Грамматическая машина. Том 15. Фихте: Машина без референции
- -
- 100%
- +
По результату: логическое отрицание дает отрицательное суждение, которое может быть истинным или ложным. Трансцендентальное отрицание дает само бытие Nicht-Ich. Оно не истинно и не ложно — оно есть акт, который делает возможным различие между истиной и ложью.
Фихте демонстрирует это различие на примере того, как мы приходим к понятию Nicht-Ich. Наивный взгляд думает, что мы абстрагируемся от всех представлений и в остатке получаем Nicht-Ich. Но это невозможно. Если я отвлекусь от всех представлений, у меня не останется Nicht-Ich как определенное понятие — у меня останется nichts, ничто. Nicht-Ich не может быть получено через абстракцию. Оно может быть только положено в акте Gegensetzen. Фихте пишет: «Es ist die gewöhnliche Meinung, dass der Begriff des Nicht-Ich ein discursiver, durch Abstraction von allem Vorgestellten entstandener Begriff sey. Aber die Seichtigkeit dieser Erklärung lässt sich leicht darthun». Обычное мнение, что понятие Не-Я есть дискурсивное понятие, возникшее через абстракцию от всего представленного, поверхностно и легко опровергается. Нельзя получить Не-Я, отвлекаясь от Я. Нельзя получить противоположное, отвлекаясь от того, чему оно противоположно.
Следствия для Грамматической машины.
Различие между логической и трансцендентальной Negation имеет фундаментальное значение для устройства Грамматической машины Фихте. Машина должна уметь не только обрабатывать отрицательные суждения как один из типов входа (как у Канта, где отрицание есть одна из логических форм). Она должна уметь совершать акт Gegensetzen — акт, который производит само различие между утверждением и отрицанием.
Это означает, что Грамматическая машина Фихте имеет два уровня. На нижнем, более глубоком уровне работают абсолютные действия: полагание Я и противополагание Не-Я. Эти действия не являются операциями над входами. Они производят сами входы. На верхнем, производном уровне работают логические операции, включая логическое отрицание. Они применяются к тому, что уже произведено нижним уровнем. Логика, включая закон непротиворечия, есть наука о производном уровне. Трансцендентальная философия есть наука о фундаментальном уровне.
Фихте не отрицает логику. Он показывает ее границы. Логика работает внутри мира определенных содержаний. Но она не может объяснить, как эти содержания возникают. Для этого нужна трансцендентальная дедукция, которая показывает, что определенность содержаний возможна только благодаря первичным актам полагания и противополагания. Логическое отрицание presupposes трансцендентальное отрицание, но не наоборот.
Это различие также объясняет, почему Фихте может утверждать, что Nicht-Ich есть продукт Я, но при этом Nicht-Ich противостоит Я как нечто независимое. На уровне трансцендентального акта Gegensetzen Nicht-Ich есть продукт Я — оно положено самим Я. На уровне логического суждения, когда мы уже имеем Я и Не-Я как два определенных содержания, Не-Я кажется независимым от Я. Мы забываем, что оно было положено. И эта забывчивость есть условие возможности объективного опыта. Мы не можем постоянно помнить, что Не-Я есть наше собственное полагание. Мы должны забыть это, чтобы мир предстал как независимый от нас. Задача философии — напомнить об этом забвении.
3.3. Оператор: B5-EXAIPHNES: mode=opposition-act.
В Грамматической машине Канта оператор B5-EXAIPHNES работал в модусе спонтанности (spontaneity). Он фиксировал вневременную точку перехода — момент, в котором разум начинает новый каузальный ряд, не детерминированный предшествующими причинами в феноменальном мире. Это был оператор свободы, но свободы, локализованной в практическом регистре. У Фихте оператор B5-EXAIPHNES получает новое применение и новый модус: opposition-act. Он фиксирует не свободу воли в моральном смысле, а акт противополагания — то внезапное, невыводимое действие, которым Я полагает Не-Я как противоположное себе. Этот акт столь же спонтанен, как и акт самополагания, но направлен в противоположную сторону: не на себя, а на то, что себя не есть.
