Философии XXI века: Картография смысла.

4.2. Архе-ископаемое и проблема «до-человеческого»

2. Почему корреляционизм не может переварить архе-ископаемое

Корреляционизм, как мы установили в предыдущем параграфе, утверждает, что мы никогда не имеем доступа к реальности вне её корреляции с мышлением. Бытие всегда есть бытие-данное-субъекту. Мир всегда есть мир-для-нас.

Применим этот тезис к архе-ископаемому. Утверждение «Земля сформировалась 4,56 миллиарда лет назад» — что оно означает для корреляциониста?

Первый вариант (слабый корреляционизм, Кант): Это утверждение истинно, но истинно оно для нас. Мы, обладая определенными априорными формами (время, причинность) и определенными эмпирическими данными, с необходимостью мыслим Землю как возникшую 4,56 миллиарда лет назад. Но какова Земля сама по себе, вне нашего способа её познания, мы не знаем и знать не можем. Возможно, «сама по себе» она не существует во времени или существует в каком-то ином времени, нежели то, которое является формой нашей чувственности.

Проблема этой позиции, указывает Мейясу, в том, что она обесценивает научное знание. Ученый, делающий утверждение о возрасте Земли, имеет в виду не то, что «мы с необходимостью мыслим Землю как старую». Он имеет в виду, что Земля реально старая — что она существовала миллиарды лет до того, как появился кто-либо, кто мог бы её помыслить. Кантовская реинтерпретация превращает научное высказывание из утверждения о реальности в утверждение о нас самих — о структурах нашего опыта. Но наука не о нас. Наука о мире, который был до нас и будет после нас.

Второй вариант (сильный корреляционизм, Хайдеггер, Витгенштейн): Утверждение о возрасте Земли имеет смысл только внутри определенной «языковой игры» (Витгенштейн) или определенного «просвета бытия» (Хайдеггер). Вне этой игры или этого просвета оно не истинно и не ложно — оно просто бессмысленно. Когда мы говорим «Земля существовала до человека», мы не делаем утверждение о до-человеческой реальности как таковой. Мы играем в языковую игру науки, правила которой позволяют делать такие утверждения. Но мы не должны онтологизировать эти правила — принимать их за описание реальности самой по себе.

Проблема этой позиции еще глубже. Сильный корреляционизм не может даже сформулировать проблему архе-ископаемого. Для него вопрос «а что было на самом деле, когда никого не было?» есть псевдовопрос, результат неправомерного выхода за пределы языка. Но именно этот вопрос является движущей силой науки. Ученый, датирующий цирконы, не играет в языковую игру — он пытается узнать, что было на самом деле. И если философия объявляет этот вопрос бессмысленным, то она не «проясняет» науку, а отменяет её.

Третий вариант (постмодернистский корреляционизм, Деррида, Латур): Научные факты суть социальные конструкции. Возраст Земли — это не то, что было «на самом деле», а то, о чем договорилось научное сообщество в результате сложных социальных, политических и риторических процессов. «Наука производит факты, а не открывает их».

Мейясу относится к этому варианту с особым сарказмом. Он указывает, что если бы возраст Земли был просто социальной конструкцией, то он не мог бы предшествовать существованию общества, которое его сконструировало. Утверждение «возраст Земли есть социальная конструкция» в сочетании с утверждением «Земля старше любого общества» порождает противоречие: как может конструкция общества предшествовать самому обществу? Постмодернистский корреляционизм, сам того не замечая, производит высказывание, которое имеет смысл только при допущении реальности, независимой от социальных конструкций — но тут же отрицает это допущение.

3. Геологический факт как философский аргумент

Теперь мы можем сформулировать собственно аргумент архе-ископаемого. Это не эмпирический аргумент (хотя он опирается на эмпирические данные) и не чисто логический (хотя он имеет логическую структуру). Это аргумент, который превращает геологический факт в философский критерий.

Посылка 1: Наука делает утверждения о реальности, существовавшей до появления любой формы жизни и, следовательно, любого сознания. Примеры: возраст Земли, реликтовое излучение, окаменелости.

Посылка 2: Эти утверждения имеют смысл только при условии, что они говорят о реальности самой по себе, а не о реальности-для-нас. Если возраст Земли — это лишь то, как Земля является нам, то Земля не старше человечества (ибо «являться нам» она может только тогда, когда есть мы, кому она является). Но Земля старше человечества — это эмпирический факт, подтвержденный множеством независимых методов датировки.

