Клиника «Обскур». Часть 1.

Ника произносит это медленно, будто читает вслух то, что нельзя прочитать про себя. Голос его становится глубже, почти театральным, и в гулком пространстве вертолёта он звучит как голос диктора из старого кино.

— Жизнь как театр. Часть первая.

И ещё тише, почти без голоса, одними губами:

— «Я потерял свой голос. Раз за разом искал истину через чужие голоса. Поселил в голове чужие голоса. Забыл о собственном...»

Лопасти рубили воздух — три взмаха, четыре. Пять. А потом Ника продолжил. Голос его изменился: стал глубже, медленнее. Так рассказывают истории у костра — когда уже перестали шутить, когда всё лишнее сгорело и остался только жар.

— А теперь представь. Ты — внук этого самого Воробья. Учёный. Ты с трудом заслужил своё место. Не получил, не унаследовал — именно заслужил. Каждая публикация, каждая лаборатория, каждая строчка в резюме далась с боем. Наука — это то, чем ты живёшь. Дышишь. Ты любил свою семью. Но пришлось выбирать, и ты выбрал работу. Жена, дети — они отходили на второй план, на третий, пока совсем не исчезли за горизонтом. Брак треснул по швам, ты и не заметил когда. Ты отдаёшь работе всё: ночи без сна, выходные без дома. Мечтаешь о Нобелевской премии. О признании. О том, чтобы коллеги наконец посмотрели на тебя и увидели — тебя.

Ника замолчал. Потом почти шёпотом:

— Но прошлое... Ох уж это прошлое. Оно — твоя фамилия. Не важно, сменишь ли ты её. Все знают, чей ты внук убийцы. Дело было слишком громким. Слишком резонансным. До сих пор — стоит кому-то услышать фамилию, и лица меняются. Коллеги говорили тебе в глаза: «Адам, даже не пытайся. Работай тихо. Не высовывайся. Из тени деда тебе не выйти. Его грех перевесит любое твоё открытие. Хочешь — уходи. Освобождай место. Держать тебя здесь никто не будет».

Буффало хмынул. Он узнал эту интонацию. Так говорят с теми, кого уже списали. Кого держат в команде только потому, что выгонять — бумажная волокита.

— Но тебе плевать, — голос Ники набрал силу. — Ты всё равно работаешь. Придумываешь. Открываешь. Изобретаешь. Ты безумно любишь своё дело. Но вся страна тычет в тебя и в твоих детей пальцем. И ты не можешь сбежать от этого. Ты меняешь фамилию, уезжаешь в другой город — они всё равно узнают. Ребёнка не принимают в школу, потому что он правнук маньяка. «О, это же внук того самого маньяка! Чудовища, убившего десятки девушек! Правнуки серийного убийцы? Это будет позор нашей школе. Мы не можем их принять». Жену увольняют с работы. На доме детьми пишут краской: «Ваш дед — убийца».

Кабина погрузилась в молчание. Буффало не шевелился. Билл забыл про автомат. Роми смотрел в пол.

— Им негде скрыться, — Ника почти шептал. — Они изгои. И вот тут — выбор. Как переместиться во времени. Это может быть машина. Небольшой аппарат. В виде джакузи, ванны или даже огромного чемодана. Может, ты создал его сам. Может, знакомые. Может, магия...

— Или дьявол! — Буффало выпалил это громче, чем собирался. Слово ударилось о переборку и заметалось по кабине.

Роми медленно, как сова, повернул к нему голову:

— Дьявол?

— Ну да. — Буффало заёрзал, и сиденье под ним скрипнуло жалобно. — Типа сделка с дьяволом.

— То есть в фантастику ты не веришь, а в Бога и дьявола — да?

Буффало шумно выдохнул через нос и отвернулся к иллюминатору.

Ника убедился, что его больше не перебьют. И продолжил — спокойно, как человек, знающий финал наперёд.