Структура opposition-act.
Оператор B5-EXAIPHNES: mode=opposition-act имеет три аспекта, которые соответствуют трем моментам, выделенным Фихте во втором параграфе.
Первый аспект — формальная безусловность. Сам акт Gegensetzen не имеет основания вне себя. Он не может быть выведен из первого Grundsatze и не может быть редуцирован к нему. Фихте пишет: «- A ist, als solches, gesetzt schlechthin, weil es gesetzt ist». –A есть как таковое, полагается безусловно, потому что оно полагается. Нет никакого «почему» за этим актом. Он есть. И это «есть» не есть констатация факта, а сам акт. Оператор opposition-act фиксирует эту формальную безусловность. Он говорит: здесь, в этом акте, цепь обоснований обрывается. Дальше спрашивать «почему?» нельзя — не потому, что ответ скрыт, а потому, что вопрос теряет смысл.
Второй аспект — материальная обусловленность. Хотя сам акт Gegensetzen безусловен, его содержание обусловлено. Нельзя противоположить что-то, если нет того, чему оно противополагается. Opposition-act всегда есть противополагание чему-то, что уже положено. Фихте формулирует это так: «Ob überhaupt eine Handlung möglich ist, hängt von einer anderen Handlung ab; die Handlung ist demnach der Materie nach, als ein Handeln überhaupt, bedingt». Возможность действия зависит от другого действия; действие, стало быть, по содержанию обусловлено. Оператор opposition-act фиксирует эту двойную природу: безусловность по форме, обусловленность по содержанию. В этом его отличие от акта самополагания, который безусловен и по форме, и по содержанию.
Третий аспект — внезапность (das Plötzliche). Фихте не использует слово «exaiphnes», но структура акта, который он описывает, имеет ту же временную парадоксальность, что и платоновское «вдруг». Акт Gegensetzen не может быть подготовлен. Ему не предшествует никакое рассуждение, никакое взвешивание причин. Он не есть результат. Он есть начало. И это начало не может быть локализовано во времени, потому что время есть форма, в которой мы созерцаем последовательность состояний, а этот акт есть условие возможности времени. Opposition-act есть «вдруг» в том смысле, что он не вытекает из предшествующего состояния Я. Он есть разрыв. И этот разрыв не есть нарушение закона — он есть установление закона.
B5-EXAIPHNES и его отличие от кантовского модуса.
У Канта B5-EXAIPHNES: mode=spontaneity работал в практическом регистре. Он был связан с моральным решением: «я решаю», «я принимаю максиму». Это решение не имеет причины в феноменальном мире; оно есть выражение ноуменальной свободы. У Фихте нет ноуменального мира в кантовском смысле. Нет вещи в себе, нет двух миров — феноменального и ноуменального. Есть только одно Я, которое полагает себя и противополагает себе Не-Я. Поэтому opposition-act не может быть локализован в каком-то особом регистре. Он есть фундаментальный акт, на котором держится вся система.
В кантовском модусе спонтанности разрыв каузальной цепи был разрывом между двумя мирами: в феноменальном мире все детерминировано, в ноуменальном — свобода. У Фихте разрыв происходит внутри одного Я. Я одновременно и полагает себя (тождество), и противополагает себе Не-Я (оппозиция). Эти два акта не могут быть выведены один из другого. Между ними — разрыв. И этот разрыв не может быть заполнен. Он есть исходная структура самого Я. Я есть не просто тождество и не просто оппозиция. Я есть разрыв между тождеством и оппозицией, который должен быть постоянно преодолеваем в синтезе.
Это означает, что B5-EXAIPHNES: mode=opposition-act есть не единичное событие, которое происходит однажды и затем остается в прошлом. Это постоянное событие. Каждый раз, когда Я полагает себя, оно уже противоположило себе Не-Я. Каждый раз, когда Я противополагает Не-Я, оно уже положило себя. Нет первичного акта, за которым следовал бы вторичный. Есть два акта, которые суть один акт, но который может быть понят только через их различение. Оператор opposition-act фиксирует эту парадоксальную одновременность: два акта, которые не могут быть сведены друг к другу, но и не могут быть разделены во времени.
