Свидетельство о полусмерти

Биография писателя

Стефания Данилова – российская поэтесса, писательница, культуртрегер. Её творческая карьера начинается в 2011 году: она создаёт официальную группу, выпускает книгу "Реминисценции" и организует первый сольный концерт в питерской фотостудии VISIO.

В 2012 становится Триумф-лауреатом всероссийской поэтической премии им. Хлебникова, вручаемую за развитие поэзии. Выходят книги "Сплин-синдромные", "Forget-me-not" и "366 революций". В 2013 снимается в поэтическом телешоу "Бабушка Пушкина", взяв серебро и приз зрительских симпатий, издает книгу«Хроники упоротого лиса» . В 2014 выходит самиздат-книга "Веснадцать". В этом же году Илья Данишевский предлагает ей контракт в серии "Звезда рунета" издательства "АСТ", и «Веснадцать» , вобравшая в себя лучшие стихи из всех предыдущих самиздат-книг, появляется во всех крупных русскоязычных книжных. В 2015 году в АСТ выходит восьмая книга, «Неудержимолость» .

В 2016 году Данилова запускает ежегодный фестиваль "Всемирный день поэзии", приуроченный к одноименному празднику, учрежденному ЮНЕСКО. За четыре года существования проект объединяет более 10000 участников из 60 городов 10 стран мира, в которых гала-концерты фестиваля проходят в live-формате. Это кросс-дискурсивная площадка, стирающая границы между "толстожурнальными" и "сетевыми" авторами без каких-либо ограничений по месту проживания, возрасту и количеству изданных книг. Однако, юбилейный "ВДП" 2020 года обещает серьезно изменить курс.

В 2018 году поэтесса едет на гастроли в Индию, где дает интервью на английском языке порталу LittleIndia и снимает клип на популярное стихотворение "Забери меня, море". 26 ноября 2018 года автор отмечает сценическое семилетие выпуском самиздат-проекта "Семикнижие". Это книги «Свидетельство о полусмерти» ,«34 бусины» , «Неморгая» , «Ьвобюл орп ихитс» , «Верни меня мне» , «Интервью» и сборник коллег по цеху «Стихи, какими они должны быть».

В этом же году в "Рипол Классик" выходит прозаический дебют «Атлас Памяти».

За 2011-2018 год Стефания Данилова становится заметным фигурантом современной поэтической жизни. Она публикуется как в толстых журналах ("Мегалит", "Север", "Дети Ра", "45 параллель", "Зинзивер"), так и в громких поэтических проектах: «Живые поэты» , «СуперСтихи» . Становится лауреатом и финалистом ряда престижных фестивалей, конкурсов и премий ("Приношение" им. Беллы Ахмадулиной, "Мгинские мосты", "Северная звезда", "Лицей") и мн. др. Создаёт фестивали "Книгопад", "Чёрное сердце Самайна" и первый поэтический конкурс, посвященный Бродскому, "BroadSkyFest". За плечами более 500 выступлений, как сольных, так и в литературных проектах; как поэтических/прозаических, так и в качестве спикера о современной литературе и её продвижении. В нашумевшей премии “Живые поэты” Данилова занимает 2 место и 3889 голосов, немного отстав от лидера, Алексея Никонова.

В настоящее время Стефания Данилова работает над кандидатской диссертацией "Медиастратегии поэтов XXI века" и ездит на гастроли. Ее концерты проходили в Санкт-Петербурге, Москве, Петрозаводске, Выборге, Красноярске, Калининграде, Пушкине, Ярославле, Тарусе, Сочи, Ольгинке, Поповке, Донецке, Киеве, Одессе, Львове, Говардхане, Агре, Матхуре, Арамболе, Афинах, Салониках, Варадеро, Гаване, Полесске, Шиесе, Ростове-на-Дону, Анапе, Феодосии, Судаке, Ялте, Севастополе, Евпатории, Симферополе, Керчи, Краснодаре, Коктебеле.

О том, зачем автор пишет стихи, она отвечает так:

“Красота должна исчезнуть. Это ее миссия, профессия, призвание. Поэт стремится догнать ее, как убегающего человека, но он никогда ее не поймает. Все, что он может, это ухватить ее за плащ и оторвать кусок ткани. Из этих кусков он создает лоскутное одеяло, чтобы… чтобы что?

Я, например, укрываю им свою вселенную. А моя вселенная – всё то, что я с собой сделала и всё то, что со мной случилось”.

ОКНО

Палка, палка, огуречик, карандашик задрожит:

вот и вышел человечек в удивительную жизнь.