— Каждому как удобно, — Ника пожал плечами и улыбнулся — легко, без вызова. — Не так уж ты и предан своей реальности, Буффало. Но продолжим.

Он чуть подался вперёд, и свет из иллюминатора лёг на его лицо полосами — как жалюзи в допросной.

— Вы знаете лишь одно место, где будет ваш дед. Бывшая швейная фабрика, переделанная под театр. «Стежок». В это время там набирают новобранцев на войну. И вот вы перенеслись назад во времени. С собой — только пистолет и пара сотен баксов. Сняли комнату в отеле напротив. Ночь. Вы не спите. Вы готовитесь совершить убийство.

Он замолчал. Даже лопасти, казалось, стали тише.

— Настраиваетесь морально. Прокручиваете в голове: завтра вы подходите к деду, приставляете дуло к голове. «Не двигайся. Не говори ничего. Не оглядывайся. Просто молчи и жди своей пули». Ровный голос. Чужой почти. Вспоминаете перед тем, как нажать на курок, сколько этот человек убил невинных девушек. Как в будущем изломает вам жизнь. Как ваших детей будут презирать за то, что натворил он, а не они.

Ника перевёл дыхание.

— Адам уже готов произвести выстрел...

Пауза. Долгая — на четыре взмаха лопастей.

— Но если вы нажмёте на курок — не родится ваш отец. Вы. Ваши дети. Они никогда не познают жизнь. Так же, как и вы. Вы никогда не встретите любимую. Все ваши научные достижения — их просто не будет. Вы хотели очистить фамилию. Оправдаться перед миром. Но всё, что вы так стремились сделать, перестанет существовать. Вы сотрёте себя. Вырежете своё семейное древо из этого мира. Это и есть парадокс убитого дедушки.

Тишина сгустилась. Билл шевелил губами — то ли пересчитывал жертв, то ли пытался уместить парадокс в голове. Не получалось.

— То есть... — он зажмурился на секунду, — он ничего не исправил? Просто стёр себя? Как ты и сказал. А есть ли тогда смысл?

Буффало ответил не сразу. Он смотрел в пол, и его голос прозвучал глухо — без обычной бравады:

— Избавить от страдания и ада, в котором жил он сам и его семья. Одним выстрелом.

— Убив их сам, — заметил Роми.

— Я бы не сказал, что это можно назвать прямым убийством...

— А как?

— Избавление, — тихо сказал Билл.

Повисла пауза. Роми поднял глаза:

— Хорошо ли это — не давать жить другим?

Тогда заговорил Капитан — медленно, будто размышляя вслух:

— Ну, возможно... Это как если ты не женился на своей подруге, а завёл семью с давней одногруппницей. Преступление ли это? Что у тебя нет детей от одной, но есть от другой? Или, когда ты холост — разве это преступление?

Он обвёл глазами отсек. Никто не поддержал, никто не возразил. Тогда он продолжил — уже резче:

— Если у нас есть возможность перемещаться во времени, почему бы не переместиться чуть раньше? До признания деда? Убить его — и никто никогда не узнает, кто такой Принц.

Дилан повернул голову. Медленно. Взгляд — прямой, без моргания.

— Тогда ты станешь не только убийцей своего деда, но вдобавок соучастником серийного убийцы.

Тишина ударила сильнее, чем крик. Ника кивнул — коротко, уважительно:

— Дилан прав. Это преступление, если вы вернётесь до того, как он взял на себя вину. А не до того, как он начал убивать.

Капитан усмехнулся — криво, невесело:

— Тогда ненависть к деду не оправдана. Ведь мы такие же, как он. — Он посмотрел на свои руки. — Мне это нравится. Значит, остаётся одно: стрельнуть деду в голову и покончить с этим. Хоть спасём больше жизней в обмен на свою.

— Значит, обмен. Своего счастья на жизнь других. ― сказал Билл.

Буффало заговорил тяжело, будто каждое слово надо было выталкивать:

— Я бы убил до признания. Что сделано — то сделано. Меня это не касается. Куча людей мрёт как мухи. Не всем удаётся прожить счастливую жизнь. Почему я должен жертвовать?