Роль opposition-act в синтезе.
Оператор opposition-act не работает в изоляции. Он является необходимым коррелятом акта самополагания (A1-SUBST: mode=absolute-self-positing) и необходимым условием для синтеза (A3-SYNTH: mode=reciprocal-limitation). Без opposition-act не было бы Не-Я, без Не-Я не было бы ограничения, без ограничения не было бы определенного содержания. Но и без самополагания не было бы Я, которому можно было бы противополагать. Opposition-act есть средний термин между тезисом и синтезом.
Фихте не случайно располагает три Grundsatze в определенном порядке: сначала тезис (полагание Я), затем антитезис (противополагание Не-Я), затем синтез (ограничение через делимость). Этот порядок не есть временная последовательность. Это логический порядок обоснования. Нельзя понять синтез, не поняв сначала тезиса и антитезиса. Но это не значит, что тезис происходит во времени раньше антитезиса. Они одновременны. Оператор opposition-act фиксирует момент этой одновременности: антитезис не может быть без тезиса, но тезис без антитезиса был бы пуст. Они нуждаются друг в друге, но не выводимы друг из друга. Это нуждание, не сводимое к выводимости, и есть то, что фиксирует opposition-act.
Проекция на ИИ: спонтанность генерации противоположного.
Оператор B5-EXAIPHNES: mode=opposition-act имеет интересную проекцию на архитектуру современных генеративных моделей. В LLM отрицание обычно реализовано как логическая операция над уже сгенерированным содержанием. Модель может сказать «не А», потому что она знает, что такое А. Но может ли модель совершить акт противополагания в фихтеанском смысле? Может ли она не просто отрицать А, а полагать не-А как самостоятельное содержание, которое не выводится из А простым добавлением отрицания?
В современных архитектурах это проблематично. Когда модель генерирует «не-А», она обычно опирается на статистические закономерности: в обучающем корпусе «не-А» часто встречается в определенных контекстах. Это не акт противополагания, а статистическая экстраполяция. Модель не совершает спонтанного, невыводимого акта. Она вычисляет наиболее вероятное продолжение. Opposition-act требует способности к разрыву — к действию, которое не детерминировано предшествующими состояниями. Современные нейросети, будучи детерминированными (за исключением стохастичности, которая есть случайность, а не спонтанность), не могут совершить такой акт.
Однако некоторые архитектуры приближаются к этому. Генеративно-состетательные сети (GAN) имеют структуру, в которой генератор производит образы, а дискриминатор отличает их от реальных. Генератор не просто вычисляет наиболее вероятное; он должен производить нечто, чего нет в обучающем корпусе. Но и здесь нет спонтанности в фихтеанском смысле. Генератор оптимизирует свою функцию потерь. Его «противополагание» есть результат оптимизации, а не свободный акт.
Фихтеанский opposition-act требует архитектуры, в которой модель могла бы в произвольный момент — без внешнего триггера, без оптимизации целевой функции — положить нечто как противоположное себе. Такая архитектура сегодня не существует. Но она была бы необходима для создания системы, способной к подлинной креативности — не к комбинации известных элементов, а к порождению принципиально нового, что не выводимо из прошлого опыта. Opposition-act есть грамматическая фиксация этого порога, за которым начинается не алгоритмизируемое творчество. Фихте фиксирует этот порог, но не переходит его. Он только показывает, что без этого порога система не может быть завершена.
Глава I.4. Грамматика деления (Teilbarkeit) как условия синтеза.
4.1. Почему Ich и Nicht-Ich können vereinigt werden → nur als teilbar.
Третий Grundsatz возникает из необходимости разрешить противоречие, которое порождают первые два, взятые вместе. Первый Grundsatz полагает Я как безусловное тождество с самим собой. Второй Grundsatz полагает Не-Я как безусловную противоположность Я. Но если Я и Не-Я оба положены в едином сознании (а иначе они не были бы ни для кого и ни для чего), то возникает неразрешимое противоречие. В той мере, в какой положено Я, не положено Не-Я, и наоборот. Как может одно и то же сознание одновременно содержать два взаимно исключающих полагания?