Ложка, вилка, и слюнявчик да игрушки на полу

Человечек насвинячил и теперь стоит в углу.

Ашки, бэшки, рассчитайся на раз-два, ча-ща, жи-ши.

плюйте в лица, блюйте в тазик, ты мне больше не пиши.

Во саду ли, в огороде, в час немыслимых потех

мы при всем честном народе выбирали, да не тех…

Кто направо, кто налево, карты, деньги, два ствола,

развенчали королеву, и не вспомнят, что была,

Тили-тили, трали-вали, а в ушах трамвайный звон,

наливали, наливали, с глаз долой из сердца вон,

плюс на минус будет минус, плюс на плюс звезда во лбу,

вот скажи ка мне на милость, ты зачем лежишь в гробу?

рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, приезжай хоть на часок,

листьев мокрых, листьев палых нескончаемый вальсок,

спят усталые игрушки, в неотвеченных висят

не хочу к тебе в подружки, мне уже под пятьдесят

мама мамочка мне страшно, отчего часы спешат…

кто-то там стоит на страже и не выйти не сбежать…

К стопке водки – огуречик. Палка палка крест равно.

Вот и вышел человечек в бесконечное окно.

БЕЛАЯ ЗВЕЗДА

…Но ты смотри на этот белый свет,

на красный свет и на зеленый свет,

когда ни зрения, ни света больше нет,

смотри сквозь убежавший первый снег.

Но ты иди сквозь этот белый шум,

чабрец и тмин, корицу и кунжут,

танцуя, как ребенок или шут,

не путая, где ждут, с там, где не ждут.

Но ты бывай, хотя бы иногда.

Да не угаснет белая звезда,

как следует за вторником среда.

Сомкнись, бесчеловечная вода,

одним хлопком ежовых рукавиц,

не забирай зверей, людей и птиц,

черты любимых, ненавистных лиц,

ни башен не оставь, ни колесниц.

Я смертница, я вышла без колец

я шла домой, пришла в железный лес,

сломался позвоночник, хвост облез,

у смерти есть и нищета, и блеск,

какие злые свечи в ней горят

и воск не плачет сорок дней подряд.

замерзшая вода из января

вспорхнула мотыльком из янтаря

Я буду плыть в осколках павших звезд,

и видеть: надо мною строят мост

те двое. Путь их долог и непрост.

Но я вытягиваюсь во весь рост

и все, что отнимало мой покой,

всех, кто меня считает Неблагой

и согрешил с последнею строкой —

я заберу серебряной рукой

Держись за то, что любишь, и всегда

И я держусь, но что тогда, когда

все пять шагов навстречу – в никуда

За мной идет огромная вода

Без аромата, звука и лица,

святого духа, сына и отца

Без имени, без края и конца

Но ты звезда. И ты должна мерцать.

МАРШ ОДИНОЧЕК

Чего б не стать поэтом от сохи,

когда сплошные кляксы в личном деле.

Мне стыдно признаваться, что стихи

взойти из этой почвы не сумели.

А вышли искривлённые слова,

и в рифму, словно под руку, им проще.

И я, твердя как мантру: “дважды два

равно пяти”, вслепую и наощупь

иду туда, куда они ведут,

и мне не важно, кто из них Сусанин.

Все лучше, чем вино и фенибут

и шар земной под золотом сусальным.

Не кончится маршрут ни точкой Б,

ни публикацией, ни адресатом,

он должен был сломаться, как хребет,

поскольку он никем и не был задан.

Но под хвостами вялых запятых,

колесами не выстреливших точек

рождаются дороги и мосты,

разбуженные маршем одиночек.

ЛЕСТНИЦА В

А были помоложе мы, никем не подытожены,

и в штабеля не сложены, пронзали небо лбом,

и чувствовали разное, нисколечки не властное

над нами, столь прекрасными, как вся твоя любовь.

И как любили – боже мой, такие ясноглазые,

и не имели прошлого, и каждый был любой.

А небо было пористым, и ветер дул напористо,

и был он весь аористом чужого языка,

как зубы нас расшатывал; мы челюстями сжатыми,

как пионервожатые, держались за закат,

и пили куболитрами, и были, в общем, хитрыми,

закат свалился титрами и убран был под кат.

А стали мы тяжелыми, попадали, как желуди,

в зелено-красно-желтую прихожую земли,

валились, будто в ноженьки, да умерли немноженько,

и все слова для боженьки рассыпали в пыли.

Мы жили как преступники, а сдохли как заложники,

теперь вы нас пристукните, раз мы вас не смогли.

