Грамматическая машина. Том 15. Фихте: Машина без референции

Введение. Фихте после Канта: от структуры к событию

0.1. Грамматическая машина Канта (ГМ 5.1) как операционная система.

Прежде чем понять, что именно Фихте меняет в устройстве Грамматической машины, необходимо зафиксировать, с какой именно системой он имеет дело. Кантовская ГМ 5.1, как она была реконструирована в предыдущем анализе, представляет собой не просто философскую теорию, а полноценную операционную систему — то есть совокупность правил, операторов и ограничений, которые определяют, что может быть сказано, как оно может быть сказано и с какой легитимностью.

В самом общем виде операционная система Канта строится вокруг фундаментального различениия двух стволов познания: чувственности, которая поставляет многообразное созерцание, и рассудка, который связывает это многообразное в объекты опыта через категории. Эта архитектура имеет три уровня. На нижнем уровне работают базовые операторы — двенадцать категорий, организованные в четыре рубрики, которые выполняют функцию первичного синтеза. На среднем уровне располагаются функциональные регистры: конститутивный регистр, в котором категории действительно конструируют природу как систему закономерно связанных явлений, и регулятивный регистр, в котором идеи разума направляют познание, не выдавая себя за знание о предметах. На верхнем уровне находится мета-регистр критики — суд разума над разумом, который не производит новых суждений, но проверяет правомерность уже вынесенных.

Ключевая особенность этой операционной системы — наличие встроенных ограничений. ГМ 5.1 знает свои границы. Она оснащена механизмами, которые предотвращают незаконное применение ее операторов. Трансцендентальная рефлексия перед запуском любого алгоритма спрашивает, к какой познавательной способности принадлежит данное представление — к чувственности или к рассудку. Схематизм обеспечивает перевод абстрактных категорий во временной код, без которого их применение к чувственности было бы невозможным. Различение феноменального и ноуменального работает как архитектурный барьер: операторы могут применяться только к явлениям, но не к вещам самим по себе. И наконец, трансцендентальная апперцепция — «Ich denke» — служит верховным условием единства, центром схождения всех актов синтеза.

Грамматически ГМ 5.1 опирается на таблицу логических форм суждения как свой основной вход. Это означает, что всякая операция Машины начинается с распознавания того, каким способом связка «есть» соединяет субъект и предикат — общим, частным или единичным суждением, утвердительным, отрицательным или бесконечным, категорическим, гипотетическим или разделительным, проблематическим, ассерторическим или аподиктическим. Каждая из этих форм активирует определенную категорию, которая затем применяется к многообразному созерцанию через временную схему.

Результатом работы Кантовой Машины является явление — объект, конституированный для возможного опыта, но не вещь сама по себе. Плата за эту операцию — принципиальная непознаваемость ноуменального. Машина производит мир для нас, но не мир сам по себе. Она знает это ограничение и встроила его в свой интерфейс в виде предупреждающих указателей: конструкции «an sich selbst» (сама по себе) маркируют предел, за который познание не может перейти.

Мета-оператор этой системы — критика. Судебная метафорика пронизывает текст Канта: разум вызывает сам себя на суд, допрашивает свидетелей (факты опыта), проверяет полномочия, выносит решения о границах компетенции. ГМ 5.1 не говорит: «Это истинно». Она говорит: «Это суждение имеет право на истинность при следующих условиях» или «Это суждение выходит за пределы своей компетенции и порождает иллюзию».

Важно отметить, что Кантовская Машина устроена как иерархия, в которой высшие инстанции контролируют низшие. Рассудок подчинен способности суждения, которая оценивает целесообразность его операций. Способность суждения подчинена разуму, который задает конечные цели. Разум, в свою очередь, подчинен критике, которая проверяет правомерность его притязаний. Это вертикально интегрированная система с обратной связью, где каждый уровень может быть остановлен, перепроверен, ограничен вышестоящим.

