- -
- 100%
- +
Пролог
«Илек помнит всё» — это книга о людях, чье трудолюбие, вера и прожитые судьбы сложились в живую, подлинную историю поселка Аккемир и близлежащих сел. О тех, кто не искал громкой славы, но день за днем создавал мир вокруг себя: строил дома, растил детей, хранил традиции, переживал утраты и радости, оставляя после себя незримый, но прочный след.
В этих очерках — человеческие голоса и лица, воспоминания и судьбоносные выборы, будни и редкие праздники. Здесь слово соседствует с фотографией, а личная память переплетается с историей места. Это попытка сохранить дыхание нашего времени, чтобы будущие поколения смогли услышать, какими были их предки, понять, чем они жили и во что верили.
Эта книга — не просто хроника, а знак благодарности тем, кто жил рядом с нами, чье присутствие формировало характер поселка и его душу. Пока о них помнят и говорят — Илек действительно помнит всё.
об авторе
Иосиф Антонович Циммерманн — писатель, чьи строки выросли из личной памяти и живых человеческих судеб. Большинство героев его произведений — не вымышленные персонажи, а соседи, друзья детства и родственники. Он знает их истории из первых уст, помнит их лица и голоса.
По происхождению — наполовину немец-католик, наполовину русский-православный. Его крестная мать была украинка — как символ единства культур, переплетенных в его прозе.
Потому каждое слово в его рассказах — не просто воспоминание, а тихая исповедь поколений, чья жизнь стала частью большой истории.
Адьё, Аккемир
Но счастье оказалось иллюзией. В восьмидесятые годы вместо светлого коммунизма пришел застой. Полки магазинов опустели, хлеб привозили нерегулярно. Дом культуры погрузился в тишину, кинопроектор больше не гудел, а школа, садик и сам Дом культуры отапливались слабо, если вообще отапливались. Совхозные трактора и комбайны все чаще стояли без дела — не хватало запчастей. Мастерские развалились, а вместе с ними исчезли последние надежды на ремонт.
Совхозные яблоневые сады вырубили на дрова, стройные тополя вдоль улицы Советская превратились в низкие пеньки. Деревянные заборы палисадников сожгли в печах. Кизяк стал ценностью, а пустые фермы — памятниками былого процветания.
Воду снова начали таскать из реки Илек, как в довоенные времена. Женщины с коромыслами выстраивались длинной вереницей, благодарные реке, что та осталась верной, несмотря на людские беды.
Жарким днем 1992 года над сельсоветом сменили флаг: вместо советского красного подняли казахстанский небесно-голубой. Вывеска «сельсовет» уступила место «акимату», и теперь поселением правил не председатель, а аким. Великий и могучий русский язык стал просто иностранным предметом в школе, переименованной в «мектеп».
Улицы тоже обрели новые имена: Советская стала улицей Котибара батыра, Элеваторская — улицей Мендыкулова, Школьная — улицей Назарова, а Центральная — улицей Абдрахмановых, в честь большого местного рода.
Поселок теперь чаще называли аулом. Даже вокзал переименовали, украсив фасад щитом с гордым названием «Ақкемер» — тот самый тюркский «белый пояс».
Но вместе с переменами пришли тревоги. По ночам в ауле раздавался рев мотоциклов, а в сумерках мелькали силуэты всадников. Это были «братья Исины» — самопровозглашенные хозяева аула.
остатки МТМ и бани
Когда-то многонациональный Аккемир, символ советской дружбы народов, превратился в аул, где правили страх и беспредел. Люди боялись появляться на улицах, а забитые крест-накрест окна домов немцев и русских стали привычным пейзажем. На многих домах висели вывески «Продается», но покупателей не находилось.
Этот распад национального мира стал отражением того, что происходило в стране. Казалось, советская мечта растворилась в воздухе, оставив после себя лишь руины дружбы и разорванные связи.
Первые, кто массово уехал, были немцы.
— У них богатая тетя Германия, — провожали их вздохами аккемирчане. — Не на чужбину едут…
Следом начали уезжать другие. Аккемир терял свое лицо, свои традиции, превращаясь в очередную жертву времени и перемен.
В небе медленно разгоралась заря. Ее свет, настойчиво пробивавшийся сквозь остатки ночного сумрака, неумолимо гасил звезды, словно напоминая им, что их время истекло. Заря, подобно верной служанке, торжественно выстилала на небосводе алый ковер для своего повелителя – могучего солнца.
