристотеля слои схоластической латыни и показывает: здесь, в IV веке до нашей эры, бытие еще не было застывшим «наличием», оно понималось как жизнь, как свершение.
Но вершиной этого исторического погружения становится зимний семестр 1924/25 года и гигантская (почти 700 страниц!) интерпретация платоновского «Софиста» (GA 19). Выбор диалога не случаен. «Софист» — это не «Пир» и не «Государство». Это текст, в котором Платон, сам того, быть может, не осознавая, ставит под вопрос всю свою теорию идей и вплотную подходит к проблеме не-бытия. Как может существовать ложь? Как можно говорить о том, чего нет? Анализируя эти вопросы, Хайдеггер показывает, как Платон почти открывает онтологическое различие между бытием и сущим, но в последний момент отступает, оставаясь в рамках метафизики присутствия. GA 19 — это не просто комментарий. Это диалог с Платоном, в котором рождается программа всей будущей хайдеггеровской мысли.
И, наконец, GA 20, «Пролегомены к истории понятия времени» (1925). Это лекция-мост. Ее часто называют «черновиком „Бытия и времени“», и это правда, но лишь отчасти. Здесь уже есть все: блестящая критика Декарта, анализ мира как «окружающего мира» (с молотком и мастерской), развернутое определение Dasein как бытия-в-мире и заботы. Но это еще и последняя точка внутреннего выбора. Хайдеггер все еще говорит на языке гуссерлевской феноменологии, хотя уже радикально ее переосмысливает. Здесь он в последний раз пытается удержать равновесие между анализом сознания и аналитикой существования, прежде чем совершить решающий прыжок в неизвестность.
Четыре тома, собранные в этом путеводителе, рассказывают одну историю. Это не хроника и не учебник. Это дневник путешествия длиной в два года, за которые молодой лектор из Марбурга превратился из подающего надежды ученика Гуссерля в самостоятельного мыслителя, готового перевернуть основания западной философии. Читать их — значит пройти с Хайдеггером по лабиринту, видя, как между строк рождаются понятия, которые позже станут хрестоматийными, чувствуя запах аудиторной пыли и слыша напряженную тишину, в которой куется мысль. Это приглашение не к штудированию готовых ответов, а к соучастию в живом и рискованном акте мышления, где философия еще не является «строгой наукой», а есть подлинное событие существования.
Часть I. Марбургские «пролегомены» (GA 17—20)
«Марбургские пролегомены» (GA 17—20) — это ключевые лекционные курсы Мартина Хайдеггера, прочитанные в Марбургском университете в период, непосредственно предшествовавший выходу его главного труда «Бытие и время» (1927). Эти тексты представляют собой лабораторию мысли, где формировалась его фундаментальная онтология. В них Хайдеггер проясняет собственное понимание феноменологического метода через критическое размежевание с Декартом и Гуссерлем (GA 17), а также ведет углубленную герменевтику фактичности, обращаясь к истокам европейской метафизики: будь то анализ основных понятий аристотелевской философии через призму риторики (GA 18) или феноменологическая интерпретация платоновского «Софиста», выводящая на первый план забвение бытия (GA 19). Особое место в этом ряду занимает курс «Пролегомены к истории понятия времени» (GA 20), который является прямым черновиком «Бытия и времени» и содержит детальную проработку темпоральности как горизонта бытийного вопроса.
GA 17: Einführung in die phänomenologische Forschung (Введение в феноменологическое исследование, 1923/24)
Содержания 17 тома
Подробное изложение содержания 17 тома собрания сочинений Мартина Хайдеггера «Введение в феноменологическое исследование» (зимний семестр 1923/24).
Вводное слово
Хайдеггер начинает с определения двойной задачи курса: 1) определить и раскрыть горизонт, в котором следует ожидать определенные положения дел, предварительно сориентировав направление взгляда и устранив ошибочные ожидания; 2) конкретно проработать эти постепенно приближаемые положения дел, достичь близкого знакомства с предметами и способом теоретического обращения с ними.
Далее он устраняет ложные ожидания: 1) лекция — не журналистская справка о феноменологии и не разглашение «трюка» усмотрения сущности; 2) здесь не будет дано ни обоснования, ни программы, ни системы, и не следует ожидать даже философии. Хайдеггер убежден, что с философией покончено, и перед нами стоят совершенно новые задачи, не имеющие ничего общего с традиционной философией. Это убеждение — лишь путеводная нить, значение же имеют только сами положения дел.