— Это твоё решение, Буффало.

— Всё же это как-то странно, — Роми покачал головой. — Одним выстрелом твой род испарится. В тот же день. В эту же минуту.

— Ничего странного, — Капитан рубанул ладонью воздух. — Вот если мы сегодня погибнем — наш род прекратится. Как будто кто-то убил нас из будущего. Просто для нас это закончилось бы сразу.

— Получается так, — кивнул Роми.

— Продолжаем? — спросил Ника.

— А есть что продолжать?

— Конечно, Дилан. — Ника впервые за минуту улыбнулся. — Мы всего лишь задумались в отеле над своими действиями и их последствиями. Дали согласие себе на исчезновение ради спасения невинных. Мы почти герои. Но надо ещё сделать малость — убить деда. А для этого необходимо его найти. Мы не знаем, как он выглядит в свои двадцать лет. Только имя. И где он должен быть. С утра мы пойдём в нужное место. Как будем искать?

— Спрашивать, — буркнул Буффало.

— Ты что, Буффало. — Ника покачал головой. — Там около ста человек за день проходит. Всех не переспросим.

— На ум приходит только табличка, — Капитан хмыкнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на смех, — как в аэропортах. Стоит мужик с картонкой, а на ней фамилия. Только здесь не такси встречают, а смерть.

Он рассмеялся, но смех вышел коротким и тут же увяз в гуле лопастей.

— Звучит как бред, — сказал Ника. — Но мы действительно так поступаем.

Капитан удивлённо хрюкнул, выпучив глаза. Ника не дал ему вставить ни слова и продолжил — быстро, как будто боялся, что его перебьют:

— Пишем на табличке: «Алан Фуллер». Берём с собой пистолет. Вешаем табличку на шею. И ждём. У входа в театр.

Он говорил — и картинка сама вставала перед глазами.

Утро. Солнце только начало набирать силу, но асфальт уже дышит жаром. Адам стоит у дверей бывшей швейной фабрики, и табличка оттягивает шею. Мимо идут парни — молодые, испуганные, бравадные, кто с чемоданом, кто с тощим рюкзаком. Они заходят в двери и не выходят. За театром рычат автобусы — забирают и везут в часть.

Час. Другой. Три.

Обед проходит мимо — Адам не ест, только пьёт воду маленькими глотками. Маленькими — потому что уходить нельзя. Отлить нельзя. Пропустить его нельзя. Жара плавит затылок, пот стекает по вискам, футболка прилипла к спине.

Мысль, которая сначала была шёпотом, теперь орёт: а вдруг ошибка?

— Всё, что мы знали от деда... — голос Ники опустился ниже. — Это то, что он отказался от нас.

Тишина в кабине стала почти осязаемой.

— Отец зашёл в дом. На руках младенец. Хотел поздравить: Алан стал дедом. Порадоваться вместе. А в ответ: «Я не хочу его видеть в моём доме. Или рядом со мной». Был на войне — призвали в Алабаме. После взрыв — ожог на спине и на голове. Это всё, что мы знаем. Интервью деда Адам смотрел.

—«Зачем вы убивали девушек?» — спросил интервьюер.

— «Это трудно сказать».

— «Труднее, чем убивать невинных? — не унимался интервьюер».

— «Хм… Хорошо, скажу как есть. Понимайте это как хотите, — произнёс старик с мёртвым взглядом. — В голове застрял образ девушки. Она не давала мне спать, приходила по ночам, дышала в затылок, водила когтями по рёбрам. А её голос звучал всё мягче, соблазнительнее, будто шептал: «Я всегда буду с тобой». Клятва, от которой не избавиться. Она стала моим персональным кошмаром. Каждый раз, когда я встречал похожий силуэт, похожий изгиб, волосы, во мне вскипало то же ледяное пламя, что и перед взрывом».