Идет лесник, качается, похмелье не кончается,

и впору б нам отчаяться, да только все никак.

Он видит нас;

раз – крестится,

два – крестится,

три – крестится,

как будто бы прелестница пред ним стоит, нага.

Мы образуем лестницу, до неба расчудесницу.

а он двенадцать месяцев стоит у ней в ногах.

УНТЕРМЕНШ

Когда все пишут "нет того-то и того-то",

то значит, это есть и все еще горит,

поставив жизнь на ад из автоперемоток,

ударом кулака в лицо впечатав грим.

Ты есть. Настолько есть, что больше или меньше

не надо никому, не приведи Господь.

Сверхчеловечий дух из тела унтерменша

затрещиной влетит в отчаянный восход.

Кури в любом окне за выгоревшей шторой,

с поющим сердцем злым о перемене мест.

Непроисшедшее не требует повтора.

Я знаю коды – все. Я не войду в подъезд.

АЛЬЦГЕЙМЕР

В Интернете есть ролик про бабушку и Альцгеймер,

и не то чтоб его возможно смотреть без слёз.

Человек живёт по закоротившей схеме,

человек не воспринимает себя всерьёз,

собирает углы и по ним собирает крошки,

и одно из имён господних твердит, твердит,

не отличает вилку от, скажем, ложки,

и ногами вперёд выносят ему вердикт.

Эта старая женщина роется в старых сумках,

и сберкнижка воспоминаний горит в огне;

эта старая женщина роется в старых сутках,

и плодами Тантала память плывёт над ней.

Непонятно, в чем божья авторская задумка,

почему эта женщина падает и встаёт,

снова падает головой в табуретный угол;

кто-то в церкви поёт: "Да святится имя Твоё".

Я пытаюсь представить жизнь её до момента,

на неё обвалившего крест, что она несла.

Вдруг она умела играть на трёх инструментах,

никому не жалела добра, не желала зла;

вдруг пахала – в прямом и в переносном смысле;

паковала посылки на фронт, находясь в тылу.

А теперь у неё ни о ком ни единой мысли,

и она лежит на холодном своём полу.

Дети где-то в других городах, на иных планетах,

и смеются они, и заводят своих детей,

а быть может, что никого у неё и нет, и

глаза у неё – пустой и ещё пустей.

В клипе видно, как муж (или брат, или врач) приходит,

и с холодного пола к кровати тащит её.

И уходит из кадра, а беженка в переходе

всё поёт и поёт: "Да святится имя Твоё".

В Интернете есть ролик про дедушку и Альцгеймер.

Или, может, про бабушку. Бабушку, точно, да.

Почему-то рассвет происходит всегда с другими,

почему-то сегодня не кончится никогда.

И мне сорок лет, а детей моих – ни в проекте,

ни в помине, я здесь одна как перст,

но почему-то по комнате скачут дети,

я пеку пирожки, почему-то никто не ест.

Я торгую на рынке вязаными носками.

У меня есть медаль и гордость не за себя.

На обоях – рисунок внука, почти наскальный.

Фотографии в чёрных рамках опять не спят.

Я передам, что мы победили немцев,

и за билет, конечно же, передам.

Восемьдесят четыре, проблемы с сердцем,

заплатить за свет, из крана течет вода.

На каком ты фронте, гаснет слеза в плафоне,

кто приходит, на полу лежать не даёт.

И невидимый голос в сломанном патефоне

всё поёт и поёт "Да святится имя Твоё".

ВТОРОЕ АВГУСТА

Второе августа, говорили, пройдет дождем.

Мой зонт в общественном транспорте был покоцан.

Семья не вышла из дому: "Подождем

другого солнца".

А я пошла средь почерневших церквей зонтов,

и в них стучало клавиатурой на телефоне,

и в них послышалось сразу, наверно, сто

дарк-рок-симфоний.

И где-то бабочка, хрустальным крылом взмахнув,

на том конце разбудивши землетрясенье,

рассыпала на обрусевшие пряди хну

пыльцы осенней.

Я шла сквозь рукоплескания, сквозь аншлаг

(хотя прохожим все это грезилось пантомимой,

насквозь продрогшей даже с зонтом). Я шла,

а дождь шел мимо.

И голос, что зарождался, освобожден,

был схож не то с Окуджавой, не то с Высоцким.

Второе августа, говорили, пройдет дождем.

Но вышло Солнце.

ПОЭТЫ

Говорят, где-то есть поэты,

не воспевшие чёрный цвет.

Не писавшие в жизни о грусти, печали, боли.