Посылка 3: Корреляционизм в любом варианте — слабом, сильном или постмодернистском — не может признать эти утверждения в их прямом, буквальном смысле. Он вынужден реинтерпретировать их как утверждения о нас (о структурах нашего опыта, о правилах нашей языковой игры, о наших социальных конструкциях), а не о реальности до нас.

Вывод: Корреляционизм несовместим с наукой в том виде, в каком наука фактически существует и делает свои наиболее фундаментальные открытия. Принимать науку всерьез — значит отвергнуть корреляционизм.

Мейясу формулирует это с предельной резкостью: «Перед лицом архе-ископаемого корреляционист оказывается перед выбором: либо признать, что наука говорит о реальности, независимой от сознания (и тогда корреляционизм ложен), либо настаивать на корреляционизме и объявить научные высказывания о до-человеческом мире иллюзией, метафорой или социальной конструкцией (и тогда корреляционизм обесценивает науку)». Третьего не дано.

4. Ответы корреляционистов и контраргументы Мейясу

Мейясу рассматривает несколько возможных ответов корреляционистов на аргумент архе-ископаемого и показывает их несостоятельность.

Ответ 1 (трансцендентальный идеализм): Наука не говорит о вещах-в-себе, она говорит о явлениях, но явления объективны — они одинаковы для всех разумных существ. Возраст Земли — это объективное явление, которое любой разумный наблюдатель с необходимостью установит.

Контраргумент Мейясу: Объективность явлений не делает их независимыми от сознания. Явление всегда есть явление-кому-то. Если возраст Земли есть явление, то Земля не может быть старше того, кому она является. Объективный идеализм не решает проблему архе-ископаемого, он лишь маскирует её: он по-прежнему делает реальность зависимой от наблюдателя (пусть и «универсального», а не эмпирического).

Ответ 2 (ретроекция): Мы ретроецируем прошлое из настоящего. Мы не «обнаруживаем» прошлое — мы конструируем его на основе нынешних данных. Утверждение «Земля возникла 4,56 миллиарда лет назад» означает: «Если бы наблюдатель существовал 4,56 миллиарда лет назад, он бы наблюдал формирование Земли».

Контраргумент Мейясу: Это решение принимает ту самую корреляционистскую предпосылку, которую оно должно обосновать. Почему мы должны формулировать научные высказывания в сослагательном наклонении? Почему недостаточно сказать: «Земля возникла 4,56 миллиарда лет назад — и точка»? Добавка «если бы наблюдатель существовал» не добавляет содержания, она лишь вводит фиктивного наблюдателя, который не существовал и не мог существовать (ибо 4,56 миллиарда лет назад не было не только наблюдателей, но и пригодных для жизни планет). Это ad hoc гипотеза, единственная функция которой — спасти корреляционизм от столкновения с наукой.

Ответ 3 (прагматизм): Научные высказывания суть инструменты для предсказания и контроля. Вопрос об их «истинности» в смысле соответствия реальности самой по себе есть псевдовопрос. Возраст Земли — это полезная модель, а не описание реальности.

Контраргумент Мейясу: Прагматизм не объясняет, почему одни модели полезны, а другие нет. Модель «Земля возникла 4,56 миллиарда лет назад» полезна именно потому, что она истинна — она соответствует тому, что было на самом деле. Если бы она была просто полезной фикцией, то почему бы не использовать модель «Земля возникла вчера, но Бог создал её с видимостью древности»? Эта модель столь же внутренне непротиворечива, но она бесполезна для науки — потому что она ложна. Прагматизм, сам того не желая, предполагает реализм: различие между полезными и бесполезными моделями в конечном счете укоренено в различии между истинными и ложными утверждениями о реальности самой по себе.

5. Что значит «принимать науку всерьез»

Аргумент архе-ископаемого основан на определенной эпистемологической установке, которую Мейясу называет «принимать науку всерьез». Это не сциентизм — вера в то, что наука есть единственный источник знания. Это более скромная, но и более требовательная позиция: не реинтерпретировать научные высказывания так, чтобы они утратили свой буквальный смысл.

Когда наука говорит: «Событие X произошло T лет назад», она имеет в виду именно то, что говорит. Событие X реально имело место T лет назад, в то время, когда не существовало никакого сознания, которое могло бы его засвидетельствовать. Если философия не может принять это высказывание в его прямом смысле, то проблема не в науке, а в философии.

