Сага о Хвостатых и Лысых

Глава 1. Чай и окончательная реальность

1. Овальный кабинет: хроника зуда

Президент Соединенных Штатов Америки сидел в кресле, обитом кожей молодого теленка (бюджетная замена, Конгресс урезал смету на ремонт), и думал о том, что левая ягодица чешется с такой неумолимостью, словно под кожей поселилась небольшая, но амбициозная колония муравьев. Чесалась она уже третий день. Врач сказал — аллергия. На что? На нацию, наверное. Или на кресло.

Он незаметно поерзал, сделав вид, что поправляет осанку — жест, отработанный годами публичных выступлений. Движение вышло неуклюжим, левая ягодица проехалась по телячьей коже с тихим, но предательским скрипом. Президент замер. Никто не заметил. Никому не было дела.

Перед ним, в кресле напротив, восседал британский премьер-министр — человек с лицом бухгалтера похоронного бюро и осанкой человека, который только что проглотил несвежий сэндвич и теперь героически сдерживает последствия. Сэндвич действительно был несвежим. Его подали в самолете, где-то над Атлантикой, и теперь в кишечнике премьера разворачивалась драма, достойная пера Софокла. Он улыбался — широкая, фарфоровая улыбка, за которой скрывались спазмы. Премьер думал о том, успеет ли он добежать до туалета после окончания протокольной части, и успеют ли его охранники предварительно проверить унитаз на предмет прослушивающих устройств.

Супруга премьера, леди Агата Тэлбот-Смайт, в девичестве Агата Булкинс (девичья фамилия тщательно скрывалась, хотя все о ней знали), сидела чуть поодаль, на диване, обитом тканью цвета запекшейся тоски. Она смотрела на люстру. Люстра была огромной, хрустальной, и ее плафоны покрывал тонкий, но несомненный слой пыли. Леди Агата поджала губы. Она знала эту пыль лично. Такая же пыль лежала на плафонах в ее собственном поместье в Хэмпшире, пока она не уволила третью горничную за халатность. Четвертая оказалась полькой и пыль вытирала. Пятая — румынкой, и тоже вытирала. Леди Агата коллекционировала горничных и пыль. Пыль побеждала.

— ...и мы полагаем, что корректировка тарифных ставок в секторе полупроводников могла бы стать основой для... — говорил британский премьер.

Президент кивал, думая о своей ягодице. Чешется. Может, это грибок? Надо бы сдать анализы. Но нельзя — сразу утечка в прессу. «У ПРЕЗИДЕНТА ГРИБОК ЯГОДИЦ» — заголовки, мемы, этот чертов ведущий с вечернего шоу будет шутить две недели.

В углу, у двери, застыл адъютант с подносом. Поднос был серебряный, чашки — костяной фарфор, чай — «Эрл Грей» (пакетированный, потому что заварку никто не заказал, а бюджет на представительские расходы опять заморозили). Адъютанта звали Кевин. Ему было двадцать четыре года, у него была степень бакалавра политологии и хроническая потливость ладоней. Сейчас его ладони потели с такой интенсивностью, что он боялся: капля упадет в чашку премьера, и это будет международный инцидент. «Чай с потом» — дипломатическая нота, санкции, война. Кевин стоял и мысленно молился, чтобы его потовые железы проявили патриотизм.

Запах в Овальном кабинете был... композитный. Основа: полироль для мебели марки «Old Glory» с ароматом лимона и патриотизма. Средняя нота: старая ковровая пыль, впитавшая десятилетия переговоров, лжи и пролитого кофе. Верхняя нота: одеколон президента, купленный в аптеке за углом, с запахом, подозрительно напоминающим средство от комаров.

— ...что касается закупок истребителей F-35, мы готовы рассмотреть дополнительный пакет, — президент отвлекся от зуда и перешел к делу. — Но нам нужны гарантии, что ваши налогоплательщики не начнут опять протестовать. В прошлый раз ваши газеты писали, что мы вас грабим.