— «Взрывом… Вы имеете в виду то, что было на войне?»

— «Да, — ответил старик. — Она похищала моё «я». И дальше я искал ту, которая уймёт этот зуд. Но они не оправдывали ожиданий — и тогда я убивал».

— «Почему?»

— «По-другому не мог: оставь их в живых — меня бы взяли за похищения».

— «И всё же вы её нашли, раз перестали убивать?»

— «Да. Я нашёл её».

— «После стольких невинных жертв? Оно того стоило?»

— «На все сто».

— После такого признания жгучая ненависть к деду вспыхнула в душе Адама, — тихо сказала Ника.

Ника перевёл дыхание. И перешёл на шёпот:

— По тротуару шёл патруль. Не спеша. Следили за порядком. Они посмотрели в сторону Адама, и его бросило в пот. Не от жары — от страха. Тело изнутри закололо иголками: шея, грудь, кончики пальцев. Он пытался держать лицо. Пытался не подавать виду. Бормотал под нос, как молитву: «Прошу, не смотрите сюда. Прошу, не останавливайтесь. Проходите мимо...»

И в этот самый момент — когда полицейские уже были в двадцати шагах, когда сердце колотилось где-то в горле, — перед ним возник рыжеволосый парень. С сумкой на плече. Увидел табличку. Заинтересовался. Подошёл.

«Мой дед был рыжим?» — молнией в голове. Адам не знал. Молодых фотографий не сохранилось. Вообще никаких.

— Мы знакомы? — спросил парень.

И тут же — шаги за спиной. Полицейские.

— Добрый день, молодые люди. Можно ваши документы?

Алан — сама любезность. Полез в сумку, протянул потрёпанный паспорт:

— Конечно, офицер!

«М-да. С полицией ты порядочный и тихий. А с жертвами был совсем другой». Адам сглотнул. Ему нечего было дать. Ни паспорта, ни прав, ни бумажки с именем — ничего, что могло бы объяснить, почему он стоит здесь с табличкой и пистолетом за поясом под футболкой.

— Что-то не так, офицер? — Алан чуть наклонил голову. Само спокойствие.

— Обычная проверка, ничего такого. — Полицейский повернулся к Адаму. — Я жду ваши документы, сэр.

В горле пересохло. Язык прилип к нёбу.

— Простите, я их дома оставил.

Рука сама дёрнулась за поясом — туда, где пистолет. «Может, достать? Быстрый выстрел в голову Алану — и мы исчезнем. Прямо сейчас. Весь этот мир перестанет существовать. Но вдруг не успею? Вдруг полицейский окажется быстрее?»

— А что вы здесь делаете? Вы его знаете? Вы друзья?

Алан мотнул головой — почти небрежно:

— Нет. Впервые вижу, сэр. Я подошёл — хотел узнать, почему на табличке моё имя. Хотя, может, есть ещё такой человек здесь.

Второй офицер, до этого скучавший с таким видом, будто его заставили гулять под солнцем в выходной, вдруг проснулся. Посмотрел на Адама. Прищурился:

— Почему?

«Всадить пулю. Быстрее, чем они среагируют. Всадить — и всё закончится». ― крутилась мысль у Адама.

— С вами всё хорошо?

— Да-да... — Адам растянул губы в улыбке. — Просто жара. Я почти целый день стою здесь. И, по всей видимости, я жду не вас, а однофамилец.

Улыбка — натянутая, как струна. Алан сдержанно кивнул.

— Офицер, мне можно идти?

Полицейский помедлил. Ещё раз посмотрел на Адама. На табличку. Снова на Адама. И отдал Алану документы:

— Хорошей службы.

Алан закинул сумку на плечо. Кивнул Адаму — коротко, без улыбки, будто они уже были друг другу никем. И ушёл в театр. В «Стежок». Где нити обрываются, а не сшиваются.

Ника замолчал. Тишина повисла на три удара лопастей.

— И что? — Буффало подался вперёд. — Он не выстрелил?