Однако у этой операционной системы есть цена, которую Кант фиксирует, но не может устранить. Трансцендентальная видимость неискоренима. Даже после того как критика разоблачила паралогизмы и антиномии, разум продолжает впадать в иллюзию, принимая логическую форму за онтологический результат. Луна у горизонта продолжает казаться больше, даже когда мы знаем, что это оптический обман. Критика не излечивает разум — она только предотвращает ошибки, уча жить с неизбежной иллюзией.

Именно с этой операционной системой — строгой, иерархической, самопроверяющейся, но неспособной устранить трансцендентальную видимость — и имеет дело Фихте. Его проект, как он заявлен в «Основании всеобщего наукоучения», представляет собой попытку пересобрать Машину, сохранив ее критическое ядро, но изменив сам режим ее работы. Кантовская Машина работала в режиме диагностики и ограничения — она судила разум, устанавливала границы, предотвращала ошибки. Фихте хочет перевести ее в режим самопроизводства — чтобы Машина не просто знала свои границы, но сама производила себя из собственного акта полагания.

Кантовский трансцендентальный субъект у Фихте перестает быть функцией единства, которая логически предшествует опыту, и становится событием — актом, который не может быть зафиксирован в структуре, но может быть только пережит в самом его совершении. Кантовская связка «есть» (ist), которая у Канта всегда уже временна и служит формой суждения, у Фихте превращается в оператор полагания — действие, которое производит само различение субъекта и предиката, а не просто связывает их.

Текст Фихте, с его настойчивыми повторениями, возвращениями, оговорками о невыразимости, переписываниями самого себя в предисловиях, демонстрирует этот новый режим работы. ГМ 5.1 была Машиной, которая знала свои границы. ГМ Фихте станет Машиной, которая пытается производить себя заново в каждом акте мышления — и именно эта попытка, ее успехи и ее неизбежные сбои, и будет предметом дальнейшего анализа.

0.2. Что Фихте забирает у Канта: апперцепция, схематизм, мета-критика.

Фихте не начинает свою Грамматическую машину с нуля. Он наследует от Канта три фундаментальных архитектурных компонента, без которых его собственный проект был бы невозможен, но каждый из них он переосмысляет, сдвигая акцент с логической структуры на событие полагания. Эти три компонента — трансцендентальная апперцепция, схематизм и мета-оператор критики — образуют каркас, который Фихте забирает у Канта, чтобы затем радикально перестроить.

Апперцепция: от функции к акту

У Канта трансцендентальная апперцепция есть «Ich denke», которое должно иметь возможность сопровождать все мои представления. Это не субстанция и не эмпирическое самосознание, а чистая функция единства — центр схождения всех актов синтеза, без которого многообразное созерцания не могло бы стать моим опытом. Кантовская апперцепция есть условие, логически предшествующее всякому опыту и делающее его возможным, но сама она не является событием — она есть структурная необходимость.

Фихте забирает у Канта именно это понятие апперцепции как верховного условия единства, но переводит его из регистра логической необходимости в регистр акта. Для Фихте «Ich denke» не просто должно сопровождать все представления — оно само есть действие, которым Я полагает себя. В самом первом параграфе «Основания всеобщего наукоучения» Фихте пишет: «Das Ich setzt sich selbst, und es ist, vermöge dieses bloßen Setzens durch sich selbst». Здесь апперцепция перестает быть пассивным условием и становится активным событием: Я есть потому, что оно себя полагает, и оно полагает себя потому, что оно есть. Кантовская формула «Ich denke» у Фихте превращается в «Ich setze mich». Грамматически это выражается в замене пассивно-сопровождающей конструкции на активную, рефлексивную, возвратную конструкцию с глаголом «setzen» (полагать), который у Канта был оператором синтеза, но не оператором самополагания.