— Газеты всегда пишут, — премьер попытался пожать плечами, но движение вызвало спазм в животе, и он превратил жест в странное конвульсивное движение, похожее на танец. — Главное — чтобы они писали с правильными цифрами. Цифры можно обсуждать.

Цифры. Торг шел уже сорок минут. Президент хотел продать еще двенадцать истребителей. Премьер хотел десять, но со скидкой. Сошлись бы на одиннадцати. Все это знали. Вся драматургия была чистой воды ритуалом — как спаривание павлинов, только скучнее.

Леди Агата перестала смотреть на люстру и перевела взгляд на стену. Там висел портрет первого президента — того самого, с деревянными зубами. Леди Агата подумала, что у этого портрета тоже есть пыль, но уже историческая, и это простительно.

Ей было скучно. Ее душа, старая и циничная, прожившая сотни жизней в высшем свете, знала эту сцену наизусть. Сейчас муж поторгуется, потом они выпьют чай (холодный, она была уверена — этот потный мальчик с подносом стоит уже полчаса), потом будет фотосессия, потом обед с резиновой курицей. Она знала это так же твердо, как знала, что после обеда у нее будет изжога. Но она не знала одного: что через тридцать секунд случится прорыв хаоса. И что хаос будет серого цвета, с хвостом и усами.

2. Плинтус: хроника величия

В тени резного плинтуса, доставленного в 1814 году из дубов Вест-Эндского аббатства (тех самых, что видели коронацию Генриха VIII), стояла Она.

Ее полное имя было Миниэль из рода Великого Шороха, Дочь Линии Прогрызших Основание Мира, Внучка Первопроходца, грызшего Пергамент Декларации Независимости в тот самый момент, когда отцы-основатели ставили подписи. В ее жилах текла кровь — не та, бледная водица, что наполняет сосуды обычных грызунов, но истинная Ихор Предков, густая, как сок священного дуба, и темная, как полночь в Великой Библиотеке, где никогда не зажигают свет.

Она стояла на краю Плинтуса — так называли они Границу Миров, за которой простирался Открытый Мир, мир Ходячих Башен (так мыши именовали людей). Плинтус был изрезан резьбой — для людей это были просто завитушки, для мышей же это были руны Древних, письмена, оставленные Первыми Строителями. Никто уже не помнил их смысла. Но все знали: переступить Плинтус можно лишь в Час Испытания.

И Час настал.

Вокруг Мини, выстроившись полукругом, стояли Старейшины. Их было трое. Вислоус Мудрый, чьи усы седели так долго, что их кончики доставали до пола. Грызломор Свирепый, Хранитель Запасов, чей левый глаз был закрыт бельмом — память о Битве за Крошку Пармезана. И сама Праматерь Шелеста, старейшая из старейших, чей мех был бел, как снег на вершинах Гималаев (о которых она, разумеется, ничего не знала, но интуитивно чувствовала их холод).

— Миниэль, — произнес Вислоус Мудрый, и его голос, колеблющийся в ультразвуковом диапазоне, прозвучал как пение флейты. — Сегодня ты совершишь Прыжок. Ты выйдешь в Открытый Мир. Ты коснешься Ходячей Башни. Лишь тот, кто коснулся Башни и вернулся, достоин носить Усы Предков. Знаешь ли ты, что это значит?

Мини молчала. Она знала. И не знала.

Она смотрела сквозь щель между Плинтусом и Ковром (Великим Морем Ворса) на исполинскую фигуру Ходячей Башни. Башня носила имя Леди Агата. Она возвышалась над Миром как утес, как гора, чья вершина терялась в облаках (на самом деле в складках блузки от Маккуина). Плечо Башни было плато, покрытым тканью цвета грозового неба. Там, на этом плато, сияла Брошь — артефакт такой чистоты и блеска, что у Мини перехватывало дыхание. Брошь пела. Буквально. В ультразвуковом диапазоне она испускала вибрацию, древнюю, как сама Земля — это был звон драгоценного металла, и этот звон говорил Мини: Приди.

— Я знаю, — ответила Мини. — Я должна коснуться Башни и вернуться в Нору. И тогда я стану Взрослой. И тогда я получу Усы.