Их уста не ведали привкуса алкоголя,

сквернословия,

поцелуев, которых нет.

Где-то живут носители лучшей доли,

не обижаясь на фразу "рехнулись, что ли?",

на каком-то из бесконечных кругов планет.

Их улыбки в разы светлее, чем у детей.

Их одежды длинны до пола и невесомы.

И друг к дружке они котятами жмутся сонно,

перед тем, как взяться за руки и лететь,

и живут сообща: львиным прайдом, ангельским сонмом,

без серпентариевых тусовок,

ничего не перенявшие у людей.

Чёрный цвет им не нужен, как и другие семь:

у них есть свои цвета – например, "счастливый",

цвет "говорящий с духами у залива",

цвет "лунной дороги", цвет "кофейная сень",

вот у нас – плакучие,

а у них – смеючие ивы,

и слова не затянуты в правильный злой корсет.

Им не нужно перед кем-либо выглядеть в лучшем свете,

вставать в семь утра, болеть и платить за жильё,

ни один из них не нуждался в добром совете,

не приветствовал лишней строки в сонете,

не возводился в культ и не порастал быльём,

и они никогда, никогда

не писали о смерти,

точнее сказать, совсем не знали её.

РУКОПИСЬ НЕ ГОРИТ

Говорят, в огне проживают маги:

напиши желание на бумаге,

осторожно к пламени поднеси,

и чего угодно тогда проси.

Я охотно верю любым приметам.

Выбираю себе уголок без ветра

и пишу:

"Все снова живы-здоровы,

смерть оказалась к ним не готова.

Я вижу заново левым глазом.

Всегда проверяю конфорки с газом.

Не боюсь ни дьявола, ни декана.

Не тащу за волосы из стакана

истину, когда её мне не надо.

Воздух больше не плотности стекловаты.

Не сдирают шкуры, не бьют лежачих.

Близкие в офисах не ишачат,

не считают копейки, ездят на море

и я с ними поеду вскоре.

Мои родители не стареют.

Есть Юго-Северная Корея,

а война закончилась, все вернулись

в тёплые объятия наших улиц.

Снимаю руками любую порчу

и никого из себя не корчу.

На Васильевском больше ладонных линий.

Я совсем не помню, что нанесли мне,

что причинили – забыла тоже.

Собаки легко понимают кошек.

Тычинка выберет нужный пестик.

Несу свой крест как нательный крестик

и в ладонях водой приношу Слово,

не творящее мёртвое из живого.

Зима забыла пути в мой город.

На вокзальных часах навсегда пять-сорок,

где он меня никогда не бросит.

Никогда не наступает осень.

Кошмары про сбивший меня лендровер,

красные буквы "The game is over"

и сломанный мост

больше не снятся.

В девяносто шесть мне опять веснадцать.

Никто больше не говорит о раке,

лечение просто, как алгоритм.

Искры не падают в бензобаки.

Мама больше о смерти не говорит".

Складываю вчетверо лист бумаги,

подношу к огню,

но рукопись

не горит.

АННА

Анна работает в клинике для одаренных

детей, страдающих искренней многих взрослых.

Когда эти дети были еще эмбрионы,

у них уже формировалась тяжелая поступь.

В преддверии Нового Года Анна сказала:

–дети, напишите свои мечты,

я обойду два соседних зала,

вернусь,

и вы мне сдадите свои листы.

"У меня есть мечта: я хочу утонуть.

Я хочу утонуть больше всего на свете.

Я представляю, как вода набирается в грудь

и мешает мне говорить, говорить о смерти.

Я хочу улететь в страну голубых льдин.

Но мне не разрешают даже на поезде".

Это пишет девочка, которой двадцать один.

А еще она пишет очень крутые повести.

Пишет мальчик,

ему шестнадцать,

он музыкант

и играет космос:

"Я мечтаю создать Империю,

которой никогда не придёт закат.

Там вместо денег будут цветные перья

и просыпаться будут не по звонкам.

Там все будет красотой, красотой, я верю,

больше бы силы моим рукам".

Кто-то желает родителей всем сиротам,

кто-то – прибавленья в семье бездетным,

кто – тепла в северные широты,

чтобы люди в маршрутках не жались, как в банке шпроты,

чтобы был ювелир, который паял объятья.

Хоть бы кто мечтал о кульке конфетном,

о красивом дурацком платье.

Нет, они не больны. У них не чума, не СПИД.

Аудитория у этих детей большая.

Творчество их – как алкоголику чистый спирт,

все остальное градус уже снижает.

И у каждого есть мечта, и она не спит,

и хозяину спать мешает.