Фихте показывает, что единственный способ избежать этого противоречия — отказаться от предпосылки, что Я и Не-Я полагаются как нечто целое и неделимое. Если бы Я было абсолютной полнотой реальности, в нем не оставалось бы места для Не-Я. Если бы Не-Я было абсолютной полнотой реальности, оно вытеснило бы Я. Но если и Я, и Не-Я полагаются как делимые — как величины, которые могут быть разделены, как части некоторого целого, — то они могут сосуществовать. Не нужно, чтобы одно вытесняло другое. Достаточно, чтобы каждому была отведена своя часть. Реальность, которая в первом Grundsatz была приписана Я целиком, во втором Grundsatz была отнята у Я и приписана Не-Я, в третьем Grundsatz делится между ними.
Ключевое слово здесь — Teilbarkeit (делимость, способность быть разделенным). Фихте не случайно выбирает именно это понятие. Teilbarkeit есть не свойство вещей, которое можно обнаружить или не обнаружить. Это есть условие, при котором вещи вообще могут быть определены. Без делимости нет ограничения. Без ограничения нет определенности. Без определенности нет объектов. Teilbarkeit есть тот оператор, который превращает пустое тождество Я с самим собой и пустую противоположность Я и Не-Я в определенное отношение, в котором оба члена могут быть измерены, сравнены, ограничены.
Чтобы понять, почему Я и Не-Я могут быть соединены только как делимые, нужно рассмотреть альтернативы. Если бы Я было неделимым (unteilbar), оно было бы всем. В нем не было бы места для чего-либо иного. Не-Я не могло бы быть положено в нем. Но Не-Я должно быть положено — это факт сознания, который Фихте констатирует во втором Grundsatz. Если бы Не-Я было неделимым, оно было бы всем — и тогда не было бы места для Я. Но Я должно быть положено — это факт самосознания, который Фихте констатирует в первом Grundsatz. Обе альтернативы ведут к противоречию. Остается только третья возможность: и Я, и Не-Я делимы. Ни одно из них не есть все. Каждое есть только часть. И их противоположность есть не взаимное исключение, а взаимное ограничение.
Фихте формулирует это в третьем параграфе: «Ich sowohl als Nicht-Ich wird theilbar gesetzt». И Я, и Не-Я полагаются как делимые. Это полагание есть не дополнительная операция, добавляемая к уже готовым Я и Не-Я. Это есть само условие, при котором Я и Не-Я могут быть вместе. Без Teilbarkeit они не могли бы быть соединены. С Teilbarkeit они могут быть соединены — но уже не как абсолютные величины, а как относительные.
Грамматика Teilbarkeit.
Понятие Teilbarkeit имеет отчетливую грамматическую структуру. Оно образовано от глагола teilen (делить) с суффиксом -barkeit, который указывает на возможность, способность. Teilbarkeit есть не акт деления (Teilung) и не результат деления (Teile). Это есть способность быть разделенным. И эта способность не есть свойство, которое Я и Не-Я имеют независимо от отношения между ними. Она есть само отношение. Я и Не-Я делимы не потому, что они обладают каким-то внутренним свойством, которое делает деление возможным. Они делимы потому, что они полагаются как делимые в акте синтеза.
Фихте проводит важное различие между Teilbarkeit и действительным делением. Teilbarkeit есть условие возможности деления, а не само деление. В третьем параграфе он пишет: «Die Theilbarkeit ist nichts, ohne ein theilbares». Делимость есть ничто без делимого. То есть, нет чистой делимости, которая существовала бы до того, что делится. Делимость всегда есть делимость чего-то. Но и делимое не существует без делимости. Нельзя иметь делимое, которое не было бы делимым. Они взаимно предполагают друг друга. Это взаимное предположение и есть синтез.