руководство совхоза Пролетарский
Солнце всходило! Сначала на горизонте появилась тонкая сверкающая полоска. Первый солнечный луч, будто живая стрела, пронесся с востока по далеким холмам. Он ударился о водонапорную башню, горделиво возвышавшуюся над окрестностью, позолотил ее верхушку и разорвался на мириады ярких осколков. Утренний свет залил местность радостным сиянием.
Зеркальные солнечные зайчики пустились в пляс. Они разбегались по бесконечным железнодорожным рельсам, прыгали по окнам и карнизам старого вокзала, а затем ненадолго задержались на до блеска вычищенном казане и другой утвари у дома Хабхабыча.
Несколько бликов, словно играя, зацепились за яркие украшения казашки. Ее волосы покрывал ослепительно белый кимешек с вырезом для лица, а сверху возвышался белоснежный тюрбан. Алтын была нарядно одета: длинный женский койлек с высоким воротом и стоячим воротничком подчеркивал ее изящество. Поверх платья она носила черный бархатный камзол без рукавов, доходивший до колен. Полочки и подол камзола украшала затейливая вышивка, позумент и серебряная отделка. Металлические посеребренные пряжки, застежки и горизонтально пришитые пуговицы – туйме – придавали наряду богатый вид.
Рядом с ней сидел Яков – ее муж, одетый по-европейски. Серый костюм, белая рубашка, на голове соломенная шляпа. Его приземистая фигура контрастировала с высокой, величественной Алтын в праздничном головном уборе, и это делало его похожим на ребенка, наряженного во взрослую одежду.
Это зрелище было одновременно трогательным и забавным. Влюбленная пара сидела в обнимку, несмотря на явную разницу в образах. Они не смыкали глаз всю ночь, а с наступлением рассвета отправились к скамейке, которую много лет назад установил здесь Яков. Это было их особенное место.
Отсюда открывался захватывающий вид на поросшую камышом и черноталом низину реки Илек. На противоположном берегу, словно белый лебедь, раскинула свои длинные крылья известняковая круча. А за ней до самого горизонта простиралась ровная, бескрайняя степь. Весна в этом году задержалась, но, словно извиняясь, в начале мая одарила землю щедрым ковром ярких диких тюльпанов.
– Я не припомню, чтобы раньше так много красных цвело, – прервал молчание Яков, задумчиво глядя на алую степь.
– Как и мое сердце, – всхлипнула Алтын, – степь кровью обливается.
Яков крепче прижал жену к себе, нежно поцеловал ее в щеку и тихо прошептал:
– Перестань, родная! Пожалуйста. И так тяжело…
Солнце уже взошло! Весеннее утреннее светило не было суровой летней мачехой, палящей все живое. Это солнце, мягкое и ласковое, смотрело на мир, как влюбленная женщина – с теплотой и нежностью, успокаивая, а не обжигая.
Алтын выскользнула из объятий мужа и кокетливо заявила:
– Ну все, теперь ты мне больше не нужен. Я согрелась.
Яков мягко коснулся плеча жены, повернул ее к себе и долго всматривался в ее лицо. Родные черты, знакомые до мельчайших линий, казались ему сейчас еще дороже. Несмотря на годы, черные глаза Алтын сохранили тот же озорной блеск, что в их молодости.
– Если твою Алтын в переводе «золотом» зовут, то мою, пожалуй, можно в «змея подколодная» перекрестить, – однажды шутливо сказал сосед Якову, наблюдая за его женой.
Яков знал, как щедро одарила его судьба. Он был безмерно счастлив и благодарен за Алтын. Этот восторг он чувствовал не только сейчас, при расставании, но и каждый день их долгой совместной жизни. Он осторожно целовал жену: сначала в веки, по очереди, затем в лоб и, наконец, в губы. Алтын пыталась сдерживать слезы, но они непроизвольно текли по ее щекам, делая ее еще прекраснее.
– Это не навсегда, милая, – успокаивал Яков, слегка дрогнувшим голосом.
– Конечно, Жаке, – сквозь слезы ответила Алтын. – Как только дом продам, так сразу и приеду. Паспорт у меня на руках, а Танечка даже билет на немецкую «Люфтганзу» оставила.