Ника не ответил. Он смотрел перед собой — туда, где только что стоял рыжеволосый парень с сумкой на плече.

— Он стоял и смотрел, как его дед уходит на войну.

— А вы пройдёмте в участок и поговорим, — произнёс полицейский. Голос у него был сытый, ленивый. — Выясним, где ваши документы.

У Адама не оставалось выбора. Он пошёл. Ноги двигались сами — деревянные, чужие, — а голова была повёрнута назад. Он смотрел, как дед исчезает в дверях театра. Вместе с ним исчезал и шанс. На спасение. На искупление. На всё.

Вместо этого он застрянем здесь. Угодим в тюрьму. Просто прекрасно.

Он заговорил — быстро, сбивчиво, размазывая слова:

— Тот, кого я жду... у него мои документы. Мы вчера... с незнакомым человеком... перепили. По пьяни я оставил документы у него.

Враньё было жидким. Прозрачным, как лужа после дождя. Полицейские слушали — и по их лицам было видно: не верят. Скучают. Ждут, когда этот жалкий спектакль закончится.

— Встаньте на колени. Руки на затылок. Обыск.

Адам похолодел. Не от страха — от ужаса. В кармане лежал «Кольт Мустанг». 2013 года. Которого в этом времени не существовало. Что будет, когда они его найдут, он даже боялся представить. Вернее — представлял слишком хорошо.

И тогда он рванул.

Через дорогу. В переулок. Полицейские — за ним.

Первый переулок — тёмный, пахнет рыбой и мочой. Второй — уже, приходится протискиваться боком. Забор — руки цепляются за ржавую сетку, колено обдирается в кровь. Перелез. Преследователи — не атлеты, забор их задержал. Выигранные секунды.

Пистолет — в мусорный бак. Железное нутро лязгнуло, и звук этот показался оглушительным. Дальше. Переулок за переулком. Лёгкие горят. Сердце колотится где-то в горле. В боку — нож. Перед глазами — круги. Он не бежит уже — перебирает ногами, спотыкается.

И тут — из поперечного переулка — удар.

Плечо врезается в грудную клетку. Воздух выбит. Тело летит в мусорные мешки. Затылок встречается с чем-то твёрдым — может, с землёй, может, с кирпичом. Вспышка. Темнота.

Очнулся — лицом в грязь. На запястьях — холод металла. Наручники.

— Какого хера?! ― Буффало взорвался. Он рванулся вперёд, и ремни натянулись до скрипа. — А как же пистолет к затылку?! Бах — и всё? Мы тут, распланировали всё, а он — в мусорку, в наручники, и всё?!

— Ты что мутишь, Ника? — Роми был тише, но в голосе звенело разочарование. Почти обида.

Ника поднял руку — подождите.

— Пистолет к затылку... — он покачал головой. — Это ведь так просто. Но только когда в нашей голове. А время — не такая простая штука, как вам кажется. Думаете, его легко сломать? Подойти сзади к человеку, лица которого раньше не видел, приставить дуло к затылку и нажать на курок? И всё? Дело сделано?

Он обвёл глазами отсек. Никто не ответил.

— Так и планировалось! — выкрикнул Роми.

— Чушь. Это не так легко. И вся эта история — она для того, чтобы донести до вас: время не даёт лёгких путей. Оно защищается. Оно ставит полицейских на тротуаре. Оно заставляет парня с табличкой опоздать на пять минут или прийти на пять минут раньше. Оно играет против тебя — всегда.

Буффало фыркнул:

— Ты сам рисуешь этот мир. Прикрываешься: «это всё не просто», «это всё время». Вот почему я не люблю фантастику. Выдумывают и выдумывают, усложняя банальные вещи.

— Я всего лишь пересказываю то, что смотрел ночью, — пожал плечами Ника.

— Похер! — Капитан рубанул ладонью. — Продолжай. Посмотрим, чем это всё закончится.