Анна бросает пачку листов в камин.

Бумага сгорает.

Буквы лежат и вьются.

Становятся синими, красными, золотыми.

А после – написавшими их людьми,

танцуют у Анны в глазах и там остаются,

как по мрамору черчено на латыни.

Анна обналичивает наследство,

продаёт всё из дома, даже поддоны,

инвестирует в мечты детям без детства,

чтобы они пожили на всем готовом,

и умерли, как хотели. Короче, здорово.

А сама уезжает в какой-нибудь предпортовый,

чтобы случайно не встретить их в продуктовом

у прилавка -

ни по ту,

ни по эту сторону.

УСНИ СО МНОЙ

Усни со мной в облезлом палисаде

напротив бесполезного собора,

чтобы вся мгла, проглоченная за день,

не развела внутри меня сыр-бора.

Усни со мной за школой или дуркой,

на плитах с подорожником проросшим,

укрывшись от простуды старой курткой,

не думая о будущем и прошлом.

Усни со мной, переплетая пальцы,

уставшие от клавишных прогулок,

чтоб никогда вдвоем не просыпаться

в залитый тихим солнцем переулок,

откуда выходить в чужие люди.

Усни со мной. Пусть ничего не будет.

АРАВИЙСКОЕ МОРЕ

Аравийское море надевается, как бинты,

на уставших от нескончаемой суеты

фирм, стартапов и университетов,

с пулевым ранением внутренней пустоты.

В голове у них атрофируются поэты,

их усталые тени просятся под мосты.

Нас рисует свеча на ватмане темноты,

мы сидим на балконе, выдыхая никотиновые цветы,

миру глядя в глаза, обращаясь к нему на ты.

вот скажи, брат по пыли Враджа, мой Кришнадас,

как проблемы наши могут быть выше нас,

если они консистенции рвотных масс

под подошвами, заклейменными Адидас.

Почему я из них склепала иконостас?

Можно ли, чтоб он не уйдёт, она не предаст,

где черта, где пушистый снег переходит в наст,

под которым вода чернее иранских басм,

а ее содержимое знают кредитные карточки

купюры и контрабас.

Мне кажется, или наши проблемы много серьезней нас.

Кришнадас говорит про даршаны и парикраму, Веды и Прабхупаду,

как танцуют у Кришны до рассвета, до стертых шлепок и до упаду,

что Вриндавану всех виднее, чего нам надо,

и ещё какие-то вещи – хоть стой, хоть падай,

это речи не проповедника, но экспата.

Я палата под номером шесть и ума палата

как сыр в масле катаюсь по шару земному и циферблату

а к себе самой у меня нет доступа и по блату.

Все, что он говорит – живет лишь в момент беседы,

он уйдёт и я буду ткать темноту из света,

я умею это и только это и только это.

воспоминания – это такая секта,

уезжая в них, как на зимовку в сплошное лето,

остаёшься в них старым смазанным фотосетом,

эротическим сном, позабытым утром перед клозетом.

Мы два трупа, друг другу ставшие компроматом.

Стань же, Индия, мне продвинутым некромантом,

отучи не курить траву и ругаться матом.

Отучи от фантомной боли

слепого марта,

избави от повестки в жерло военкомата,

из которого из себя как из альма матер

на такую любовь,

что лучше бы в дебри ада,

гештальтовы джунгли, ледниковый период полураспада.

Говорила же мама: нет не ходи не надо.

Я хочу, чтобы под бинтами

возникли переводные

Как из детства, татуировки, где все родные

и стихи не лихорадочно подкидные,

где иссиня-чёрный юмор острей булавок.

Я боюсь, что под бинтами морей и золота местных лавок

и вообще всех этих внесённых правок

обнажатся и обнаружатся червь могильный,

фурункулёз моментов, где мы любили,

я коллекционерша их, берегиня,

я сумела дать каждому комнату, голос, имя

все ключи, эпилоги и хэппиэнды,

когда-либо мной сочтённые таковыми.

Как постъядерный мегаполис, который вымер

каждый выживший после любви, что прошла навылет.

Если море мне станет гипсом, никто не снимет.

Все уходят куда-то, и друг мой уходит с ними.

Вижу месяц июнь и кровь на его серпе.

Нет ничего прекраснее для поэзий,

чем жить в горе и радости, здравии и болезни,

в самой лучшей стране, где жизнь отовсюду лезет,

в бирюзовом платье, летящем по сотням лестниц,

в списке самых желанных выдуманных прелестниц,

в нужное время и в нужном месте,

где угодно и с кем угодно, но не в себе.