При этом Фихте сохраняет кантовский запрет на субстантивацию «Я». Он не возвращается к декартовской res cogitans. «Ich» у него не есть вещь, не есть субстанция, не есть личность в психологическом смысле. Это чистая деятельность, чистое действие, которое не может быть зафиксировано как объект. В этом смысле Фихте верен кантовскому различению трансцендентального и эмпирического субъекта. Но он делает следующий шаг: если у Канта трансцендентальный субъект есть непознаваемая функция, то у Фихте он есть переживаемое действие. Фихте пытается сделать апперцепцию не только условием возможности опыта, но и предметом особого — интеллектуального — созерцания. Это смелое решение, и оно породит основные сбои его системы.

Схематизм: от времени к количеству

Второй компонент, который Фихте забирает у Канта, — схематизм. У Канта схематизм есть посредник между чистыми категориями рассудка и чувственным созерцанием. Схема — это временной код, переводящий логический оператор в правило для конструирования объекта во времени. Схема субстанции — постоянность реального во времени, схема причины — необходимая последовательность многообразного по правилу, схема взаимодействия — одновременность определений субстанций. Время у Канта играет роль универсального медиума, потому что оно однородно и с категорией (как априорное правило), и с явлением (как форма всего многообразного).

Фихте забирает у Канта саму идею схематизма — необходимость посредника между чистым понятием и его применением, — но радикально переопределяет его материю. В теоретической части «Основания» Фихте отказывается от времени как универсальной формы схематизма. Почему? Потому что время у Канта связано с рецептивностью — с тем, что созерцание получает многообразное извне, а не производит его. Но у Фихте нет вещи в себе, нет аффицирующего ноумена. Следовательно, нет и временного потока, который был бы формой получения впечатлений извне. Время становится производным, а не первичным.

Вместо времени Фихте вводит количественность (Teilbarkeit) как универсальный медиум схематизма. В третьем параграфе он пишет: «Ich sowohl als Nicht-Ich wird theilbar gesetzt». Именно через делимость Я и Не-Я могут быть одновременно полагаемы и противопоставлены, не уничтожая друг друга. Схема у Фихте — это не временной код, а количественный код: граница, степень, мера, ограничение. Категория причинности, например, схематизируется у него не через необходимую последовательность во времени, а через взаимное ограничение количеств активности и пассивности. В четвертом параграфе он вводит понятие Wechselbestimmung — взаимного определения, при котором «количество одного определяется количеством его противоположного». Это и есть фихтеанский схематизм: перевод логического отношения (причина-следствие, субстанция-акциденция) в количественное отношение больше-меньше.

Что Фихте теряет при этом? Кантовское различие между экстенсивной величиной (которая составляется из частей) и интенсивной величиной (которая имеет степень) у Фихте схлопывается. Все становится количеством. Это упрощение делает систему более единообразной, но лишает ее кантовской тонкости в различении математического и динамического.

Мета-критика: от суда к самопостановке

Третий компонент, который Фихте забирает у Канта, — это сама идея мета-уровня, на котором Машина применяет свои операторы к себе. У Канта этот мета-уровень был судом (META: mode=critique): разум вызывал себя на суд, проверял правомерность своих притязаний, устанавливал границы компетенции. Критика была внешней по отношению к тому, что она критиковала, — даже когда разум судил разум, одна его часть выступала как судья, другая — как подсудимый. Судебная метафорика фиксирует это различие инстанций.

Фихте забирает у Канта требование, чтобы Машина была самосознающей, но отвергает модель суда. Для него мета-уровень не может быть отдельной инстанцией, которая стоит над системой и судит ее. Потому что нет ничего вне Я, что могло бы выступить судьей. Судья и подсудимый — одно и то же. Но если они одно и то же, то традиционная судебная метафора перестает работать.

Вместо суда Фихте вводит модель самополагания. Мета-оператор его Грамматической машины — это не критика, а демонстрация. Мета-уровень у Фихте проявляется не в том, что разум останавливает себя вопросом «по какому праву?», а в том, что разум производит себя в акте мышления. Предисловия к «Основанию» — это не случайный жанровый довесок. Они являются частью самой Машины. Фихте говорит о своем разочаровании в публике, о непонятости, о необходимости говорить одно и то же в разных формах. Это не лирические отступления, а мета-операторные жесты: Машина рефлексирует о своей собственной неудаче быть понятой. Но эта рефлексия не останавливает работу Машины. Она ее продолжает, но уже на другом уровне.