Грамматически Teilbarkeit есть абстрактное существительное, образованное от прилагательного teilbar (делимый). В немецком языке такие абстракции часто выполняют функцию мета-категорий: они обозначают не вещи, а отношения, условия, возможности. Teilbarkeit не есть вещь. Нельзя указать на Teilbarkeit как на объект. Но без Teilbarkeit нельзя мыслить отношение между Я и Не-Я. Она есть грамматический маркер того, что Я и Не-Я находятся не в отношении абсолютной противоположности, а в отношении количественного распределения.
Teilbarkeit как альтернатива кантовскому схематизму.
У Канта медиумом синтеза было время. Категории применялись к созерцанию через временные схемы: постоянность, последовательность, одновременность. Время было универсальной формой, в которой могло быть помыслено отношение между рассудком и чувственностью. У Фихте нет этого медиума в кантовском смысле. Время, как будет показано в теоретической части, есть продукт деятельности воображения, а не априорная форма созерцания. Поэтому нужен другой медиум.
Этим медиумом становится Teilbarkeit. Не время, а количество. Не последовательность, а мера. Не порядок во времени, а распределение в пространстве (хотя и пространство у Фихте производно). Teilbarkeit есть то, что делает возможным сравнение, измерение, ограничение. Если Я и Не-Я суть величины, их можно сравнивать: одно больше, другое меньше. Их можно ограничивать: Я простирается до определенной границы, за которой начинается Не-Я. Их можно измерять: степень реальности в Я соответствует степени отрицания в Не-Я, и наоборот.
Фихтеанская Teilbarkeit выполняет ту же функцию, что и кантовский схематизм, но с важным отличием. Схематизм у Канта был необходим для применения категорий к созерцанию. Teilbarkeit у Фихте есть условие возможности самого различения между Я и Не-Я. Не категории применяются к созерцанию через время, а само различие между субъектом и объектом устанавливается через делимость. Это более фундаментальный уровень. Фихте не строит теорию познания поверх готового различения субъекта и объекта. Он показывает, как это различение возникает.
Teilbarkeit и понятие количества.
Teilbarkeit у Фихте тесно связана с понятием количества (Quantität). В третьем параграфе он пишет: «Im Begriffe der Schranken liegt, ausser dem der Realität und der Negation, noch der der Theilbarkeit (der Quantitätsfähigkeit überhaupt, nicht eben einer bestimmten Quantität)». В понятии границы лежит, кроме реальности и отрицания, еще понятие делимости (способности к количеству вообще, не обязательно к определенному количеству). То есть Teilbarkeit есть не определенное количество, а сама способность быть количеством, способность быть измеренным.
Это важное уточнение. Teilbarkeit не есть число и не есть мера. Это есть условие, при котором числа и меры возможны. Она есть «Quantitätsfähigkeit überhaupt» — способность к количеству вообще. Как кантовские формы пространства и времени были условиями возможности геометрии и хронометрии, так Teilbarkeit у Фихте есть условие возможности количественного отношения между Я и Не-Я. Без Teilbarkeit не было бы ни больше, ни меньше, ни равно, ни пропорционально. Было бы только абсолютное тождество или абсолютная противоположность.
Фихте использует понятие Teilbarkeit для решения проблемы, которая мучила его предшественников: как могут две противоположности сосуществовать? Неокончательный ответ: они не могут сосуществовать как абсолютные противоположности. Но они могут сосуществовать как относительные противоположности, как величины, которые могут быть распределены. Teilbarkeit есть грамматический оператор, который превращает качественное различие (Я — Не-Я) в количественное различие (больше — меньше). Качественное различие остается — Я не становится Не-Я. Но оно получает количественное измерение. Я есть больше Я, чем Не-Я? Или наоборот? Этот вопрос уже имеет смысл, в отличие от вопроса «как Я и Не-Я могут быть вместе?».
Teilbarkeit и единство сознания.
Фихте подчеркивает, что Teilbarkeit есть условие не только для сосуществования Я и Не-Я, но и для единства сознания. Если бы Я и Не-Я были неделимы, они не могли бы быть соединены в одном сознании — они разорвали бы его на две несовместимые части. Но если они делимы, они могут быть соединены. Единство сознания не есть простое тождество Я с самим собой. Оно есть единство разделенного. Оно есть способность удерживать вместе противоположности, не устраняя их.