Задача последующих размышлений троякая: 1) прояснение выражения «феноменология»; 2) осмысление прорыва феноменологического исследования в «Логических исследованиях» Гуссерля; 3) осмысление развития феноменологии с этого момента: насколько она была удержана, насколько отклонена или в конечном счете утратила свое решающее значение.
История слов φαινόμενον и λόγος, двух изначальных слов греческой философии, и изменение их значений делают понятным возникновение специфического смысла «феноменологии». Поскольку эти слова выражают «вот-бытие» (Dasein), их прояснение движется в истории вот-бытия западного человечества и истории его самоистолкования. Главная тема, предварительно фиксируемая: вот-бытие, то есть мир, обхождение в нем, временность, язык, собственное истолкование вот-бытия, возможности его истолкования.
Никаких предварительных философских знаний не требуется. Вместо этого выдвигаются три предпосылки, объединенные «страстью подлинного и правильного вопрошания»:
1. Забота о непревзойденности инстинктивно верных предрассудков: Речь идет не об утопии беспредрассудочности, а о превосходстве над любой возможностью того, что нечто окажется предрассудком. Это значит быть свободным не от предрассудков, а для возможности отказаться от предрассудка в решающий момент, исходя из самого предмета. Это форма существования научного человека.
2. Забота об обретении дома в определенной науке: Наука, понимаемая как обработанное собрание материалов, ведет к пресыщению познанием. Современное образовательное сознание не понимает, что этот аспект науки и есть погибель. Эта трусость перед вопрошанием часто прикрывается религиозностью. Науки — это возможность вот-бытия и его размежевания с самим собой. Только когда человек на своем месте в науке познает это размежевание, он понимает, что такое наука.
3. Готовность к тому, что жизнь способствует познающему вопрошанию скорее, чем душевному комфорту «теоретического созерцания»: Эта готовность состоит в определенной зрелости существования, в отказе от суррогатов, в способности годами выдерживать неуверенность, созревая в ней для размежевания с вещами, и в умении отказывать себе в преждевременных ответах. Для этого требуется освободиться от традиции, которая в греческой философии была подлинной: от понимания научного поведения как теории.
Часть первая. ΦΑΙΝΟΜΕΝΟΝ И ΛΟΓΟΣ У АРИСТОТЕЛЯ И САМОИСТОЛКОВАНИЕ ФЕНОМЕНОЛОГИИ У ГУССЕРЛЯ
Глава первая. Прояснение выражения «феноменология» в возвращении к Аристотелю
Хайдеггер кратко излагает историю термина: в XVIII веке у Ламберта («Новый Органон») он означает учение о видимости (Schein), об избежании видимости. Кант в письме Ламберту говорит об отрицательной науке phaenomenologia generalis, предшествующей метафизике. Затем этот термин становится заглавием главного труда Гегеля, а в протестантской теологии XIX века обозначает учение о формах проявления религий. Также он встречается у Брентано. Хайдеггер предлагает исключить из игры термин «явление» (Erscheinung), так как он, будучи мнимым переводом греческих слов, вносит путаницу.
§1. Прояснение φαινόμενον из аристотелевского анализа восприятия мира способом зрения
Хайдеггер обращается к трактату Аристотеля «О душе» (Περί ψυχής), который, по его мнению, является не психологией в современном смысле, а учением о бытии человека (и живого существа вообще) в мире. Следуя тексту (De anima II, 7), он анализирует зрение и видимое.
· а) Φαινόμενον как отличительный способ присутствия сущего: бытие-в-дне.
o Зрение (ὄψις) — это восприятие видимого (ὁρατόν), то есть цвета (χρῶμα), который распространен по видимому самому по себе.
o Цвет воспринимается в свете (φῶς), точнее, в ясности/светлости (Helle). Ясность — это прозрачное (διαφανές), которое само по себе невидимо, но позволяет видеть собственный цвет вещей.
o Аристотель обнаружил, что светлость — это не тело, не истечение, а способ присутствия (παρουσία, ἐντελέχεια) огня или неба, само «бытие-днем». Это способ бытия самого мира.
o Условие воспринимаемости вещей — это определенное бытие самого мира. Таким образом, φαινόμενον означает отличительный способ присутствия сущего.