– Да сдался тебе этот дом! – раздраженно бросил Яков, сплюнув в сторону.
– Не начинай, – спокойно ответила жена, ласково поглаживая его плечо. – Мы же все обсудили. Бесплатно он Исинам не достанется. Это уже вопрос чести нашего рода. Тебе с детьми здесь оставаться опасно. А меня аксакалы в обиду не дадут.
Яков понимал, что спорить бесполезно. Алтын напоминала ему ту девятнадцатилетнюю упрямую дикарку, играющую с мальчишками в лянги.
Казахские женщины были известны своей независимостью и внутренней силой. Пока мужчины кочевали с табунами и отарами, женщины оставались защитницами дома – не в переносном, а в самом прямом смысле.
Не в силах изменить обстоятельства или переубедить супругу, Яков решил обратиться за помощью к влиятельным людям. В очередном письме к дяде Алтын, отставному полковнику КГБ Данде Шукенову, он описал, как братья Исины творят беспредел в поселке.
Шукенов приехал в Аккемир с парадной выправкой, в сопровождении бывшего директора совхоза «Пролетарский». Первым делом они направились в контору элеватора. Ходили слухи, что директор, не теряя времени, приставил дуло пистолета ко лбу заведующего и потребовал, чтобы его сыновья прекратили наводить страх на поселок. Как было на самом деле, никто не знал, но с тех пор жизнь в поселке стала чуть-чуть спокойнее.
– О! – Алтын вдруг напряглась, глядя в сторону реки. – Смотри, не мы одни не спим.
Яков повернул голову в указанном направлении.
бывший рабкоповский магазин
По тропинке вдоль весеннего разлива реки к ним медленно двигалась хрупкая старая женщина. С вершины холма она казалась черным муравьем с белым платочком на голове.
– Ассалам алейкум! – тяжело переводя дух, на мусульманский лад пожелала «Мир вам» Амалия, поднимаясь на бугор.
– Аалейкум ассалам! – отозвался Яков и жестом пригласил ее присесть. – Присаживайся к нам, Амалия-апа.
– А это что за художества? – хмыкнула соседка, останавливаясь у скамейки и тыкая своим костылем в ее спинку.
На почерневшем от времени дереве были свежие вырезанные буквы: «Хабхабыч + Алтын».
Все дружно рассмеялись.
– Я это не писал! – категорически заявил Яков, поднимая руки в шутливом жесте протеста.
Алтын скрыла свою улыбку, спрятав лицо в рукав, но глаза весело сверкнули.
– Немыс ага, что означало дядя немец, тебя тут и так долго помнить будут! – с пафосом произнесла Амалия, качая головой.
Она вновь подняла костыль и указала им в сторону железнодорожного вокзала:
– А сидеть нам, похоже, особо некогда. Глянь-ка туда!
По тропинке, ведущей от вокзала, к ним приближались Таня и Виктор.
– Целуй Малю! – вдруг подтолкнула Алтын мужа в бок, поддразнивая. – В губы целуй! Кто знает, повезет ли тебе еще раз ее встретить.
Яков рассмеялся, но глаза его были полны тепла и грусти.
Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, озаряя своими лучами степь, покрытую первыми яркими красками весны. Оно гордо высилось над миром, словно исполин, готовый воспевать новый день. Его свет разливался повсюду, придавая утреннему воздуху ощущение вдохновения и надежды.
– Нам надо будет скоро выезжать, – объявил Виктор, приветствуя всех собравшихся легким кивком.
– Я свежий чай заварила, – Таня, улыбаясь, подхватила женщин под руки. – Выпьем на дорожку, как положено.
В доме действительно уже ждал щедро накрытый дастархан. Стол ломился от угощений: сухофрукты, лакомство к чаю - вручную обработанное просо - тары и в муку дробленая тары - талкан, печенье, курт, конфеты, мед и варенье, сливочное масло, сыр, ароматная колбаса казы. На краю стола уютно устроился фарфоровый заварочный чайничек, испускающий тонкие струйки пара, рядом с ним – эмалированный чайник с кипятком и пиала со свежими сливками.
Таня с ловкостью, приобретенной благодаря свекрови, разливала чай по-казахски. Она добавляла в кисайки ложку сливок, затем крепко заваренный чай, а в самом конце – немного кипятка. Густой карамельный оттенок напитка свидетельствовал, что чай приготовлен правильно.
