Командировка задним числом. Книга 1. Тени Аида

Глава 5. Плохое настроение Филиппа

Царь Филипп II Македонский проснулся в дурном настроении.

Это не было чем-то необычным. Его характер, закаленный в битвах, осадах и дворцовых интригах, редко располагал к благодушию. Но сегодня все было хуже обычного. Старая рана на бедре — память о кабане, убитом десять лет назад в горах Линкестиды, — ныла так, будто зверь только вчера вспорол ему плоть клыком. Филипп знал, что это значит: погода меняется. С гор дул Вардар, неся с собой холод и сырость, и бедро чувствовало приближение зимы раньше, чем любой оракул.

Он сел на ложе, свесив ноги на каменный пол, покрытый шкурой линкестийского медведя. Медведь был старый, шкура потертая, с проплешинами, но Филипп не позволял ее менять. Он убил этого медведя в первый год своего царствования, когда Македония была слабой, раздробленной, окруженной врагами. Тогда он еще мог ходить без хромоты. Тогда у него было два глаза.

Сейчас, двадцать три года спустя, Македония была сильнейшим царством Эллады. Враги боялись ее, союзники заискивали. Но глаз не вернешь, и бедро не вылечишь, и каждое утро начинается с одного и того же: с глухой, ноющей боли и с мысли о том, что тело, некогда бывшее совершенным орудием войны, постепенно превращается в развалину.

— Вина! — крикнул он.

Слуги засуетились. Мальчик-фригиец, любимый раб-виночерпий, которого Филипп купил три года назад на рынке в Амфиполе, подбежал с серебряным кубком. Вино было разбавлено — одну часть воды на две части вина, как предписывали врачи. Филипп выпил залпом, поморщился и швырнул кубок обратно. Мальчик поймал его на лету — привык.

— Холодное, — проворчал царь. — И кислое. В прошлом году вино было лучше.

— В прошлом году был хороший урожай, басилевс, — осмелился заметить слуга.

— А в этом году плохой, потому что боги гневаются? Или потому что мой виноградарь — безрукий идиот?

Слуга благоразумно промолчал.

Филипп встал, морщась от боли в бедре. Он был невысок ростом, но кряжист и широкоплеч. Годы и раны не согнули его, а только спрессовали — так спрессовывается уголь, превращаясь в алмаз. Его борода, некогда рыжая, теперь была почти седой, но волосы на голове оставались густыми. Он носил их коротко, по-военному. Одевался он просто, без царской роскоши: шерстяной хитон, кожаный пояс с бронзовой пряжкой, высокие сапоги-эндромиды на меху. Единственным признаком царского достоинства была массивная золотая цепь на шее — подарок афинского посольства, — да перстень с печатью на правой руке.

Он подошел к окну — вернее, к бойнице, прорезанной в толстой стене дворца. Отсюда был виден внутренний двор: конюшни, казармы, тренировочная площадка, где уже звенели мечи. Его воины упражнялись даже в такую рань. Это было правильно. Македонская фаланга была лучшей в мире не потому, что македоняне рождались воинами, а потому, что они тренировались каждый день, независимо от погоды, настроения и воли богов.

Филипп смотрел на тренировку и думал о Фивах.

Поездка сорвалась из-за дурацких предзнаменований. Жрецы зарезали барана, осмотрели печень — и нашли пятна. «Дурной знак, басилевс. Поездку нужно отложить». Филипп не верил в предзнаменования так, как верили простолюдины, — он слишком хорошо знал, что жрецам можно заплатить, а печень можно подпортить. Но армия верила. И советники верили. И он вынужден был подчиниться — не богам, а политической необходимости. Ничто так не подрывает боевой дух, как слухи о том, что царь пренебрег волей Зевса.

Теперь он сидел в Пелле, когда должен был быть в Фивах. И это злило его больше, чем боль в бедре.

— Гермиппа! — рявкнул он. — Позвать Гермиппа!

Писчик Гермипп явился через десять минут, и выглядел он так, будто его всю дорогу били палками. Маленький, лысеющий, с нервным тиком в левом глазу и пальцами, вечно испачканными чернилами, он больше напоминал мышь, чем человека. Его должность называлась «эпистат над ксенами и дорами» — надзиратель за чужеземцами и дарами, — но на деле он был кем-то вроде завхоза по работе с «прикомандированными». С теми самыми странными людьми, которые время от времени появлялись в Македонии неизвестно откуда, несли какую-то чушь про «командировки» и «отметки», и оставляли после себя горы непонятного барахла.

Гермипп боялся Филиппа до дрожи в коленях. Он боялся его гнева, его голоса, его единственного глаза, который, казалось, видел насквозь. Но еще больше он боялся запутаться в бумагах. А бумаг становилось все больше.

— Докладывай, — сказал Филипп, не оборачиваясь. Он все еще стоял у окна, наблюдая за тренировкой.

— Басилевс... — начал Гермипп, и его голос предательски дрогнул. — Я составил реестр, как ты велел. Прибывшие за последний год. Их... их много.

