Путь Хайдеггера. Том 28. Путеводитель по GA 99 - 100

Мир-сфера.

Широчайшая ширь, крайняя внутренность, сокровеннейшее вовне, всё близко.

Welt-Kugel — мир-сфера, не как глобус, а как событийная сферичность, где нет внешнего и внутреннего в пространственном смысле. Широчайшая ширь — максимальная удалённость; крайняя внутренность — максимальная интимность; сокровеннейшее вовне — то, что совершенно вовне, но при этом сокровенно. Эти противоположности собираются в одну точку: всё близко.

Близит ли близость, приближает ли она близость, вьёт поворот, ширит мир.

Четыре глагола в ритмическом перечислении: nahet, nähert, windet, weitet. Близость не есть состояние; она есть действие. Она близит (nahen — приближаться) и приближает (nähern — делать близким). Она вьёт (winden) поворот, как вьют верёвку или венок. Она ширит (weiten) мир, не расширяя его пространственно, а давая ему быть в его шири как событии. Автор завершает этот фрагмент поэтической строфой, которая в оригинале следует далее и будет рассмотрена отдельно.

Vier Hefte [Четыре тетради — стихотворение].

Weit fällt in ihre Stille: Welt IV.

(Ширь падает в свою тишину: Мир IV.)

Четвёртая строка открывает стихотворение с конца, с высшего — или глубочайшего — измерения. Weit (ширь) — не протяжённость, измеряемая в единицах длины, а событийная открытость, пространство возможности. Падение (fällt) здесь не есть потеря или катастрофа; оно есть событие вхождения: ширь не распространяется вовне, но падает внутрь — в свою собственную тишину. Тишина (Stille) не противоположна звуку, но есть то, что делает возможным всякое звучание. Мир, обозначенный римской четвёркой, не есть сумма сущего; он есть это падение широты в её собственное безмолвие. Автор фиксирует: мир не есть нечто, что можно охватить взглядом; мир случается как это падение.

Im Acker rauscht das gelbe Korn. III.

(На пашне шумит жёлтое зерно. III.)

Третья строка спускается от космической широты к земной конкретности. Acker — пашня, возделанное поле, не дикая природа, а место труда и заботы. Rauscht — шумит, шелестит, но также и стремится, как поток. Жёлтое зерно — зрелость, урожай, золото земли. В отличие от безмолвного падения широты, здесь есть звук — шелест. Но этот звук не нарушает тишину мира; он принадлежит ей. Пашня есть то, где мир почвенно присутствует. В античном мышлении пашня была бы метафорой physis — вырастания; здесь она скорее указывает на Erde (землю) как на один из четырёх углов четверицы (Geviert).

Jäh tritt der Schmerz in seinen Wind II.

(Внезапно боль вступает в свой ветер II.)

Вторая строка вводит то, что обычно вытесняется из философии: боль (Schmerz). Однако боль здесь не психологическое состояние и не физическое страдание. Внезапность (jäh) — та же, что и внезапность поворота. Боль вступает (tritt — шагает, вступает, как на сцену) в свой ветер. Ветер не есть нечто внешнее, что дует на боль; ветер принадлежит боли, как её собственная стихия. Боль обретает своё пространство движения, свою динамику. В отличие от тишины мира и шума зерна, здесь — ветер, нечто невидимое, но ощутимое. Автор решается назвать боль не как нечто, что нужно преодолеть или унять, но как событийную силу, имеющую свой собственный ветер.

Drangvoll hastet Licht ins Nicht I

(Томительно спешит свет в Ничто I.)

Первая строка — самая напряжённая. Drangvoll — томительно, с давлением, с напором, с внутренней необходимостью, которая тяготит. Hastet — спешит, торопится, не медлит. Свет не распространяется спокойно; он торопится, гонимый томлением. Куда? Ins Nicht — в Ничто. Свет торопится не к чему-то, что есть, а к отсутствию, к пустоте, к тому, чего нет. Это не есть нигилизм: Ничто здесь не просто отрицание сущего, но событийное пространство, куда свет устремляется. В античной метафизике свет просвечивает тьму, превращая её в видимое. Здесь свет ищет не тьму, а Ничто — то, что даже не есть тьма. Автор переворачивает традиционное понимание: Ничто не есть недостаток света; свет есть томление по Ничто.

Vergessen wartet zag Gelicht.

(Забвение ждёт робко Просвет.)