Ника обвёл взглядом отряд. Буффало кипел, но молчал — пар из ушей, кулаки сжаты. Роми хмурился, но ждал. Билл — тот, кажется, всё ещё переживал за дедушку, жевал губу и смотрел в пол. И только Дилан сидел неподвижно — но слушал. Так слушают не рассказчика, а свидетеля. Человека, который даёт показания.

— Ну что ж, — Ника хлопнул ладонью по колену. — Тогда слушайте дальше. Потому что дальше всё становится ещё интереснее. И ещё запутаннее. Нашего Адама отвезли в полицейский участок. Имя и фамилию он отказался называть. У него взяли отпечатки пальцев и посадили в камеру. Продержали до утра.

— Разве момент не упущен? — спросил Дилан.

Буффало зевнул — нарочито громко, с подвыванием:

— Дилан, пусть продолжает свою попсу.

— У всех должен быть второй шанс, — хмыкнул Ника.

Он продолжил — медленнее, глубже:

— Раннее утро. Кабинет. Его посадили за стол, пристегнули наручники к столешнице. Железо холодило запястья. За окном светало — серый, не выспавшийся рассвет. Зашёл полицейский. Сел напротив. Начал допрашивать.

Ника понизил голос:

— Кто вы? Что вы делали возле театра?

Пауза.

— Адаму нечего было ответить. Он мог назвать своё имя. Но полицейскому это ничего бы не дало — ведь его, Адама Фуллера, в этом времени ещё нет. Он ещё не родился. Его отец — вот этот рыжеволосый парень с сумкой на плече — сейчас едет в автобусе в учебную часть.

Ника обвёл глазами слушателей.

— Не мог соврать — враньё рассыпалось бы на первом же вопросе. Он выбрал тишину. Как щит. Как единственное, что у него осталось. Даже не зная, куда это его приведёт.

Руки Адама лежали на столе — пристёгнутые, беспомощные. Он смотрел на свои пальцы и думал. Не о допросе. Не о полицейском. Он думал о поражении. О том, что не спас семью от презрения. Что не помог девушкам, которых дед убьёт в будущем. Что всё, ради чего он вернулся в прошлое, — всё пошло прахом.

Полицейский задавал вопросы. Адам их слышал, но не слушал. Губы не размыкались. Полицейский давил. Сначала спокойно. Потом с нажимом. Потом с раздражением. Без толку.

— Ладно, — полицейский откинулся на спинку стула. — Выпустить не можем. Утром увезут на выяснение личности. Но... — он прищурился, — на мой взгляд, ты обычный бродяга. Потерял документы. Ночевал где попало. Хочешь в армию? На войну?

Адам поднял голову.

«Давай. Скажи это».

— Молодых сейчас быстро отправляют, — полицейский барабанил пальцами по столу. — Скажи — я пойму. У меня племянник рвётся. Да только шумы в сердце. Не судьба. А ты — здоровый. Может, тебе — судьба?

Адам оживился. Внутри что-то щёлкнуло — как предохранитель.

Если он отправится прямо сейчас, из этого города, — возможно, ещё не поздно. Ещё можно найти его. Ещё можно закончить начатое. Не у театра — так в части. Не с табличкой — так с винтовкой.

— Да, — Адам выдохнул, как будто держал воздух всю ночь. — Хочу в армию. Можете отправить?

Полицейский кивнул — медленно, будто соглашаясь с чем-то, что давно решил про себя:

— Вполне. У меня есть знакомые в призывном пункте. Будешь под присмотром, пока документы восстановят. Ты нигде не попадался. Так что будем считать, что ты чистый. Согласен?

Адам кивнул. Слишком быстро. Слишком жадно.

— Имя хотя бы скажи.

Имя — это первое, что он должен был придумать. Имя — это то, с чего всё начинается.

— Адам Уокер.

Полицейский записал. Закрыл папку. Встал.

— Хорошо, Адам Уокер. Считай, что ты уже в армии.