Кантовский META: mode=critique предполагал, что можно однажды провести критическую процедуру и затем пользоваться ее результатами. Фихтеанский META: mode=self-positing предполагает, что Машина должна каждый раз заново производить себя. Нет однажды установленных границ — есть бесконечное усилие их удержания. Нет однажды доказанной правомерности — есть требование, чтобы каждый акт синтеза сопровождался сознанием своего собственного акта.

Именно здесь возникает главная апория, которую Фихте унаследует от Канта и попытается преодолеть, но заплатит за это свою цену. Кантовская трансцендентальная видимость была неискоренима, но она была локализована: она возникала только при выходе разума за пределы возможного опыта. У Фихте, где нет предела в виде вещи в себе, где все имманентно Я, трансцендентальная видимость становится повсеместной. Машина не может отличить свое собственное полагание от чего-то, что было бы ей дано. Она не может остановиться. Она не может спросить «по какому праву?», потому что нет инстанции, которая могла бы ответить. Мета-критика у Фихте превращается в бесконечное самоповторение — и это будет тем сбоем, который приведет к Шеллингу и Гегелю.

0.3. Что Фихте переопределяет: связка «ist» → событие полагания.

Самое радикальное переопределение, которое Фихте совершает в отношении наследия Канта, касается центральной грамматической связки всей западной метафизики — глагола «быть» (ist, esse, être). У Канта связка «ist» была временной формой, работавшей внутри таблицы логических суждений. У Аристотеля она была предикационной связкой, соединяющей субъект и предикат. У Декарта она имплицитно присутствовала в «cogito ergo sum» как вывод существования из мышления. Фихте переопределяет «ist» как событие полагания — акт, который не связывает уже готовые элементы, а производит само различие между тем, что связывается, и тем, с чем связывается.

Чтобы понять радикальность этого шага, нужно сначала увидеть, как Фихте читает Канта. В первом параграфе «Основания» Фихте анализирует суждение «A ist A». Он замечает, что это суждение не утверждает существования A. «A ist A» истинно даже если A не существует — например, если A означает «пространство, ограниченное двумя прямыми линиями» (треугольник), то суждение остается истинным, хотя треугольника, понятого как такая фигура, может и не быть. Что же тогда утверждает «A ist A»? Оно утверждает нечто о форме, а не о содержании. Оно утверждает, что если A положено (gesetzt), то оно положено как A, то есть как тождественное самому себе. И это «если — то» есть необходимый Zusammenhang (связь), который Фихте называет X.

Кант, по Фихте, остановился на этом X как на формальном условии. Для Канта X — это форма тождества, лежащая в основе всякого суждения. Но Фихте задает следующий вопрос: что делает возможным само X? Откуда берется эта необходимая связь? И отвечает: X полагается в Я и через Я. «X wenigstens ist im Ich, und durch das Ich gesetzt». То есть сам принцип тождества, сама возможность связывать «если A, то A» не есть логическая аксиома, а есть акт полагания, совершаемый Я. А это означает, что связка «ist» в суждении «A ist A» не просто соединяет субъект и предикат — она отсылает к более фундаментальному «ist», а именно к «Ich bin».

Грамматически это переопределение работает следующим образом. В кантовском суждении связка «ist» занимает позицию между субъектом и предикатом. Она ничего не добавляет к содержанию, она только соединяет. У Фихте связка «ist» в суждении «Ich bin» уже не соединяет субъект и предикат — потому что здесь нет двух разных элементов, которые нужно соединить. Ich и bin — это одно и то же. Связка работает не как copula, соединяющая разнородное, а как акт, производящий тождество. Фихте говорит: «Das Ich setzt sich selbst, und es ist, vermöge dieses bloßen Setzens durch sich selbst». Здесь нет двух шагов — сначала полагание, потом бытие. Есть одно событие, которое одновременно есть и полагание, и бытие. Связка «ist» схватывает это событие.