Последняя строка (без римской нумерации — возможно, итог или основание) возвращает к началу стихотворения по смыслу, но не по порядку. Vergessen — забвение, которое во всём стихотворении было имплицитно присутствующим. Wartet — ждёт, но не активно, не требовательно. Zag — робко, несмело, с колебанием. Забвение не наступает; оно ждёт, и ждёт робко. Чего? Gelicht — Просвет (от lichten — просветлять, расчищать). Просвет — не яркий свет, а то, где свет может войти, где лес расступается, где тьма и свет встречаются на равных. Забвение ждёт не исчезновения, а просвета — события, в котором оно может явиться как то, что оно есть.

Структура и обратный порядок.

Стихотворение пронумеровано от IV к I — от мира к свету, от широты к томлению. Это движение не есть регресс или упадок. Напротив, автор строит стихотворение как в-хождение (Einkehr): читатель входит в мир (IV), погружается в земную конкретность (III), сталкивается с болью и её ветром (II), достигает томления света по Ничто (I) — и затем, без номера, обнаруживает, что всё это время забвение робко ждало просвета. Забвение не есть конец; оно есть то, что ждёт начала. Просвет не есть результат; он есть то, чего ждёт робкое забвение.

Хайдеггер завершает это стихотворение не как поэтическое украшение мысли, а как её необходимую форму. В отличие от аналитических выкладок предыдущих разделов, здесь мысль говорит на языке, который не может быть переведён в прозу без остатка. Римские цифры, обозначающие обратный порядок, указывают на то, что мышление не движется в линейном времени от одного к четырём, но возвращается, входит в себя, находит своё начало в конце.

Стиль как добротность.

Стиль есть добротность. Добротность есть в себя собранный и заранее очерченный рост дела.

В этом определении автор отказывается от эстетического понимания стиля как манеры, почерка или совокупности формальных приёмов. Gediegenheit — добротность, металлургический термин, означающий чистоту металла, отсутствие примесей, внутреннюю плотность. Рост (Wachstum) — не создание, не изготовление, а органическое произрастание из почвы дела (Sache). Заранее очерченный (gegrenzt) — не ограниченный извне, а получающий свою границу из самого себя, как ствол дерева, который не растёт куда попало, но имеет форму. Стиль не прилагается к делу извне; он есть способ, каким дело собирает себя и растёт.

Когда дело врастает в язык, оно достигает своей собственности, но не в средство выражения и сообщения. Это происходит повсюду только там, где нет ни дела, ни языка.

Врастание (wachst) — не перенос содержания в другую среду, а событие, в котором дело обретает язык как свою собственную стихию. Собственность (Eigentum) здесь не владение, а «своё», исконное. Средство выражения и сообщения — метафизическое понимание языка, восходящее к Аристотелю (язык как знак душевных состояний). Там, где язык понимается только как средство, нет ни дела (ибо дело не удерживается в своей событийности), ни языка (ибо язык не достигает своего существа как пра-весть мира).

Для мышления в забвении различия сообщение больше не проблема; не потому, что оно решено, а потому что оно исчезло.

Автор фиксирует решительный отказ от всей проблематики коммуникации, которая занимала центральное место в философии XX века (от Ясперса до Апеля и Хабермаса). Сообщение (Mitteilung) — не проблема, которую можно решить, улучшив каналы связи или устранив искажения. Она исчезла (verschwunden), потому что само различие между сообщающим и получающим сообщение потеряло свою значимость. Сказание собеседования принадлежит языку, а язык есть пра-весть мира — не средство, а событие. В этом событии нет «отправителя» и «получателя».

Понимает ли это тот или иной или находит неверно понятым — не касается дела.

Абсолютная индифферентность к пониманию/непониманию. Дело не терпит, чтобы его оценивали по критерию понятности. Непонимание не есть неудача; понимание не есть успех. И то и другое остаётся на поверхности, не касаясь события сказания.

Падение языка и пустота болтовни.

Всякий язык ещё падает и не покоится как каменная порода дела (не окаменение).

Язык не достигает устойчивости; он постоянно падает (fällt). Каменная порода (Gestein) — не мёртвая окаменелость, а живая твёрдость, на которую можно опереться. Но язык не становится такой породой; он всегда в движении падения. Окаменение (Versteinerung) было бы смертью языка; падение — не смерть, а его способ бытия.

Всякий язык падает в пустоту болтовни, которой вся пустота полна. Несмотря на это изобилие, они отрицают даже ничтожное ничто.

