Клиника «Обскур». Часть 1.

Вопрос вылетел сам. Дурацкий, детский. Адам сам не понял, как его задал. Алан обернулся — удивлённо, почти весело:

— Конечно! Думаешь, будем стрелять из пальца и рогаток? Кидаться камнями и палками?

Он рассмеялся — коротко, беззаботно. И этот смех сделал что-то странное с Адамом. Что-то внутри дрогнуло.

«Спешить не надо. На войне люди умирают разными способами. Возможно одному из способа я помогу. Может, так и случится с Аланом. Стоит оставить его в живых до фронта. А пока... узнать поближе. Может, получится всё исправить без смертоубийства. Вдруг что-то с ним здесь случилось? То, что заставило его стать Воробьём? Может, он не всегда был монстром? Может, сейчас — вот этот рыжеволосый парень, который смеётся над дурацким вопросом, — он ещё человек?»

Адам посмотрел на юного деда внимательнее. Рыжие волосы — ни седины, ни намёка. Спина — прямая, ещё не обожжённая взрывом. Глаза — светлые, ещё не видевшие того, что видели глаза Воробья. Руки — чистые. Пока чистые.

«Я попробую. Может, можно остановить его иначе. Не пулей. Словом. Или просто тем, что я рядом. Может, если у него будет кто-то... он не станет тем, кем стал».

Целый месяц. День за днём. Солнце не успевало зайти, а они уже заканчивали пробежку. Выполняли нормативы по турникам, по рукопашному бою, по стрельбе. И всё заново: подъём, быстро собрать вещмешок — и в путь. Покорять землю. Горы. Воду. Топтать под собой грязь.

Ника говорил размеренно, почти ритмично — как будто сам маршировал.

— Сложно было поверить, что по этому ещё придётся скучать. Так говорил их командир роты — и в его голосе звучала не угроза, а странная, усталая нежность. Он знал, о чём говорил. Он уже был там. Он вернулся. И теперь готовил их к тому, к чему нельзя подготовиться.

Все тренировки Адам следил за Аланом. Вот они на пробежке: Алан бежит впереди, рыжая голова мелькает среди касок. Не сбавляет темп. Не ноет. Вот они на стрельбище: Алан целится, прикусив губу, и пули ложатся кучно — одна к одной. Вот в столовой: смеётся над чьей-то шуткой, крошит хлеб в суп. Вот вечером, в казарме: пишет письмо. Длинное. На несколько страниц.

При каждой удобной возможности он наблюдал. Анализировал. Пытался нащупать ту грань — где она? Через которую Алан переступит в будущем? Как выглядит трещина, по которой пройдёт разлом? Но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось. Алан не выглядел монстром. Он смеялся. Помогал сослуживцам. Писал письма домой. И Адам боялся. Боялся, что увидит в нём обычного человека — и тогда нажать на курок станет ещё тяжелее.

Внутренний голос Адама, который Ника передал почти шёпотом:

— Не сближайся. Не разговаривай. Не запоминай его лицо. Ты здесь не для этого.

Он сторонился его. И всех остальных. Не пытался сдружиться. Не вступал в разговоры, отделывался односложными ответами. Для сослуживцев Адам казался странным. Но о нём думали: замкнулся от страха. Страшно было всем. Каждый справлялся, как мог: кто-то молился, кто-то травил анекдоты до отбоя, кто-то писал письма невесте — по три в день, как будто боялся не успеть сказать всё, что хотел. Они держались ближе друг к другу. Делились сигаретами, мечтами о том, что будут делать после войны, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.

Но отвлечься не получалось.

Постоянные новости с фронта: то американцы впереди, то сдают позиции. Радио в казарме не выключалось. И каждый раз, когда голос диктора менял интонацию, в комнате наступала тишина.

И так весь месяц. Пот. Грязь. Усталость — глубокая, до самых костей, такая, что перед сном дрожали руки. Страх — постоянный, фоновый, как гул в ушах, с которым привыкаешь жить и перестаёшь замечать. И сон. Короткий. Рваный. Не приносящий отдыха. Сны снились одинаковые — про войну, на которую они ещё не попали.

— Месяц пролетел быстро, — сказал Ника. — За это время они всего лишь научились не пристрелить себя. Однако капитан думал, что с задачей справился.