Важнейшее отличие от Канта становится очевидным, когда Фихте переходит от «A ist A» к «Ich bin». Для Канта «Ich denke» должно сопровождать все представления, но само оно не есть событие — оно есть функция, логическая необходимость. Для Фихте «Ich bin» есть первое, безусловное действие (Thathandlung), которое не может быть выведено ни из чего другого и которое не может быть объяснено, но может быть только указано. Фихте пишет: «Denkt man sich die Erzählung von dieser Thathandlung an die Spitze einer Wissenschaftslehre, so müsste sie etwa folgendermaßen ausgedrückt werden: Das Ich setzt ursprünglich schlechthin sein eigenes Seyn». Обратите внимание на слово «Erzählung» — рассказ, повествование. Мы не можем дать дефиницию Thathandlung, мы можем только рассказать о ней. Грамматика здесь перестает быть логикой и становится нарративом.

Это переопределение связки имеет далеко идущие последствия для всей архитектуры Грамматической машины. У Канта связка «ist» всегда была временной. Даже самое абстрактное суждение «квадрат есть прямоугольник» произнесено в настоящем времени, которое у Канта функционирует как форма внутреннего чувства. У Фихте связка «ist» перестает быть временной в кантовском смысле, потому что время, как будет показано, есть не априорная форма созерцания, а продукт деятельности воображения. «Ich bin» не есть суждение о существовании во времени. Это есть акт, который предшествует времени и делает время возможным. Фихте пишет в первом параграфе: «Dasjenige, dessen Seyn (Wesen) bloss darin besteht, dass es sich selbst als seyend setzt, ist das Ich, als absolutes Subject». Бытие Я состоит не в том, что Я есть во времени, а в том, что Я полагает себя как сущее.

Следующее ключевое переопределение касается предикации. У Канта предикация — это подведение созерцания под понятие через схематизм. У Фихте предикация есть ограничение. Когда я говору «Ich bin vorstellend» (Я есмь представляющее), я не добавляю предикат к уже существующему субъекту — я ограничиваю бесконечную деятельность Я до определенного способа действия. Фихте пишет в четвертом параграфе: «Jedes mögliche Prädicat des Ich bezeichnet eine Einschränkung desselben. Das Subject: Ich, ist das schlechthin thätige, oder seyende. Durch das Prädicat (z. B ich stelle vor, ich strebe u.s.f.) wird diese Thätigkeit in eine begrenzte Sphäre eingeschlossen». Связка «ist» здесь работает как оператор ограничения: Ich ist P значит, что бесконечная деятельность Я ограничена до определенной сферы.

Но это ограничение не есть пассивное получение границы извне — потому что нет ничего вне Я, что могло бы ограничить его. Ограничение есть самодеятельность Я. Фихте вводит для этого понятие Anstoß — толчок, который не есть вещь в себе, но есть нечто, что встречает деятельность Я, заставляя ее отразиться, вернуться в себя. Грамматически Anstoß не имеет собственного имени — он не является субъектом предложения, он не может занять позицию подлежащего. Он проявляется только как сопротивление, как невозможность продолжить полагание. И связка «ist» здесь работает уже не как утверждение, а как указание на границу полагания.

Самое тонкое переопределение касается отрицательной связки. У Канта отрицательное суждение «S ist nicht P» есть одна из логических форм качества. У Фихте отрицание (Entgegensetzen) есть действие, которое онтологически первично по отношению к суждению. Во втором параграфе он утверждает, что «-A nicht = A» есть факт эмпирического сознания, но это не есть выводимое из опыта правило. Это есть absolute Handlung des Ich. Грамматически это означает, что частица «nicht» (не) не просто отрицает связку, но вводит в мир само различение: то, что не есть Я, есть Не-Я. «Nicht» у Фихте не есть логический оператор. Это трансцендентальный оператор, производящий мир.