Gerede — болтовня, пустая речь, не имеющая дела. Пустота (Leere) болтовни не есть отсутствие слов; напротив, она полна слов, которые ничего не говорят. Изобилие болтовни таково, что она не оставляет места для подлинного ничто. Ничтожное ничто (nichtige Nichts) — не нигилистическое отрицание всего, а событийная пустота, которая одна только может быть местом для появления дела. Болтовня отрицает даже это ничто — не потому, что она против него, а потому что она его не знает и не нуждается в нём.

Близость и безмолвие.

В языке как собеседовании мира — приносить близость к языку. Когда язык приходит к языку, совершается чистая тишина.

Задача языка не в том, чтобы выражать мысли или описывать факты, а в том, чтобы приносить близость (Nähe) к языку. Близость здесь не есть малое расстояние; она есть событие приближения самого приближения. Язык, приходящий к языку, не есть рефлексия языка о самом себе (это было бы металингвистикой). Это есть событие, в котором язык перестаёт быть средством и становится тем, что он есть. Результат — чистая тишина (reine Stille), не как отсутствие звука, а как событийное безмолвие, в котором мир себя сказывает.

Есть ли такие, кто могли бы слышать её и почитать? Тишину, тихую как свет.

Вопрос остаётся открытым. Тишина тиха как свет — свет не издаёт звука, но делает возможным зрение. Слышать тишину — значит иметь слух не для звуков, а для того, что делает звуки возможными. Почитать (ehren) — не религиозное поклонение, а удерживание в её достоинстве.

Вынос и событие.

В мгновение, когда вынос испытан, т.е. продуман из со-бытия как охранение, он уже не может опираться на дифференцию сущего и бытия.

Austrag — вынос, разрешение, но также и спор, который выносится на суд. В метафизике вынос (дифференция между сущим и бытием) был основанием. Здесь он сам становится тем, что нуждается в основании — и находит его в со-бытии как охранении. Испытан (erfahren) — не понят теоретически, а пройден как событие. Дифференция сущего и бытия — фундаментальное различие западной метафизики от Платона до Хайдеггера-раннего. В повороте это различие перестаёт быть опорой.

Однако этот опыт уже совершается в повороте.

Поворот (Kehre) не есть будущее событие; он уже совершается. Опыт выноса не есть достижение, которое придёт после долгой работы; он уже дан в повороте.

Теперь во всём властвует загадка; повсюду мышление идёт в не-сказанном и метафизически не-сказуемом.

Rätsel — загадка, но не требующая разгадки. Это загадка, которая остаётся загадкой и в раскрытии. Не-сказанное (Ungesagte) — то, что не произнесено. Метафизически не-сказуемое — то, что не может быть высказано в терминах метафизики (сущее, бытие, причина, основание, субъект, объект).

Близость «близости» однажды-сущего; что близость сближает пред-однажды и после-однажды друг в друга и как это приближающее близит. Что эта близость властвует как широчайшее рас-своение.

Einstigen — однажды-сущее, то, чей способ быть есть «однажды», не в прошлом и не в будущем. Близость сближает пред-однажды (Voreinst) и после-однажды (Dereinst) — два модуса «однажды», которые не являются прошлым и будущим в линейном времени. Рас-своение (Enteignis) здесь названо широчайшим (weiteste) — не потому, что оно охватывает многое, а потому, что оно есть само пространство события.

Уныние и предполагание.

Временами уныние выглядит как легкомыслие. Без уныния расположение остаётся без тяжести; как могло бы предполагание без него воспарить в высоту, где ширь близости пред-полагается? Уныние не есть унылость; оно испытывает отчётливое.

Schwermut — уныние, но буквально «тяжёлое расположение». Leichtsinn — легкомыслие, буквально «лёгкое чувство». Внешне они могут быть неотличимы. Однако без тяжести (Schwergewicht) уныния расположение (Gemüt) не имеет веса, не может ни опуститься в глубину, ни подняться в высоту. Предполагание (Vermuten) нуждается в этой тяжести, чтобы воспарить — парадокс, знакомый по аэродинамике: для взлёта нужен вес. Унылость (Trübsinn) — патологическое состояние, депрессия. Уныние же есть событийная настроенность, в которой испытывается (erfährt) отчётливое (Deutliche) — не ясное и не различённое, а то, что свидетельствует о себе из собрания многозначности.

Существо расположения есть вспоминание.