В отсеке стало тихо — настолько тихо, насколько это возможно в летящем вертолёте. Каждый, кажется, думал о своём первом месяце. О своей первой подготовке. О том моменте, когда учёба заканчивается и начинается что-то другое.

― В одно утро их собрали — как всегда, свисток, построение, — но на этот раз в роту они уже не вернутся.

В порту ждал корабль. Все замерли, увидев его: это был корабль противника, захваченный неделю назад. Крейсер «Скульд». Адам прочитал название, выведенное белой краской на серой броне, и внутри что-то оборвалось. «Скульд» — будущее. Напоминание. Он здесь именно за этим — изменить будущее. Или стереть его.

Задание им объявили только на середине пути, когда берег уже скрылся за кормой, а впереди лежала только вода. Доплыть до острова Норн. Захватить небольшой город. Продержаться до прибытия основных сил. И уже оттуда — дальше. Таков был план.

На корабле они продолжали поддерживать форму. Зарядка. Беготня по палубе. Но теперь ко всему этому добавилась качка — и рвота. Почти у всех. Алана не пробрало. Вообще. Он стоял на носу корабля, расставив ноги, и смотрел вперёд — туда, где должен был показаться остров. И тренировался больше других. И проявлял небывалую раньше заинтересованность к своей физической форме — бегал, отжимался, работал с оружием до темноты. «Готовится стать убийцей невинных», — злобно думал Адам, глядя на него с другого конца палубы. Он сам сидел, привалившись спиной к переборке, и считал дни. Или годы. Или жизни — те, которые ещё можно спасти.

Подошёл час икс.

Остров Норн появился на горизонте — сначала серая полоска, потом скалистый берег, потом тёмная зелень леса. Капитан собрал всех на палубе. Ветер трепал его седые волосы, и он казался старше, чем был.

— Ну что, клубочки! — гаркнул он, перекрикивая ветер. — Я научил вас всему, чему мог. Теперь вам осталось сесть в эти шлюпки «Урд» — доплыть до острова и захватить этот чёртов городишко. Знайте: нас встретят огневым запалом. Но насрать! Головы вниз — и штыки вперёд! Когда будете у берега, не поднимайте головы, пока не придёт время выходить. На острове стоит маяк — там могут быть снайперы. На это всё. Так что, клубочки, катитесь с корабля в свои шлюпки. И захватите мне остров!

Кого-то эта речь взбодрила. Пара человек даже выкрикнула что-то бодрое в ответ. Но не Адам. Его бодрило другое: холодные волны, которые разбивались о борт шлюпки, брызги, летящие в лицо, солёный вкус на губах. Это не давало потерять сознание от напряжённости. От страха.

Страх был в глазах у каждого. Его не пытались скрывать — это уже не учения. Пуля в любую минуту могла прилететь в любого. Кому-то в лоб, кому-то в грудь, кому-то в живот — и тогда долгая, мучительная смерть на песке, под чужим небом. Алан сидел рядом в шлюпке, склонив голову. Его рыжие волосы потемнели от брызг. Он смотрел на приближающийся берег, и лицо его было бледным. Никакой бравады. Никаких шуток. Только страх — самый обычный, человеческий.

С минуты на минуту — высадка. Адам сжал винтовку «Спрингфилд M1903». Пальцы побелели. Дерево ложи было холодным и шершавым. Шлюпка ткнулась днищем в песок. Протяжный шорох гальки — как вздох. И тишина. Мгновенная, оглушительная.

― Жизнь как театр. Часть вторая.― Ника произнёс это почти шёпотом — и замолчал.

Лопасти вертолёта рубили тишину. Никто в отсеке не шевелился.

— Все рванули со шлюпок на берег. Смотрели по сторонам, искали противника. Но было тихо. Ни выстрела. Ни души. Только песок, скалы и одинокий маяк на небольшой возвышенности. На нём, во всю величину, белой краской было написано: «Верданди». А за маяком — лес. Густой, чёрный, непроглядный.

Адам стоял на берегу, задрав голову. Маяк возвышался над ним — белый, с облупившейся краской, с ржавыми потёками на стенах. «Верданди» — настоящее. Скульд — будущее. Урд — прошлое. Три норны. Три сестры, прядущие нить.

— Неплохая позиция для снайпера, — сказал Алан, останавливаясь рядом.

— Возможно. На острове никого. А ведь здесь должен быть точно хоть кто-нибудь.