Мейясу подчеркивает, что эта позиция не является догматической. Он не утверждает, что наука непогрешима или что все научные теории истинны. Наука может ошибаться, и конкретные датировки могут быть пересмотрены. Но форма научных высказываний — их претензия говорить о реальности, независимой от наблюдателя, — не является ошибкой. Это сама суть научного предприятия. И философия, которая не может accomodate эту форму, есть плохая философия.

6. От архе-ископаемого к Великому Внешнему

Аргумент архе-ископаемого — не самоцель. Это трамплин для прыжка к тому, что Мейясу называет Великим Внешним (le Grand Dehors). Архе-ископаемое — это не просто доказательство того, что реальность существовала до человека. Это доказательство того, что реальность не зависит от нас, не нуждается в нас, не является нашей корреляцией.

Великое Внешнее — это не «мир без нас» в смысле постапокалиптического пейзажа, где мы представляем себе наше отсутствие. Такой пейзаж всё еще остается коррелятом нашего воображения. Великое Внешнее — это реальность, которая не только существует без нас, но и не нуждается в том, чтобы быть помысленной, чтобы существовать. Это реальность, которая абсолютно безразлична к мышлению — не враждебна, не дружественна, просто безразлична.

Помыслить Великое Внешнее — значит совершить акт интеллектуальной эмансипации. Это значит освободиться от идеи, что бытие есть всегда бытие-для-нас, что реальность есть всегда реальность-данная-субъекту. Это значит признать, что мы не являемся центром или условием реальности — мы лишь один из множества феноменов внутри реальности, которая существовала миллиарды лет до нас и будет существовать миллиарды лет после нас.

7. Заключение: философия, достойная науки

Аргумент архе-ископаемого, при всей своей простоте, имеет разрушительную силу для двухсотлетней традиции послекантовской философии. Он показывает, что корреляционизм — при всех его изощренных вариациях — несовместим с самым фундаментальным фактом, который наука установила о мире: фактом его древности, его предшествования любому сознанию.

Философия, которая не может помыслить этот факт, есть философия, которая не принимает науку всерьез. А философия, которая не принимает науку всерьез, обречена на маргинализацию — не потому, что наука «важнее», а потому, что наука говорит о реальности, а философия, отворачивающаяся от реальности, перестает быть философией.

Мейясу не призывает философию стать служанкой науки. Он призывает её стать достойной науки — то есть создать такую онтологию, которая может вместить в себя то, что наука открыла о мире, не редуцируя это открытие к «корреляции», «языковой игре» или «социальной конструкции». Архе-ископаемое — это не конец философии, а её новое начало. Это приглашение мыслить реальность без нас — и, может быть, впервые в истории, действительно это сделать.

4.3. Абсолютная контингентность и виртуальный Бог несуществования

2. Почему корреляционизм не может обосновать необходимость законов природы

Отправная точка Мейясу — анализ того, как корреляционизм (сам того не желая) подрывает веру в необходимость законов природы.

Мы привыкли думать, что законы природы необходимы. Если бросить камень, он упадет вниз — и мы верим, что он не может не упасть, что падение подчиняется закону всемирного тяготения, который действует всегда и везде. Но откуда мы знаем, что этот закон необходим? Из опыта? Но опыт показывает нам только то, что до сих пор камень всегда падал. Он не показывает, что камень не может взлететь вверх. Юм убедительно доказал: индукция не дает логической необходимости. Из того, что солнце всходило каждое утро на протяжении всей известной истории, не следует, что оно взойдет завтра.

Кант попытался спасти необходимость, перенеся её из внешнего мира в структуры субъекта. Законы природы необходимы не потому, что они укоренены в самих вещах, а потому, что они укоренены в априорных формах нашего рассудка. Причинность — это категория, через которую мы с необходимостью мыслим мир. Поэтому мир, данный нам в опыте, с необходимостью подчиняется закону причинности. Необходимость здесь — не в вещах, а в нас.

Но именно здесь корреляционизм попадает в ловушку, которую расставляет Мейясу. Если законы природы суть лишь формы нашего мышления, то откуда мы знаем, что эти формы не могут измениться? Кант полагал, что априорные формы универсальны и неизменны — они принадлежат «трансцендентальному субъекту», а не эмпирическому индивиду. Но на каком основании он это утверждал? Трансцендентальный субъект — это не божественный интеллект, который видит вещи sub specie aeternitatis. Это структура, которая фактически обнаруживается в человеческом опыте. Но из того, что она фактически обнаруживается, не следует, что она не может измениться.