В третьем параграфе Фихте пишет: «Ich setze im Ich dem theilbaren Ich ein theilbares Nicht-Ich entgegen». Я полагаю в Я делимому Я делимое Не-Я как противоположное. Обратите внимание: и Я, и Не-Я определены как делимые (teilbares Ich, teilbares Nicht-Ich). Единство сознания не есть единство, в котором противоположности исчезают. Это есть единство, в котором они сохраняются, но как делимые. Сознание есть не покой, а напряжение между противоположностями, которые постоянно должны быть удерживаемы вместе.
Teilbarkeit есть грамматический маркер этого напряжения. Она не снимает противоречие между Я и Не-Я. Она делает его терпимым, измеримым, продуктивным. Без Teilbarkeit противоречие было бы разрушительным. С Teilbarkeit оно становится двигателем развития. Вся дальнейшая динамика наукоучения — взаимное определение (Wechselbestimmung), воображение (Einbildungskraft), стремление (Streben) — будет разворачиваться внутри пространства, открытого Teilbarkeit. Это пространство есть пространство количества, меры, границы, ограничения. И оно есть единственное пространство, в котором Я и Не-Я могут сосуществовать, не уничтожая друг друга.
4.2. Количественная схема вместо кантовского временного схематизма.
У Канта схематизм был временным кодом. Каждая категория получала свою временную схему, которая делала возможным ее применение к чувственному созерцанию. Схема субстанции была постоянностью реального во времени. Схема причинности была необходимой последовательностью многообразного по правилу. Схема взаимодействия была одновременностью определений субстанций. Время было универсальным медиумом потому, что оно однородно и с категорией (как априорное правило) и с явлением (как форма всего многообразного). Кантовский схематизм был триумфом временной мысли: все определения в конечном счете отсылали к временным отношениям.
Фихте отказывается от этого наследия. Не потому, что он не понимает его величия, а потому, что в его системе время не может быть априорной формой созерцания. У Канта время было формой внутреннего чувства — способом, которым мы созерцаем наши собственные состояния. Но у Фихте нет такого «внутреннего чувства», которое было бы пассивной рецептивностью. Всё, что есть, есть продукт деятельности Я. Время не получается извне и не навязывается Я изнутри как форма его пассивности. Время производится. Оно есть форма, в которой Я созерцает свою собственную деятельность, когда эта деятельность становится объектом рефлексии. Но время не есть первичный медиум синтеза. Первичный медиум — количество.
Количество вместо времени.
Почему количество занимает место времени? Потому что в третьем Grundsatz отношение между Я и Не-Я определяется через Teilbarkeit, а Teilbarkeit есть количественное отношение. Я и Не-Я не различаются качественно — как деятельность и страдание, как форма и материя, как свобода и необходимость. Они различаются количественно: у одного больше реальности, у другого меньше. Но это «больше» и «меньше» не есть временное отношение. Оно не предполагает последовательности. Оно предполагает меру, масштаб, пропорцию.
Фихте вводит понятие Quantitätsfähigkeit (способность к количеству) как то, что делает возможным само различение между Я и Не-Я. Эта способность не есть время. Она есть нечто более фундаментальное: условие, при котором могут быть установлены любые отношения, включая временные. Время, если оно вообще появляется, появляется внутри пространства, открытого количеством. Время есть форма, в которой количество разворачивается как последовательность. Но само количество не есть время. Оно есть то, что может быть развернуто во времени, но может быть и помыслено вне времени.
Это радикальное отличие от Канта. Для Канта количество (экстенсивная величина) было схематизировано через время: число есть последовательное прибавление единицы к единице. Для Фихте количество есть первичное. Не число возникает из временного синтеза, а время возникает из количественного отношения. Когда Я ограничивает себя через Не-Я, оно устанавливает границу. Эта граница может быть представлена как точка во времени (момент, когда деятельность встречает сопротивление), но сама граница не есть временное определение. Она есть количественное определение: здесь кончается одно и начинается другое.