Дверь закрылась. Ключ щёлкнул. Адам остался один, прикованный к столу, но свободный — впервые за всю жизнь.

За окном поднималось солнце. Точно такое же, как вчера, когда он стоял у театра «Стежок» с табличкой на шее. Только теперь у него не было ни таблички, ни пистолета, ни даже собственной фамилии. Уокер. Человек без прошлого. Сын без отца. Внук без деда. Призрак, получивший второй шанс.

— Ни хера ты закрутил, Ника, — хохотнул Билл.

— Адам едет в армию, — сказал Ника.

Ника замолчал. Улыбка ещё держалась на его лице — невесёлая, не победная. Так улыбаются люди, которые знают: самое сложное ещё впереди. А пока — армия. И где-то там, среди тысяч новобранцев, рыжеволосый парень по имени Алан Фуллер, который ещё не знает, что за ним охотится собственный внук.

— Адам приехал в часть.

Ника откинулся на спинку сиденья и заговорил медленнее — не как рассказчик, а как свидетель.

— Встретили его... знаете, не то чтобы недружелюбно. Скорее — никак. В части постоянно кто-то прибывает, кто-то убывает. Новое лицо не вызывает интереса. Вещи бросили на койку, сказали: «Располагайся». И всё. Ни допроса, ни вопросов. Только скрип пружин под матрасом. Только запах казармы — хлорка, портянки, дешёвое мыло. Только гул голосов за стеной.

И только один человек посмотрел на него иначе. С удивлением, которое зеркально отражалось в глазах самого Адама.

Ника выпрямился:

— Перед ним стоял рыжеволосый парень. Уже коротко постриженный, но рыжий цвет все равно пробивалась. Алан Фуллер.

«Вот это судьба!» — подумал Адам и протянул руку.

— Какая неожиданность, — сказал Алан.

— Ты нашёл, кого искал, у «Крепкой нити»?

— Возле чего?

— Театра. Он сейчас называется «Стежок». Там мы виделись. Раньше это была фабрика нитей — «Крепкая нить».

— Да, — ответил Адам коротко, всем видом показывая: тема закрыта.

Впрочем, Алан уже и не интересовался. Стоял, переминался с ноги на ногу, оглядывался по сторонам — молодой парень, которому не терпелось показать новичку, что здесь и как.

— Хочешь, проведу экскурсию? Покажу тут всё.

— Если не сложно.

Они пошли. Казарма. Длинные ряды коек, заправленных с армейской точностью. Одеяла, натянутые так, что об них можно было порезаться. Столовая — пустая в этот час, только запах вчерашней каши ещё висел в воздухе. Алан что-то рассказывал, показывал, а Адам...

Адам смотрел на его затылок. Рыжий ёжик волос. Тонкая шея. Позвонки, проступающие под кожей, когда Алан поворачивал голову.

«Как его завалить? Задушить в тихом углу? Оглянуться — нет ли кого, накинуть ремень, затянуть... Или стул взять — забить до смерти? Что-то потяжелее — ударить по голове, убив с первого удара?»

— Нам старшина сказал, чтобы мы не привыкали и пока наслаждались, — донёсся голос Алана. Они проходили мимо столовой, и парень говорил через плечо — не оборачиваясь, не видя, какими глазами смотрит на него новичок. — Через месяц будем только мечтать об этом.

— Почему? — Адам ответил машинально. В голове — другое: «Я никого никогда не убивал...»

Они дошли до туалета. Белый кафель. Эхо от шагов. Пусто.

«Здесь. Надо убить его здесь. Сейчас. Больше никого. Один удар. Всё закончится».

Алан остановился у раковины, поправил воротник перед зеркалом и продолжил — буднично, даже скучающе:

— Мы же едем на войну. У нас месяц, чтобы подготовиться. Хотя бы научиться стрелять. Больше времени не будет. А дальше — будем спать на земле. Грязные. В крови. И повезёт, если кровь будет врагов, а не братьев. Или, что ещё хуже, наша.

— Нам дадут оружие?