Gemüt не есть просто «чувство» или «настроение». Его существо — Andenken, вспоминающее мышление, которое не оглядывается на прошлое, а возвращается к истоку, который никогда не был настоящим.

Вспоминание мыслит однажды, как которое мир ширится. Вспоминая, человек обитает в щажении рас-своения. Он охраняет охранение раз-личия. В раз-личии рас-сваивается решение последнего б[ога].

Мир ширится (weitet) не в пространстве, а в событии. Обитание (wohnen) — не физическое пребывание, а событийная принадлежность к щажению (Schonung) — бережному обращению. Охранение (Wahr) не есть свойство; оно есть событие. Решение (Ent-scheidung) последнего бога — не выбор между альтернативами, а событие, в котором божественное отделяется от не-божественного. L. G. — сокращение, которое автор расшифровывает как «последний бог» (тема, развёрнутая в «Beiträge zur Philosophie»).

Однажды начинается конец.

Einst — однажды, не в будущем, а в событийном времени. Конец (Ende) — не прекращение, а завершение, приход к своему пределу, который есть также и начало.

О сообщении и безмолвии сказания.

Если в сказании мышления нет сообщения, то оно никогда не может принести учения; если не приносится учения, то нет нужды и в том, чтобы воспитывать тех, кто его принимает. Сказание есть только просвет тишины местности различия забвения: сказание мира.

Цепочка отрицаний освобождает сказание от всех институциональных и педагогических функций. Учение (Lehre) требует передачи от учителя к ученику, воспитания (erziehen) — формирования человека в соответствии с учением. Сказание не имеет дела ни с тем, ни с другим. Lichtung — просвет, расчистка в лесу, где становится светло, но не потому, что туда поставили источник света. Тишина (Stille) просвечивает в этом просвете. Местность (Ortschaft) — не место в пространстве, а событийный топос.

Сообщение отсутствует, потому что сказание событийно идёт в местность со-бытия и только впервые говорит мир. Сообщение отсутствует не потому, что нет больше пространства, в которое оно могло бы говорить. Хотя это верно, но только как последнее следствие запустения и махинации, которая отказывает всему, что не её рода, в любой возможности области.

Двойное объяснение отсутствия сообщения. Первое (позитивное): сказание ушло в местность со-бытия, где сообщение не имеет смысла. Второе (негативное): современное запустение (Verwahrlosung) и махинация (Machenschaft — технически-вычисляющее отношение к миру) действительно не оставляют пространства для сообщения, но это лишь следствие, а не причина. Запустение отказывает в возможности области (Bereichsmöglichkeit) — не в праве говорить, а в самом пространстве, где речь могла бы быть услышана.

Поэтому не только историческая история приходит к концу, но и распадается возможность всякой традиции этой истории, прежде всего же — предающего хранения всего того, что уже совершилось как поворот забвения. Это одиночество Сбытия существенно со-мыслить в опыте поворота.

Historische Geschichte — историческая история, предмет историографии. Традиция (Überlieferung) — передача от поколения к поколению. Всё это распадается. Но это не катастрофа; это есть одиночество (Einsamkeit) Сбытия, которое должно быть со-мыслено (mitzudenken) — не как дополнение к опыту, а как его существенная часть.

Близость (четвёртое измерение времени) приносить к языку (т.е. в не-сказанное); не представлять ни особенное, ни общее.

Четвёртое измерение времени — не добавляется к трём (прошлое, настоящее, будущее) как ещё одна линия, а есть их событийное основание. Приносить близость к языку — значит дать языку стать событием приближения. Не представлять (darstellen) — не делать предметом репрезентации. Ни особенное (единичный факт), ни общее (универсальное понятие) — традиционная дилемма метафизического мышления, которая здесь преодолевается.

Изумление и не-броское.

Лишь когда некоторые изумлены в забвении различия, тогда мы испытываем не-броское простого, как которое мир мир-ует.

Verstaunt — изумлены, но не как временное состояние, а как событийная настроенность, в которой человек собран на себя. Забвение различия не есть то, о чём можно узнать; в него можно только изумиться. Простое (Einfache) — не то, что легко понять, а то, что не складывается из частей. Мир мир-ует (weltet) — не есть, а совершается как мир.

Изумлены: на себя возвращённое собрать дать прибыть тому, что однажды приблизилось: самой близости.

Verstaunt разбирается этимологически: auf sich zurück versammeln — собрать на себя возвращённое. Близость не есть предмет; она есть то, что однажды приблизилось и в этом приближении уже ушло.