— И тогда ты умрешь, — прошелестела Праматерь Шелеста. — Или не умрешь. В этом суть Испытания.

Грызломор Свирепый хмыкнул (это прозвучало как короткий писк, но в мышиной культуре это был эквивалент скептического кашля).

— В мое время, — проворчал он, — Испытание проходили на Кухне. Нужно было стащить Крошку Сыра из-под носа Спящего Стража. Вот это был риск. А теперь... коснуться Башни. Тьфу. Молодежь.

— Времена меняются, Грызломор, — ответил Вислоус Мудрый. — Башни стали заметнее. Их мощь выросла. Раньше они просто ходили. Теперь они сидят, говорят, и от их слов сотрясаются сами основы Мира. Коснуться Башни сегодня — это как украсть Крошку Сыра у Праматери Судьбы. Это акт величайшей дерзости. Это то, что нужно нашему Роду.

Мини не слушала их перепалку. Она смотрела на Плечо. На Брошь. На Утес, который ей предстояло покорить.

Она не думала о смерти. В мышином языке не было слова «смерть» в человеческом смысле. Было слово «уйти-в-тишину», было слово «стать-шорохом», было слово «раствориться-в-запахе». Но страха не было. Было лишь предвкушение Великого Прыжка.

— Я готова, — сказала она.

Праматерь Шелеста кивнула. Вислоус Мудрый простер ус в направлении Открытого Мира — благословляющий жест.

— Да пребудут с тобой Предки, — произнес он. — Да будет твой прыжок легок, как пух. Да не заметят тебя Стражи.

Грызломор Свирепый добавил:

— Если сожрут — не позорь Род. Умри достойно.

Мини не ответила. Она сделала шаг вперед, пересекла Плинтус, и ее лапы ступили на Великое Море Ворса.

Ковер был мягок и пружинил под каждым шагом. Он пах пылью, кожей, историей и полиролью «Old Glory». Для Мини этот запах был запахом Олимпа — обители Ходячих Башен. Она двигалась быстро, перебегая от ворсинки к ворсинке, используя их как укрытия. Ее серый мех сливался с серо-бежевым цветом ковра. Она была невидима. Она была тенью. Она была шорохом, который никто не слышал.

Башня приближалась.

Вот она, нога Башни — колонна, обтянутая чулком. От нее исходил жар. Запах духов — сладкий, удушающий, как цветы на могиле. Мини обогнула колонну и начала восхождение.

Она карабкалась по ткани юбки, цепляясь коготками за микроскопические волокна. Каждый сантиметр был битвой. Ткань скользила, норовила сбросить ее в Пропасть (пространство между диваном и журнальным столиком, двадцать сантиметров — для мыши это был Большой Каньон). Но она держалась. Кровь Предков бурлила в ее жилах. Она вспоминала Великие Сказания: о Праотце, грызшем Пергамент, о Вислоусе Старшем, укравшем Крошку Сыра у Спящего Стража, о Безымянном Герое, переплывшем Лужу Кофе и выжившем.

И вот — Плечо.

Плато. Ткань здесь была гладкой и прохладной. Мини остановилась, переводя дыхание. Она сделала это. Она стояла на Плече Ходячей Башни. Мир простирался перед ней, огромный, немыслимый. Она видела головы других Башен — одна с лысиной (Президент), другая с прилизанными волосами (Премьер). Они издавали гул — низкие, рокочущие вибрации, которые сотрясали воздух. Слова. Заклинания.

А перед ней, в нескольких сантиметрах от ее носа, сияла Брошь.

Мини смотрела на нее, завороженная. Брошь была круглой, с камнем в центре — голубым, как глаз Великого Неба. Камень пульсировал. Он пел. Он звал.

Мини сделала шаг. Еще один.

Она не знала, что Брошь была сапфиром в платиновой оправе, фамильной драгоценностью рода Тэлбот-Смайт, оцененной в двести тысяч фунтов. Она не знала, что Леди Агата застраховала ее в Lloyd's на случай кражи, пожара, наводнения и акта терроризма. Она не знала, что такое «деньги», «страховка» и «Маккуин». Она знала только одно: Брошь пела, и песня была прекрасна.