· б) Φαινόμενον как всё само-по-себе-себя-показывающее в ясности или темноте.
o Понятие φαινόμενον шире: оно включает и показывающееся в темноте (σκότος). Темнота — это не просто отсутствие света, а особая, позитивная способность давать видеть (например, светящихся насекомых). Это δυνάμει ὄν (сущее в возможности), которое есть στέρησις (лишенность), чье бытие состоит в том, чтобы быть возможной ясностью.
o Хайдеггер критикует современную философию, которая, по его мнению, работает со словами, а не с вещами, и утратила изначальные категории.
· Виды воспринимаемого (αἰσθητά) у Аристотеля:
1. ἴδια (собственное): Воспринимаемое только одним чувством (цвет — зрением). Всегда истинно (ἀεὶ ἀληθές).
2. κοινά (общее): Черты бытия, доступные разным чувствам (например, κίνησις — движение).
3. κατὰ συμβεβηκός (по сопутствующему): То, что обычно воспринимается (например, не цвет сам по себе, а песня певицы, человек). Здесь возможен обман.
· К темноте как видящему относится то, для чего нет общего имени (ἀνώνυμον). Это показывает, что наш язык (и особенно греческий) — это «язык дня». Задача не в том, чтобы построить «категориальное учение ночи», а в том, чтобы вернуться за это противопоставление и понять привилегию дня.
· Выражение Аристотеля «παρά τά φαινόμενα» (говорить мимо того, что себя показывает) подчеркивает притязательный характер φαινόμενον как того, что служит основой для всякого дальнейшего вопрошания в науке. Задача науки — σῴζειν τά φαινόμενα (спасать/сохранять то, что себя показывает). Для этого ученому необходима ἕξις (навык/расположение), состоящая из ἐπιστήμη τοῦ πράγματος (знакомства с предметом) и παιδεία (воспитанности, позволяющей судить, говорит ли человек от существа дела или пустословит).
§2. Первое прояснение λόγος в отношении к φαινόμενον: значение λόγος у Аристотеля
· а) Речь (λόγος) как голос, который нечто значит (φωνή σημαντική); ὄνομα и ῥῆμα.
o Анализ ведется по трактату «Об истолковании» (Περὶ ἑρμηνείας). Λόγος — это звучащее бытие, которое означает, голос (φωνή σημαντική).
o Φωνή — это звук, производимый одушевленным существом (ἔμψυχον), но не любой звук (кашель), а только тот, что связан с φαντασία (воображением/показыванием). Голос (членораздельный звук) — это когда с его помощью что-то можно увидеть/воспринять.
o Λόγος состоит из частей: ὄνομα (имя) и ῥῆμα (глагол). Имя — это значащий звук, установленный по соглашению (κατὰ συνθήκην), вне времени (ἄνευ χρόνου). Его части сами по себе ничего не значат (например, «-ипп» в имени «Каллипп»). Слово становится символом (σύμβολον), отсылающим к вещи. Генезис слова укоренен не в физиологии человека, а в его экзистенции.
o Для греков λόγον ἔχειν (иметь речь) характеризует бытие человеком. Произнесенное слово останавливает мышление (ἵστησι τὴν διάνοιαν), и слушающий успокаивается в понимании (ὁ ἀκούσας ἠρέμησεν).
o Глагол (ῥῆμα) означает время (προσσημαίνει χρόνον) и всегда есть знак чего-то, сказываемого о другом (τῶν καθ» ἑτέρου λεγομένων σημεῖον).
· б) Показывающая речь (λόγος ἀποφαντικός), которая раскрывает (ἀληθεύειν) или скрывает (ψεύδεσθαι) сущий мир в при-говаривании (κατάφασις) и от-говаривании (ἀπόφασις); ὁρισμός.
o Не всякая речь (приказ, просьба) является ἀποφαντικός (высказывающей/показывающей). Таковой она становится, когда в ней происходит ἀληθεύειν (раскрытие) или ψεύδεσθαι (сокрытие/выдавание за другое).
o Речь становится высказыванием (κατάφασις или ἀπόφασις), когда к простому называнию добавляется «полагание» (πρόσθεσις) — именуемое полагается как конкретно сущее, а не как изъятое через абстракцию (ἀφαίρεσις). Речь — это бытие с миром.
o Человек есть такое сущее, которое говорит с миром, «о» мире (например, в слове «сегодня»). Λόγος ἀποφαντικός — это такая речь с миром, через которую сущий мир показывается как сущий.
o Высшая возможность бытия человека — εὖ ζῆν (благая жизнь). Здесь речь идет о διάλεκτος (разговоре с другими) и ἑρμηνεία (взаимопонимании).
o Единство λόγος ἀποφαντικός коренится не в формальной связи слов, а в единстве показывания (ἓν δηλῶν) сущего как сущего. В определении (ὁρισμός) то, что сказывается, есть само сущее, схваченное само по себе (καθ» αὑτό λεγόμενον).