— Что значит «много»? — Филипп повернулся. — Десять? Двадцать?

— За год — семнадцать, — сказал Гермипп, сверяясь с восковой табличкой, которую он сжимал в руке. — Но если считать с того, первого... с того, который назвался Мамаевым... всего выходит около сорока.

— Сорок? — переспросил Филипп. — В моем городе побывало сорок чужеземцев из Аида, и ты молчал?

— Я не молчал, басилевс! — взмолился Гермипп. — Я подавал доклады! Но мне сказали — «ждать распоряжения». А распоряжения не было. И я ждал.

Филипп подошел к писчику вплотную. Гермипп был на голову ниже царя и сейчас съежился так, что казался еще меньше. От Филиппа пахло вином и звериной шкурой — тяжелый, мужской запах, который перебивал даже запах чернил.

— Ты ждал, — медленно произнес царь. — Ты ждал, пока чужаки из другого мира бродят по моему городу, пьют мое вино, трахают моих шлюх и оставляют после себя непонятное барахло. Ты ждал, пока они шлют донесения своим хозяевам — кому? Персам? Афинянам? Демонам преисподней? — и ты ничего не делал.

— Я... я не знал, что делать, басилевс! — взвыл Гермипп. — Комнаты засланных подарков переполнены! Я не знаю, куда складывать! Циркуляры, которые они приносят, написаны на неведомом диалекте! Я не могу их даже прочитать! А вчера этот... который называет себя Мамаевым... он прислал мне табличку с требованием «продлить регистрацию»! Что такое регистрация, басилевс? Я не знаю такого слова!

— Мамаев, — проговорил Филипп. — Это тот пьяница, что живет у гончара?

— Он самый, басилевс. Он уже год здесь. И он не платит пошлину. И он говорит дерзости. И от него пахнет, как из винной бочки.

Филипп задумался. Он помнил Мамаева. Прошлой весной, когда царь еще не утратил терпения в отношении «прикомандированных», он лично допрашивал этого человека. Мамаев лепетал что-то про науку, про изучение истории, про то, что он «не вмешивается». Филипп тогда был в хорошем настроении и отпустил его — просто потому, что пьяный историк не казался опасным. Но теперь...

— Ладно, — сказал он. — С этим я разберусь позже. А сейчас покажи мне подарки.

Гермипп побледнел.

— Басилевс, я не советую... Там... там беспорядок. И запах. И вообще...

— Покажи, — повторил Филипп таким тоном, что писчик перестал спорить.

Комнаты засланных подарков располагались в бывшем андроне — пиршественном зале, который перестали использовать после того, как построили новый, более просторный. Старый андрон был мрачным помещением без окон, с единственной дверью и каменными ложами вдоль стен. Сейчас эти ложа были завалены барахлом.

Филипп вошел и замер. Даже его, человека, видевшего разграбленные города и поля после битв, это зрелище впечатлило.

Чего здесь только не было.

Стопки каких-то книг в твердых обложках — не свитков, а именно книг, сшитых из бумажных листов. Их принесли трое «прикомандированных» в прошлом году и сказали, что это «методички по технике безопасности». Гермипп, не зная, что с ними делать, сложил в угол, и теперь они гнили от сырости. Рядом валялись коробки с непонятными предметами: стеклянные колбы, металлические трубки, мотки проводов, какие-то пластинки с блестящими дорожками. Пачка шариковых ручек, которые никто не умел использовать. Сломанный примус, воняющий керосином. Пластиковый скелет для анатомического театра, который пугал рабов до икоты. Моток изоленты. Резиновые перчатки. Консервная банка с надписью «Тушенка. ГОСТ. 1987», которую Гермипп считал священным сосудом и не позволял трогать.

На отдельном ложе, как на алтаре, лежали часы. Их было много — штук двадцать, разных размеров и форм. Механические, электронные, кварцевые. Одни тикали. Другие молчали, у них сели батарейки. Третьи показывали время, которое Гермипп не мог расшифровать. Циферблаты с римскими цифрами, с арабскими, со стрелками и без. Один хронометр, водонепроницаемый, до сих пор работал и каждые полчаса издавал мелодичный писк, от которого у Гермиппа начинался нервный тик.

Филипп подошел к ложу с часами. Он взял одни — маленькие, на пластиковом ремешке, с цифрами, которые светились тусклым оранжевым светом. Он нажал какую-то кнопку — и часы запищали. Филипп от неожиданности чуть не выронил их.

— Что это? — спросил он.

— Никто не знает, басилевс, — пролепетал Гермипп. — Мы думали — это магия. Но жрецы сказали, что магией здесь не пахнет. Тогда мы подумали — это живое. Но оно не ест, не пьет и не размножается. Тогда...

— Довольно, — оборвал его Филипп.

Он смотрел на часы, и его единственный глаз сузился. Маленькая вещь. Легкая. Светится без огня. Пищит, как живая. Не золото, не серебро, не бронза. Материал, которого он никогда не видел.