Она протянула лапу.

Коснулась.

И в этот момент Леди Агата, уставшая от пыльной люстры и скучных мыслей о горничных, опустила взгляд и увидела серый комочек на своем плече.

3. Столкновение

Реальность №1: Леди Агата

Первая мысль была: «Крошка». От печенья. От этого чертового печенья, которое подали в самолете вместе с несвежим сэндвичем. Муж вечно крошит. Она машинально подняла руку, чтобы смахнуть крошку.

Но крошка шевелилась.

Леди Агата замерла. Ее мозг, trained by decades of high society survival, произвел серию быстрых вычислений.

Шевелится. Не крошка. Жук? Нет. Паук? Боже упаси. Мышь.

Мышь.

На моем плече.

На моем платье.

Платье от Маккуина.

Двадцать тысяч фунтов.

Химчистка убьет ткань.

Она нагадит. Она точно нагадит. Они всегда гадят, когда пугаются.

Она испугается и нагадит на мое платье от Маккуина, которое стоит двадцать тысяч фунтов, и химчистка его убьет, и этого модельера больше нет, он умер, и второго такого платья не будет, и я останусь без платья, а на приеме у королевы через месяц мне будет нечего надеть, и эта мышь, эта маленькая серая дрянь, уничтожит мою жизнь...

Визг, который издала Леди Агата, не был визгом метафизического ужаса. Это был визг женщины, увидевшей таракана на своем свадебном торте. Это был визг домохозяйки, обнаружившей плесень в банке с вареньем. Это был визг собственницы, чье имущество подверглось атаке.

Но акустика Овального кабинета превратила его в звук поистине апокалиптический.

— А-А-А-А-А!!!

Реальность №2: Мини

Мини коснулась Броши.

В тот же миг Небеса раскололись.

Глас Рога Судьбы прозвучал над Миром. Такого звука Мини не слышала никогда — он был низким и высоким одновременно, он был повсюду, он проникал в кости, в зубы, в кончики усов. Ходячая Башня издала Боевой Клич.

Свершилось! — пронеслось в сознании Мини. — Я коснулась Броши! Я пробудила Великанов!

Она замерла, парализованная восторгом и ужасом. Башня дернулась. Плечо накренилось. Мир закачался. Мини изо всех сил вцепилась когтями в ткань, чувствуя, как волокна трещат, как Пропасть разверзается внизу, как Ветер (взрывная волна от визга) пытается сбросить ее в Бездну.

«Я не умру, — подумала она. — Я не опозорю Род».

И она прыгнула — не вниз, в Пропасть, а в сторону, к Рукаву Башни. Ее лапы нашли опору. Она рванулась вниз, по ткани, к Великому Морю Ворса, к спасительной тени Плинтуса.

Я коснулась! Я вернулась! Я — Взрослая! Усы Предков — мои!

Вихрь мыслей проносился в ее голове, когда она бежала, петляя между ножками стульев, уворачиваясь от падающих предметов, от вибрирующих шагов Ходячих Башен, которые вдруг пришли в движение. Она неслась к Плинтусу, и сердце ее колотилось не от страха, а от восторга.

Она не знала, что началось.

Реальность №1: Овальный кабинет

Визг Леди Агаты разрезал пространство, как скальпель — гнойник.

— МЫШЬ! МЫШЬ! НА МНЕ! МЫШЬ!

Она вскочила, хлопая себя по плечу, по груди, по рукавам, словно тушила пожар. Брошь (двести тысяч фунтов!) оторвалась и покатилась по ковру, сверкая сапфиром.

— ГДЕ?! — взревел Президент, забыв о ягодице.

— ТАМ! НА ПЛЕЧЕ! ОНА БЫЛА НА МОЕМ ПЛЕЧЕ!

Британский премьер, чей кишечник мгновенно забыл о сэндвиче перед лицом катастрофы, вскочил и попытался поймать жену, но лишь опрокинул журнальный столик. Чашки «Эрл Грея» (пакетированного) взлетели в воздух и приземлились на ковер, который впитал чай с благодарностью старого алкоголика.