· в) Возможность обмана, λόγος ἀποφαντικός и αἴσθησις.
o Человек большую часть времени движется в обмане. Аристотель вводит для понимания этого φαντασία — способность иметь что-то в наличии, на стыке восприятия и мышления.
o Восприятие (αἴσθησις) как таковое — это различение (κρίνειν), выделение одного на фоне другого. Это же относится и к мышлению (νόησις).
o Живое существо — это бытие-в-возможности (δύναμις). Восприятие направлено на ὑποκείμενον αἰσθητόν (предлежащее воспринимаемое).
o Различение разных качеств (белого и сладкого) требует единого восприятия, в котором оба даны как различные. Это единство обеспечивается речью (δεῖ δὲ τὸ ἓν λέγειν ὅτι ἕτερον). Речь здесь живет как сообщающая (mitteilender λόγος), делая мир доступным в его единой артикуляции.
o Восприятие в модусе κατὰ συμβεβηκός требует одновременности (ἐν ἀχωρίστῳ χρόνῳ) речи и воспринимаемого.
o Характеристики αἴσθησις: 1) ἀλλοίωσις (изменение, становление иным); 2) πάσχειν (претерпевание); 3) κρίνειν (различение, которое есть определенный способ речи — λόγος τις); 4) μεσότης (середина, позволяющая схватывать противоположности, например, все цвета). Основной характер бытия восприятия — δύναμις (возможность/способность).
o Поскольку человек имеет язык, язык ведет восприятие, но, будучи традиционным, он же и скрывает вещи. Отсюда проистекает возможность обмана.
· г) Три аспекта ψευδός (ложного). Фактичное вот-бытие речи как подлинный источник обмана. Окольность и ускользаемость мира.
o Аристотель различает ψευδός в трех аспектах (Метафизика V, 29):
1. πρᾶγμα ψευδός (ложная вещь): а) связь определений, невозможная по существу дела (напр., соизмеримость диагонали квадрата); б) сущее, которое по своей природе показывает себя не тем, что оно есть (напр., теневая живопись, сновидения).
2. λόγος ψευδής (ложная речь): Для каждого сущего есть один единственный λόγος, схватывающий его самость (ὁρισμός), и много λόγοι, говорящих о нем в разных аспектах (по обстоятельствам). Ложь возникает тогда, когда вещь определяют, исходя не из нее самой, а из привходящих обстоятельств, через «свободно парящие» λόγοι. Противоречие существует именно в этом, производном измерении речи.
3. ἄνθρωπος ψευδής (лживый человек): Тот, кто по своему выбору (προαιρετικός) вводит других в заблуждение.
o Подлинный источник обмана — в самой фактичности речи. Речь, как произнесение, имеет естественное притязание нечто сообщать. Это создает фундаментальную возможность сокрытия и лжи. Лжец должен знать истинное положение дел. Другая форма обмана — пустая болтовня, которая обманывает самим фактом говорения. Противоположность речи — не ложь, а молчание.
o Другие источники обмана: а) окольность (Umständigkeit) мира — вещи всегда даны в конкретных обстоятельствах, что порождает множество аспектов для высказывания; б) ускользаемость (Entgänglichkeit) мира (туман, темнота) — принадлежит самому бытию мира.
o Вещи называются ложными, потому что они обладают «видом» (Anschein), который может быть «раз-очарован» (ent-täuscht). Это связано с феноменом номинализации: речь может высказывать положения дел как всего лишь подразумеваемые, не укорененные в показе самого сущего.
· д) Речь и мир в их возможностях обмана. Сдвиг значения φαινόμενον к «видимости» (Schein).
o Поскольку доступ к миру фактически осуществляется через речь, мир оказывается скрытым и предстает в модусе «выдавания-себя-за». Так то, что себя показывает, становится тем, что только кажется (Schein). Этот сдвиг значения φαινόμενον указывает на фундаментальную переплетенность обмана с самим вот-бытием.