— Посмотрим?

Адам кивнул. И в этот момент увидел: в окне маяка что-то мелькнуло. Похожее на кончики светлых волос. Мелькнуло — и пропало. Он моргнул. Ничего. Только стекло, мутное от соли и времени.

Существует красивая легенда…1[1]

Они поднимались по спиральной лестнице маяка. Двое. Адам и Алан. Шаги отдавались эхом в каменном колодце — гулко, мерно, к первой двери.

…которая гласит, что два человека, которым суждено друг друга полюбить, соединены красной нитью, привязанной к мизинцам их рук…

… Дверь была приоткрыта.

Запястья девушки были крепко привязаны к железным прутьям окна, толстая верёвка глубоко врезалась в кожу. Ей было чуть больше двадцати. Длинные золотистые волосы, спутанные и грязные, лежали на полу, собирая пыль и кровь. Глаза, полные печали, смотрели перед собой. Большие серо-голубые глаза скрывали свежие синяки, тёмные, как чернила. Нахмуренные густые брови придавали лицу суровое выражение. Курносый нос выглядел почти детским, а губы, разбитые до крови, размазались по щекам, скулам напоминая красную помаду. Рот был полон крови, которая стекала по овальному подбородку, тонкой шее, ключицам и к груди.

Худощавое обнажённое тело девушки лежало в углу, свернувшись в клубок. Она дрожала, но уже не от страха, а от холода, который пронзал её до костей.

Вся комната в крови: от её худеньких ног — до его ботинок. А за спиной Адама стоял Алан.

Адам смотрел. Смотрел, словно одержимый. Понимал, что нельзя, что это неправильно, что это чудовищно — смотреть на неё сейчас, такую, — и не мог оторваться.

Рядом на полу у её ног лежал мужчина. Бело-красная майка, без штанов. Рукой зажимал рану на шее. Из-под пальцев ещё сочилось. Прямо сейчас — захрипел и затих.

…Эта нить невидима, но придёт день, когда мы узнаем того человека, который находится на другой стороне нити, и полюбим его всем сердцем и душой.

Алан подскочил к ней. Без слов. Без лишних движений. Сдёрнул куртку, укрыл её. Достал нож, разрезал верёвки — раз, два.

Адам стоял столбом. Все смотрел на ее безумному глазами. А она подняла глаза. В них — боль, вся боль мира, собранная в двух серо-голубых точках. Она подняла палец и указала наверх.

Там кто-то есть.

Адам сжал винтовку. Пошёл на верх.

Три этажа вверх по спирали. Тишина. Только ветер снаружи. Только собственное дыхание. Он старался не издавать ни звука — и сам не слышал ничего, кроме стука сердца.

Приоткрытая дверь.

На полу — голая женщина. Горло перерезано. Глаза открыты. Над ней — мужчина. Вытирал нож о тёмные брюки. Спиной к двери. Он был так увлечён насилием, так поглощён убийством, что не слышал, как его подельник этажами ниже издал последний крик и захлебнулся собственной кровью.

Адам впервые в жизни увидел двух мёртвых людей. И на секунду — на одну роковую секунду — замешкался.

Нож вошёл в правое плечо. Быстро — он даже не увидел движения, только вспышку боли. Винтовка дёрнулась, выстрел ушёл в сторону. Мужчина метнулся к нему — быстро, как змея. Подсечка. Адам рухнул на спину. Колено — на шею. Воздух исчез. Он пытался вдохнуть и не мог — только сипел, только хватал ртом пустоту, как выброшенная на берег рыба.

Убийца наклонился, вытащил нож из плеча. Не спеша. С наслаждением. Он разглядывал Адама — беспомощного, распятого под ним. Ему нравилось. Он растягивал момент, как ребёнок растягивает ириску.

А потом взмах ножом.

Лезвие у горла мужчины. Лёгкое движение вправо — и кожа разошлась, будто молния на старых джинсах. Кровь хлынула на лицо Адаму. Чужая. Горячая.

Алан отшвырнул труп мужчины в сторону. Тот рухнул мешком — глухо, тяжело.

— Теперь ты мой должник, друг.

Алан возвышался над Адамом. Рыжий, запыхавшийся, весь в чужой крови, он протянул руку своему другу.

— Жесть! — выдохнул Буффало. ― Это вилы.

— Алан выш

Примечания