Более того, корреляционист, настаивающий на невозможности познать вещи-в-себе, не может исключить, что вещи-в-себе таковы, что завтра они начнут вести себя совершенно иначе — и тогда изменятся и формы нашего опыта, которые зависят от взаимодействия с вещами. Корреляционист не может утверждать необходимость законов природы, потому что такое утверждение было бы знанием о том, что находится за пределами корреляции, — знанием, что «там» нет ничего, что могло бы нарушить законы. Но именно от такого знания корреляционизм торжественно отрекся.

Таким образом, корреляционизм, сам того не желая, открывает дверь абсолютной контингентности. Если мы действительно не знаем вещи-в-себе, мы не знаем и того, что они с необходимостью подчиняются законам, которые мы им приписываем. Законы природы могут быть лишь фактическими регулярностями, которые держатся не необходимостью, а отсутствием причины для их изменения — но такая причина может появиться в любой момент.

3. Абсолютная контингентность как рациональный принцип

Теперь Мейясу делает решающий шаг. Он утверждает, что контингентность законов природы — это не просто эпистемологическая возможность (мы не знаем, могут ли законы измениться). Это онтологическая необходимость: законы природы не могут быть необходимыми. Или, в позитивной формулировке: единственная необходимость — это контингентность всего.

Почему? Потому что любая попытка обосновать необходимость законов природы наталкивается на вопрос: а почему необходимы именно эти законы, а не другие? Если мы отвечаем: «потому что такова природа вещей», то мы впадаем в порочный круг (мы объясняем необходимость законов через природу, а природу — через законы). Если мы отвечаем: «потому что так установил Бог», то мы сталкиваемся с вопросом: а почему Бог установил именно эти законы? Мог ли Он установить другие? Если мог, то законы контингентны (они зависят от божественного выбора). Если не мог, то Бог подчинен необходимости, которая выше Него, и тогда именно эта необходимость, а не Бог, есть абсолют.

Принцип достаточного основания, требовавший для всего существующего основания или причины, почему оно существует так, а не иначе, — этот принцип, доведенный до логического конца, требует основания и для самого себя. Почему должно быть основание для всего? Почему реальность не может быть такой, что некоторые вещи просто существуют так, без основания? Принцип достаточного основания сам нуждается в обосновании — и, утверждает Мейясу, обосновать его невозможно. Всякая попытка обосновать необходимость наталкивается на регресс в бесконечность или на произвольную остановку.

Единственный способ остановить этот регресс — признать, что нет и не может быть основания для того, что существует. Существующее существует без основания, без необходимости, без причины. Оно просто есть — и могло бы не быть, или быть совершенно иным. Это и есть принцип абсолютной контингентности.

4. Почему это не хаос и не иррационализм

Теперь мы должны ответить на естественное возражение: если законы природы могут измениться в любой момент без причины, то не ведет ли это к хаосу? Не подрывает ли это возможность науки и рационального мышления? Если завтра камни начнут взлетать вверх, то какой смысл в физике?

Мейясу отвечает на это возражение с большой тщательностью. Абсолютная контингентность законов природы не означает, что они изменятся с высокой вероятностью или что мы должны жить в постоянном ожидании чудес. Контингентность законов означает лишь, что их стабильность не гарантирована никакой высшей необходимостью. Но из этого не следует, что они нестабильны фактически.

Более того, Мейясу утверждает, что именно абсолютная контингентность законов делает возможной рациональную науку. Почему? Потому что наука не нуждается в допущении необходимости законов. Наука нуждается лишь в допущении их фактической стабильности. Ученый не говорит: «Законы физики не могут измениться». Он говорит: «Законы физики, насколько мы можем судить, стабильны в той области пространства-времени, которая нам доступна, и мы будем строить модели, предполагая эту стабильность, пока не столкнемся с её нарушением». Это совершенно достаточное основание для научной работы.

Более того, если бы законы природы были необходимы, то наука была бы невозможна как экспериментальная деятельность. Если законы необходимы, то эксперимент не может их опровергнуть — он может лишь иллюстрировать их. Но наука, как показал Поппер, движется именно опровержениями: мы предполагаем закон, выводим из него следствия, проверяем их экспериментально и, если следствия не подтверждаются, отвергаем или модифицируем закон. Эта процедура имеет смысл только при допущении, что законы могут быть иными — иначе опровержение было бы невозможно. Абсолютная контингентность законов есть условие возможности фальсификации, а значит, и науки в её современном понимании.