· е) Σύνθεσις и διαίρεσις как сфера возможностей истинного и ложного.
o Поле возможного обмана находится там, где есть связывание и разделение (σύνθεσις и διαίρεσις). Простое восприятие собственных предметов чувств (ἴδια) всегда истинно, оно подобно чистому именованию. Но когда восприятие сопряжено с удовольствием или неудовольствием (ἡδύ ἤ λυπηρόν), оно действует как речь, полагающая нечто как нечто (как κατάφασις или ἀπόφασις).
Глава вторая. Современная феноменология в самоистолковании Гуссерля.
§3. Актуализация результатов интерпретации Аристотеля. Предвосхищение господства заботы об идее достоверности и очевидности до высвобождения возможности встречи фундаментальных положений дел.
Подводя итог, Хайдеггер говорит, что анализ выявил положения дел, указывающие на бытие мира и бытие человеческой жизни. А именно: 1) сущий мир характеризуется как себя-самого-показывающий, а 2) жизнь имеет основную возможность в речи раскрывать это бытие. При этом в самом вот-бытии заложена возможность сокрытия и обмана — «рок» (Verhängnis).
Последующее развитие философии, по Хайдеггеру, определялось «господством пустой и при этом фантастической идеи достоверности и очевидности». Эта забота об абсолютном познании, взятая как чистая идея, возобладала над вопросом о самих вещах, что привело к извращению (Umkehrung) всего развития философии. Задачей становится не получение пустого знания об «объекте» и «методе», а обретение метода в ходе размежевания с вещами.
Хайдеггер резюмирует, что были выделены не что-определения сущего (как πρᾶγματα, χρήματα и т.д.), а его как-определение: «себя-самого-показывать» и «себя-скрывать». Тема феноменологии, как ее определяет Гуссерль в «Идеях I», — дескриптивная эйдетическая наука о трансцендентально чистом сознании. Возникает вопрос: как сознание получило этот статус темы фундаментальной науки? Задача — показать, что это не случайность, а укоренено в возможностях самого вот-бытия, намеченных уже в греческой философии, и что история философии — это поле встречи с нашим собственным вот-бытием.
· а) Греческая философия без понятия сознания. У греков не было понятия «сознания», хотя Аристотель знал феномен «восприятия восприятия» (αἴσθησις ὅτι ὁρᾷ). То, что позже назовут «совестью» (συνείδησις), пришло в христианское жизнепонимание из естественного опыта, но не стало предметом философского рассмотрения.
· б) Прорыв феноменологии в «Логических исследованиях» Гуссерля. Основная тенденция «Логических исследований» — сделать предметы логики доступными для специфического, удостоверяющего созерцания (Anschauung), то есть «дать сам предмет так, как он сам себя показывает». Эта работа оказала огромное влияние на современную философию.
· в) Направление греческой философии и вопрос о его переломе. Аристотель рассматривал сущее в четырех аспектах: 1) τό ὄν τῶν κατηγοριών (категории), 2) τό ὄν δυνάμει — ἐνεργείᾳ (возможность и действительность), 3) τό ὄν κατὰ συμβεβηκός (привходящее), 4) τό ὄν ὡς ἀληθές (сущее как истинное). Все они почерпнуты из бытия-в-мире. Как же произошел радикальный сдвиг темы к сознанию?
§4. Сознание как тема сегодняшней феноменологии
Хайдеггер начинает с формального определения, которое, по его мнению, выражает наиболее развитую позицию Гуссерля: феноменология определяется как дескриптивная эйдетическая наука о трансцендентально чистом сознании. Из этого определения для Хайдеггера важен лишь тот факт, что сознание выступает темой феноменологического рассмотрения. Отсюда возникает решающий для всего его замысла вопрос: как то, что именуется «сознанием», достигает столь исключительного положения, становясь предметом фундаментальной науки, каковой претендует быть феноменология? Хайдеггер стремится сделать этот приоритет понятным, но не из самой феноменологии, а из того горизонта, который был задан интерпретацией Аристотеля. Он хочет показать, что выдвижение сознания в качестве основной темы не произвольно. Этот приоритет коренится в особых возможностях, которые несет в себе само человеческое бытие (Dasein) и которые были предначертаны уже в греческой философии. Если это удастся доказать, то история философии, являющая нам такие превращения и возможности, предстанет не как череда случайных и пройденных этапов, пригодных лишь для иллюстрации, а как встреча с нашим собственным бытием. Следовательно, данное рассмотрение — не исторический рассказ, а конкретное проникновение в определенные возможности нашего присутствия.