Яков сидел за столом, внимательно наблюдая за каждым движением рук невестки. Он хотел запомнить этот момент во всех деталях – свет солнца, падающий на стол, угощения, уютный шум кухни. Его сердце сжималось от осознания, что это их последний совместный завтрак в родном доме.
– Таня, ты не забудь передать Ёсе мои гостинцы, – вывела его из раздумий Амалия.
– Баб Маль! – Таня демонстративно закатила глаза, опуская руки на колени. – Вы уже в пятый раз мне это говорите! Мы же останавливаемся у Иосифа в Москве. Конечно, я передам вашу посылку.
– Там главное – носки. Шерстяные, – с беспокойством уточнила старушка. – У него ноги мерзнут постоянно.
Чаепитие было коротким, но теплым. За окном послышался гудок подъехавшего автомобиля.
– А кто там за рулем? – негромко спросил Яков у сына, выходя за ворота с небольшим чемоданом в руке.
– Мирболат Сексенбаев, – так же тихо ответил Виктор. – Он родом из Аккемира, сейчас в райцентре живет.
– Доброе утро, немыс ага! – Мирболат подскочил к Якову и, улыбаясь, обеими руками пожал его правую кисть, в которой тот держал чемодан. – Давайте, я помогу вам.
– Рахмет! – ответил старик, прижимая багаж к груди. – Нет-нет, я сам, он легкий.
– С брильянтами, что ли? – с улыбкой пошутил Мирболат. – Вы, наверное, меня не помните. Я тогда совсем маленький был, когда вы моему деду мотоцикл восстановили. Он ведь после аварии вдребезги был.
– Вот как! А сегодня ты нам помогаешь. Так и должно быть в жизни, – философски заметил Яков, пытаясь припомнить род Сексенбаевых. За долгие годы сотни мотоциклов прошли через его руки, и неудивительно, что он не помнил всех.
– Есть еще хорошие люди в Казахстане, – с теплотой добавила Таня, подходя с двумя чемоданами. Она вспомнила, как жена родного брата Мирболата выручила ее, даже нарушив закон, обменяв рубли на доллары по хорошему курсу.
Яков улыбнулся, но в его взгляде было что-то невесомое, словно он мысленно уже прощался не только с домом, но и с целой эпохой своей жизни.
Настало время прощаться.
Яков подошел к жене. Алтын стояла у калитки с прижатыми к груди руками, глядя куда-то вдаль, словно ища поддержки в бескрайнем горизонте. Он нежно обнял ее, чувствуя, как тяжело и хрупко она дышит. Правой рукой она провела по шраму на его лице – старой памяти, символу их совместных испытаний.
Старик был готов стоять так вечность, пока ноги держат, удерживая в объятиях свою Алтын, как будто этим мог защитить их обоих от надвигающегося расставания. Алтын на вид оставалась спокойной, но лишь Бог ведал, что творилось в ее душе в эти минуты.
Виктор, заметив затянувшийся момент, мягко подтолкнул отца:
– Папа, давай…
– Gute Reise! – на немецком пожелала счастливой дороги Амалия, протягивая худую руку Якову.
Он крепко пожал ее ладонь обеими руками, будто передавая через этот жест всю свою заботу и тепло.
– Береги себя, – ответил он, – вы с Алтын смотрите друг за другом.
Виктор подошел к матери. Молча обнял и поцеловал в щеку. Его жесты были сдержанными, но искренними. Амалию он тоже быстро обнял, слегка смутившись.
– Мама, – обратилась Таня к свекрови, подходя ближе и крепко прижимая ее к себе, – ты за дом особо не торгуйся. Соглашайся на любую цену.
– Деньги не главное, доченька, – сквозь слезы согласилась Алтын, кивая. Впервые Таня назвала ее мамой, и это слово прозвучало для нее как музыка. – Лишь бы дом наш достался хорошим людям.
Таня кратко обняла и Амалию. Уже подходя к задней двери «Волги» и открыв ее, она вдруг остановилась, словно вспомнив что-то важное. Вернувшись к свекрови, она тихо прошептала, прижавшись щекой к ее лицу:
– Ты поторопись с приездом… Я ведь беременна.
– Опырма! – казахским возгласом удивилась Алтын, всплеснув руками от радости.
Таня, улыбаясь, приложила палец к ее губам.