— Опять дали какую-то поломанную игрушку, — проговорил он сквозь зубы. — Они думают, что я дикарь. Что я буду радоваться блестящей безделушке, как ребенок. Они присылают мне сломанные механизмы, дрянные книги и вонючие мази. Они смеются надо мной.

Он сжал часы в кулаке. Пластик хрустнул, экран погас. Филипп швырнул обломки в угол.

— Кто еще знает об этих комнатах? — спросил он.

— Только я, басилевс. И рабы, которые переносили вещи. Но они немые.

— Хорошо. — Филипп прошелся по залу, пиная коробки и тюки. — Значит, так. Всех «прикомандированных», которые сейчас в городе, — переписать. Поименно. Где живут, с кем говорят, что носят. Мне нужен полный список.

— Список... — Гермипп судорожно кивнул, делая пометку на восковой табличке. — Будет сделано, басилевс.

— И найди мне того, кто принес эти, — Филипп кивнул на обломки часов. — Я хочу с ним поговорить. Лично.

— Того, кто принес эти часы... — Гермипп забормотал, роясь в памяти. — Это было... это было весной. Маленький человек, лысый, говорил с акцентом. Назвался Глебосом из Фасалиды. Он принес несколько таких штук и предлагал купить за золото. Но я не купил, и он ушел. Кажется, он до сих пор в городе.

— Найди его.

В этот момент в дверях андрона появился человек. Высокий, широкоплечий, с изрубленным шрамами лицом, которое не выражало никаких эмоций. Это был Кратер, правая рука царя. Он вошел без доклада — ему это позволялось.

— Басилевс, — сказал он. — Прибыл гонец от Аристотеля. Стагирит просит аудиенции. Говорит, у него важные новости о чужеземцах.

Филипп обернулся к Кратеру, и в его глазах вспыхнул интерес.

— Аристотель? — переспросил он. — Сам пришел? Интересно. Обычно он не выходит из своего Ликея без крайней нужды.

— Он говорит, что к нему явился новый чужеземец. Молодой, из Фессалии — так он утверждает. Но Аристотель говорит, что это ложь.

Филипп медленно улыбнулся. Это была недобрая улыбка — улыбка охотника, который почуял дичь.

— Молодой, — сказал он. — Значит, их уже двое в городе. Мамаев и этот... новенький. — Он повернулся к Кратеру. — Пусть Аристотель войдет. А ты, — кивок Гермиппу, — пока свободен. Но списки мне нужны к завтрашнему утру. И найди Глебоса. Если не найдешь — пеняй на себя.

Гермипп поклонился так низко, что чуть не упал, и попятился к выходу. У двери он споткнулся о коробку с батарейками, едва не растянулся на полу и выскочил наружу, как мышь, за которой захлопнулась ловушка.

Филипп проводил его взглядом и повернулся к Кратеру.

— Ну что ж, — сказал он. — Посмотрим, что скажет старый философ. Если чужаки действительно затевают что-то серьезное... — Он не договорил, но Кратер понял без слов.

Кратер был единственным человеком в Македонии, которому не нужно было ничего объяснять. Они прошли вместе двадцать три года — с того самого дня, когда двадцатитрехлетний Филипп, только что взошедший на шатающийся трон, собрал вокруг себя горстку верных людей и начал строить армию. Кратер был среди них. Он видел, как Филипп терял глаз под Мефоной. Он нес его на щите, когда кабан разорвал ему бедро. Он знал царя лучше, чем кто-либо — возможно, лучше, чем сам Филипп знал себя.

— Ты думаешь, они опасны? — спросил Кратер.

— Я думаю, что они непонятны, — ответил Филипп. — А непонятное всегда опасно. Но мы разберемся. — Он хлопнул Кратера по плечу. — Пойдем. Аристотель ждет.

В тронном зале горели факелы. Их свет плясал на мозаичном полу, изображавшем охоту на льва, — искусная работа, привезенная мастерами из Сиракуз. Филипп сел в кресло с высокой спинкой — не на трон, он редко использовал трон, предпочитая обычное кресло, — и жестом пригласил Аристотеля войти.

Философ вошел быстрым шагом, и Филипп сразу заметил, что старик возбужден. Обычно Аристотель держался с достоинством, говорил медленно, взвешивая каждое слово. Сейчас он почти бежал, и глаза его горели — не гневом, а тем самым огнем, который Филипп помнил с тех времен, когда Аристотель еще жил при дворе и учил юного Александра.

— Басилевс! — начал он без обычных приветствий. — У меня важные новости.

— О чужеземцах, — сказал Филипп. — Я уже слышал. Кратер доложил.

— Да! — Аристотель остановился перед царем, пытаясь отдышаться. — Сегодня ко мне явился человек. Молодой, лет двадцати пяти. Назвался Антоносом из Фессалии. Но он не из Фессалии. Он говорит с акцентом, который я никогда не слышал. Его амулет — такой же, как у того пьяницы, Мамаева. И он принес мне послание.