Адъютант Кевин уронил поднос. Серебро зазвенело по полу. Капля пота, та самая, которую он так боялся уронить, упала... но не в чашку, а просто на пол, и это уже никого не волновало.

— ОЦЕПИТЬ КАБИНЕТ! — орал Президент. — ПЕРЕКРЫТЬ ДВЕРИ! НИКТО НЕ ВХОДИТ! НИКТО НЕ ВЫХОДИТ! НЕ ДАТЬ ЖУРНАЛИСТАМ ПРОСОЧИТЬСЯ!

Но журналисты уже просочились. Точнее, просочилась информация — через открытую дверь, через крики, через топот. В коридоре уже жужжали телефоны, щелкали камеры, и кто-то успел написать в Twitter (тогда еще Twitter): «В Овальном кабинете мышь! Леди Агата в истерике! Подробности позже! #WhiteHouseMouse»

Леди Агата рыдала. Премьер пытался ее утешить. Президент орал на главу Секретной службы. Глава Секретной службы орал на своих агентов. Агенты, здоровые мужчины с пушками под пиджаками, носились по кабинету, заглядывая под стулья и диваны, пытаясь найти серого террориста размером с половину пальца.

А в углу, в тени резного плинтуса из Вест-Эндского аббатства, запыхавшаяся Мини нырнула в щель и упала на пол Норы, где ее уже ждали Старейшины.

— Свершилось, — выдохнула она, и ее глаза сияли. — Я коснулась. Я вернулась. Я — Взрослая.

Вислоус Мудрый склонил голову.

— Приветствую тебя, Миниэль, Дочь Испытания. Отныне ты носишь Усы Предков.

Праматерь Шелеста улыбнулась беззубым ртом.

Грызломор Свирепый хмыкнул и добавил:

— Башни орут. Это плохой знак. Готовьтесь. Что-то грядет.

Он был прав.

4. Запах грядущего

В Овальном кабинете наступила тишина — та особенная тишина, которая бывает после катастрофы. Леди Агату увели в соседнюю комнату, где она рыдала на плече у какой-то стажерки, попутно требуя адвоката, врача и немедленной дезинфекции. Премьер сидел в кресле с таким лицом, словно его только что оповестили о начале Третьей мировой. Президент стоял у стола, сжимая кулаки, и смотрел на мокрое пятно от чая на ковре.

— Найдите мне того, кто отвечает за дезинсекцию, — произнес он ледяным голосом. — И увольте. Нет. Сначала найдите. Потом я с ним поговорю. Потом увольте.

— Сэр... — начал глава Секретной службы.

— Молчать. Вы все. Молчать. У нас тут международный скандал из-за грызуна. Из-за одного маленького серого грызуна. Вы понимаете, что эти чертовы британцы теперь будут рассказывать про нас? Что в Белом доме мыши. Что у нас антисанитария. Что президент великой страны не может навести порядок в собственном кабинете.

Он замолчал, переводя дыхание. Ягодица снова зачесалась. Он проигнорировал.

— Собрание в Ситуационной комнате через час, — бросил он. — Все. Все до единого. И найдите мне мышь. Мертвую. Или живую. Без разницы.

Агенты засуетились.

В глубокой тени плинтуса, в теплой и уютной Норе, Мини стояла перед алтарем из Священной Крошки, и Вислоус Мудрый возлагал на ее голову (образно — мыши не носят головных уборов) Усы Предков — длинные седые волоски, переходившие из поколения в поколение.

— Отныне ты — Воин, — произнес он.

Сверху, с поверхности Великого Моря Ворса, доносились тяжелые, гневные вибрации. Шаги. Крики. Ярость.

И где-то вдали, в подвалах Белого дома, Чарльз «Чистильщик» Морган, уборщик с больной спиной и ортопедическим бандажом, получил вызов на ковер к начальству. Он еще не знал, зачем его вызвали. Но он чуял: пахнет жареным. Или травленым. Для мышей, разумеется.

Грядет буря.