– Тихо, мама. Пока никто не знает.
Последний раз все трое – Яков, Виктор и Татьяна – застыли в проеме открытых дверей автомобиля. Лишь теперь, в этот момент расставания, стало до конца ясно, как тяжело покидать родные места. Их взгляды блуждали между друг другом и родным двором, в котором они оставляли частичку своих душ.
Легковушка медленно тронулась с места, вывернула на дорогу и покатила к железнодорожному переезду. Вскоре она скрылась из виду в клубах поднятой пыли, оставив позади тишину, наполненную болью и надеждой.
учитель химии Бухамер Ида Васильевна с детьми - Лена, Павел и Оля Бредгауэры
Не успела осесть за умчавшейся в райцентр "Волгой" дорожная пыль, а Алтын уже торопилась и, почти силком, потащила за собой восьмидесятилетнюю Амалию в сторону вокзала.
— Да не беги ты так, молодуха, — на ходу ворчала Амалия, пытаясь успеть за своей энергичной подругой. — Тут идти-то три минуты. А Яшин поезд только через три часа здесь пройдет.
— Кому ты рассказываешь? — Алтын резко остановилась и, уперев руки в бока, уставилась на старушку. — Как будто я сама не знаю расписания поездов. Кто из нас, ты или я, работала начальником станции?
— Ты только на бумаге там числилась, — хитро прищурилась Амалия. — Мы-то знаем, что твой Жаке за тебя пахал.
— Ну что за люди! — наигранно возмутилась Алтын, хлопая себя по подолу кафтана. — Понапридумывают, лишь бы покритиковать.
— Ты лучше скажи, почему на нашей станции пассажирские поезда перестали останавливаться? — Амалия сняла платок, вытирая им вспотевшую шею. Седая коса обрамляла ее лицо, будто серебряная корона. — Ведь раньше три-четыре в сутки здесь тормозили. Помнишь, наша Нина Гамарник на перроне пирожки пассажирам продавала?
— После ее пирожков с прокисшей капустой пассажиров, видимо, «тормозило», — фыркнула Алтын, прикрывая рот ладонями, чтобы сдержать смех.
Амалию тоже разобрал смех. Утирая слезы тем же платком, она все же вернулась к разговору:
— Парадокс получается. Чтобы сесть на поезд, нужно сначала час по разбитой дороге добираться до районного вокзала, а потом ехать мимо своего Аккемира.
— Такая теперь логистика, — пожала плечами бывшая начальница станции, в ее голосе прозвучала горечь.
Женщины вошли в небольшой привокзальный сад. Высокие деревья спасительно укрыли их в тени. Тополиные почки густо усыпали дорожки, их медовый аромат наполнил воздух, а над ними лениво кружились шмели. В центре сада белел фонтан, давно уже не работавший как прежде. Из его ржавых труб капала вода, словно плача о своей заброшенности.
— Михайло не стало, и никто не берется починить насос, — укоризненно покачала головой Амалия, поглядывая на жалкую струю. — Молодежь то ли не умеет, то ли не хочет.
— Так было бы за что… — откликнулась Алтын. — Молодые умнее нас стали, задаром работать не собираются. Нашим железнодорожникам уже год зарплату не платят.
Алтын сняла головной убор, расстегнула верхние пуговицы платья и, раскинув в стороны две тугие черные косы, подошла к фонтану. Она ополоснула ладони и поднесла их сложенными лодочкой к Амалии:
— Пей.
Амалия охотно утолила жажду.
Алтын наполнила ладони второй раз и с наслаждением умыла лицо, оросила волосы и косы. Потом, напившись, облегченно опустилась на скамейку под тенью старого карагача.
— Теперь ты понимаешь, куда я так спешила? — с легкой улыбкой спросила она.
— А я было решила, что ты одумалась, — ухмыльнулась Амалия.
— В смысле?
— Представила себе, как ты сейчас взберешься на водонапорную башню, дождешься поезда и сиганешь к своему Жаке на вагон.
Алтын отмахнулась:
— У тебя фантазий больше, чем кур в сарае.
— А вот мозгов тебе точно не хватает, — серьезно добавила Амалия. — Почему ты отпустила Якова и детей одних? Дом этот сто раз важнее семьи?
— Дом тут ни при чем, — тихо ответила Алтын, опустив глаза.
— Так ты же другое говорила! — Амалия недоверчиво уставилась на подругу.