Но достаёт ли ещё некоторых в достопоразительное? Маленькие хитрости рассеивают в знакомое.

Erstaunliche — достопоразительное (нечто большее, чем просто удивительное). Маленькие хитрости (kleine Klugheiten) — рациональные стратегии, научные методы, житейские мудрости. Они рассеивают (zerstreuen) — разбрасывают внимание по знакомому (Bekannte), которое не требует изумления.

Достопоразительное свидетельствует нам о не-отваженном.

Ungewagte — не-отваженное, то, на что не отваживаются, что не решаются сделать. Свидетельствует (bekundet) — даёт знать, но не как информация, а как событие.

Изумлённые в достопоразительное обитает мышление в щажении рас-своения.

Изумлённые — не те, кто испытывает изумление время от времени, а те, чьё существо определено изумлением. Обитание (wohnt) здесь — не временное пребывание, а событийная принадлежность.

Не-отваженное, не-предписанное: забвение различия.

Два имени одного и того же. Не-отваженное — то, на что не отваживаются, потому что отвага здесь не помогает. Не-предписанное — то, что не может быть дано в виде предписания, правила, закона.

Если мы называем забвение не-предписанным, оно всё ещё представляется от предписания — даже тогда, когда оно называется не-пред-писуемым.

Автор фиксирует неизбежную референциальную трудность: любой негативный термин (не-предписанное, не-пред-писуемое) всё ещё отсылает к тому, что отрицает. Забвение не есть просто отсутствие предписания; оно есть событие, которое ускользает от любой предикации, даже негативной. Язык метафизики не может его схватить; он может только указывать на него, оставляя его в его неуловимости.

Онтологическая дифференция.

Возможно, следует надеяться, что когда в следующем году давно утерянный трактат «О существе основания» снова появится, некоторые заметят, что там онтологическая дифференция названа особо, и притом не просто как дистинкция между сущим и бытием, а согласно значению «онтологический» в смысле фундаментально-онтологического (касающегося истины бытия).

Автор делает ретроспективное указание на собственные работы конца 1920-х годов. Vom Wesen des Grundes (1929) — трактат, где впервые систематически проводится различие между сущим (Seiendes) и бытием (Sein) как ontologische Differenz. Однако здесь он уточняет, что «онтологический» не означает просто относящийся к бытию как к сущему высшего рода; он означает фундаментально-онтологический — то есть касающийся истины бытия, а не только бытийных определений сущего. Истина бытия — это не свойство суждений о бытии, а событие, в котором бытие себя открывает.

Дифференция: различие между бытием сущего и истиной бытия и, тем самым, впервые различие между сущим бытия и истиной бытия.

Это уточнение раздвигает рамки обычного понимания онтологической дифференции. Недостаточно различать сущее и бытие; нужно также различать бытие сущего (традиционная онтология) и истину бытия (то, что делает само различие возможным). Далее, нужно различать сущее бытия (то, что принадлежит бытию как его сторона) и истину бытия. Автор фиксирует здесь терминологическое решение: дифференция не есть одно различие, но система различий, вращающихся вокруг истины бытия.

Возможно, наконец некоторые заметят тождество ничто и дифференции; ибо о том и другом одновременно (1929) говорится в «Что такое метафизика?» и в «О существе основания».

Was ist Metaphysik? — лекция 1929 года, где ничто (Nichts) вводится как отличное от сущего и от простого отрицания. Автор утверждает, что ничто и дифференция — не два разных предмета, а одно и то же, мыслимое с разных сторон. Дифференция «есть» ничто, поскольку она не есть сущее; ничто «есть» дифференция, поскольку оно не есть простое отсутствие, но событие различия.

Но о том и другом — только в развертывании вопроса «Бытия и времени» об истине бытия, которое принадлежит вот-бытию, поскольку оно в-брасывает себя в брошенность вот-бытия.

Sein und Zeit (1927) — работа, где вопрос о бытии был поставлен через анализ Dasein (вот-бытия). Entwurf — набросок, проект, в-брасывание; Geworfenheit — брошенность, факт, что Dasein всегда уже находится в мире. Истина бытия не есть нечто, что Dasein может созерцать со стороны; она принадлежит Dasein, потому что Dasein есть место, где бытие себя открывает. Автор указывает на преемственность между ранней и поздней мыслью, несмотря на поворот.

Критика двадцатилетней болтовни.