Итог этого переопределения: связка «ist» в Грамматической машине Фихте перестает быть логической или грамматической служебной частью и становится событием, которое производит саму возможность суждения. «Ich bin» есть не пропозиция, а перформатив — акт, который делает истинным то, что он утверждает, в самом акте утверждения. Когда Я говорит «я есмь», оно не описывает предсуществующее состояние — оно производит это состояние. И именно это отличает ГМ Фихте от всех предшествующих версий Грамматической машины. У Парменида связка «есть» была указанием на тождество мышления и бытия. У Аристотеля — на принадлежность предиката субъекту. У Канта — на временную форму суждения. У Фихте — на самополагающий акт, который не может быть зафиксирован в структуре, но может быть только пережит и рассказан.

0.4. Центральный грамматический вход Фихте: «das Ich setzt sich selbst».

Если у Канта грамматическим входом Грамматической машины служила таблица логических форм суждения — двенадцать способов, которыми связка «есть» может соединять субъект и предикат, — то у Фихте вход радикально упрощается и одновременно углубляется. Вся машина запускается одной-единственной конструкцией: «das Ich setzt sich selbst» (Я полагает себя само). Эта фраза, повторяющаяся в разных вариациях на протяжении всего «Основания», не есть тезис, который нужно доказать, и не есть определение, которое нужно эксплицировать. Она есть Thathandlung — действие, которое не может быть выведено из другого действия и которое не может быть объяснено через понятия, но может быть только указано и пережито.

Чтобы понять, что делает эту конструкцию центральным грамматическим входом, нужно проанализировать каждое ее слово в отдельности и в их взаимной связи.

Местоимение «Ich»

Первое слово конструкции — «Ich» — не указывает на эмпирическую личность, не есть имя собственное конкретного человека, не есть психологическое Я с его историей, воспоминаниями и индивидуальными чертами. Фихтеанское «Ich» есть чистая позиция, лишенная всякого содержания. В первом параграфе Фихте проводит различие между «Ich» как абсолютным субъектом и «Ich» как объектом рефлексии. Абсолютное Я — это то, чье бытие состоит исключительно в том, что оно полагает себя как сущее. Оно не имеет предикатов, потому что всякий предикат был бы ограничением. Оно не есть вещь, потому что вещь есть то, что существует независимо от полагания. Оно есть чистая деятельность — Tätigkeit, а не Sein в субстанциальном смысле.

Грамматически это выражается в том, что «Ich» в конструкции «das Ich setzt sich selbst» стоит в именительном падеже, но этот именительный не есть именительный субстанции, которая обладает свойствами. Это именительный события, которое разворачивается в самом акте высказывания. Фихте пишет в первом параграфе: «Das Ich ist dasjenige, als was es sich setzt; und es setzt sich als dasjenige, was es ist». Здесь именительный и винительный падежи совпадают по содержанию — Я есть то, чем оно себя полагает. Нет зазора между сущностью и полаганием. В этом отличие от любого эмпирического объекта: стол есть не то, чем он себя полагает, он есть то, что он есть, независимо от того, полагает ли кто-то его как стол.

Глагол «setzt»

Второе слово — глагол «setzt» (полагает) — не есть обычный глагол действия. У Фихте «setzen» означает не физическое помещение чего-то куда-то и не логическое утверждение пропозиции. Setzen есть акт, который производит саму реальность того, что полагается. Фихте различает несколько видов полагания. Во-первых, абсолютное полагание (schlechthin setzen) — это действие, у которого нет основания вне себя. Оно есть только в первом Grundsatz: Ich setzt sich selbst. Во-вторых, противополагание (entgegensetzen) — это действие, которым полагается Nicht-Ich. Во-третьих, ограничивающее полагание (einschränkendes Setzen) — это действие, которым Я и Не-Я полагаются как делимые. В-четвертых, полагание через рефлексию — когда Я полагает себя как определенное.