— У меня рак, — еле слышно произнесла Алтын, а потом не сдержала слёз.
Амалия замерла. Сердце забилось тяжелым колоколом. Казалось, что она забыла, что такое дышать. Она молча взяла подругу за руку, ее костлявые пальцы осторожно обхватили ладонь Алтын.
Надо понимать, что означает взять человека за руку. Это движение важнее, чем все объятия и поцелуи, и его обычно дарят только самым близким людям. Рука в руке порой сильнее всех остальных жестов и эмоций, ибо это самая неподдельная и прочная молчаливая поддержка в минуты человеческого горя и одиночества.
Амалия, наверное, как никто другой знала, что такое смерть и что она неизбежна. Именно поэтому она даже не попыталась успокаивать Алтын, а лишь дала подруге почувствовать, что она рядом и постарается облегчить ее последние дни жизни.
Так они и сидели, не произнося ни слова. Только ветер шептал свою песню в ветвях карагача, пока вдали не раздался гудок приближающегося скорого поезда.
На вокзале Кандагача семья Шмидт сердечно поблагодарила Мирболата и попрощалась с ним.
— Передавайте привет всем нашим немцам в Германии, — сказал на прощание парень, с искренней улыбкой сжимая руку Якова. — Я вот тут купил у одного немца дом, скотину и бахчу. Эта «Волга» мне тоже от немца досталась. А если у меня столько немецких вещей, то я, считай, теперь ваш! Витя, пришлешь мне вызов на ПМЖ в Германию?
— Заведи себе еще немецкую овчарку, — с веселым смехом вмешалась Таня. — Вот тогда смело можешь записываться немцем.
Ляйбрант Елена с внучкой и дочерью Мариной Рышкиной
Поезд до Москвы предстояло трястись почти двое суток. У Якова и Тани с Виктором оказались места в разных вагонах, и это обстоятельство неожиданно обрадовало Якова. Ему хотелось побыть наедине с собой, с мыслями и горечью прощания.
Свисток проводника разорвал тишину перрона. Поезд дрогнул и медленно начал двигаться, набирая скорость. Двери вагонов закрывали уже на ходу. Через двадцать минут они проедут Аккемир.
Яков встал у окна тамбура, прижался правым глазом к мутному стеклу, покрытому разводами грязи. Просторная степь раскинулась перед ним, и вдали, как маяки, засияли в свете заходящего солнца десятиметровые водонапорные башни.
Скоро показалось здание вокзала Аккемира. Сердце болезненно сжалось, когда взгляд Якова выхватил из дали две крохотные фигурки — Алтын и Амалию. Они стояли рядом, казавшиеся такими хрупкими на фоне бескрайней степи.
Старушки не могли разглядеть его лица за окнами мчащегося скорого поезда, но, словно чувствовали, махали ему на прощание. Высоко поднятые к небу руки их двигались плавно и неторопливо, как колосья пшеницы под ласковым ветром. Они махали долго, пока поезд не скрылся за лесополосой карагача. Даже тогда, когда вдали остались только мерцающие огоньки вагонов, они не опустили рук.
Яков стоял как окаменелый. В одну короткую секунду за стеклом промелькнула вся его жизнь: бескрайние равнины казахстанского Аккемира, тихий Илек с его белоснежными известняковыми берегами, дом, что он строил своими руками, улыбки друзей всех национальностей, казахов, русских, украинцев, татар, и, наконец, эти два дорогих сердцу человека.
Ему хотелось рвануть стоп-кран, спрыгнуть с поезда, броситься назад, в объятия прошлого. Но в его памяти, как гул колес, звучали последние слова Алтын:
— Ты должен вывести детей в Германию…
Поезд исчез за горизонтом, оставив лишь дымку вдали.
Алтын и Амалия беспомощно опустились на колени. Алтын, захлебываясь слезами, неустанно гладила Амалию по голове. Серебряные кольца на ее смуглых пальцах дрожали в свете вечернего солнца, гармонично переплетаясь с побелевшей косой немки.
— Курбым-жаным! Моя ты самая близкая подруга! — шептала она, словно молитву. — Ты только меня одну не оставляй. Пожалуйста!
— Куда же я тебя брошу, девочка моя? — тихо ответила Амалия, ее голос был полон горечи и утешения. — Мы ведь дважды породненные души.