- -
- 100%
- +
1. Не уезжай
Лифт снова не работал. Высокий, синеглазый музыкант Михаил Ракитов в отчаянье даже хлопнул по исчерченной двери ладонью. Ему после работы в ресторане, подниматься на своих двоих на седьмой этаж с сумкой, набитой дисками, кассетами, микрофонами и тетрадками, естественно, не хотелось. Только никуда не денешься. Он снимал здесь, недалеко от речного вокзала, в старой блочной девятиэтажке вот уже четвёртый месяц комнату у Таисии Егоровны Семипалатовой – располневшей, резкой женщины. Ракитов откровенно её побаивался, поэтому, поднявшись наверх, осторожно отомкнул дверь ключом и прислушался. Кажется, все спали – и сама хозяйка, и две её дочери. Михаил на цыпочках прошмыгнул к себе. В его маленькой, тускло освещённой торшером комнате, был идеальный порядок. В углу желтела старая гитара, на письменном столе белели гладиолусы, а за окном сияло во всей красе августовское полнолуние. Вот она долгожданная тишина вокруг. Ракитов тут же опустился на кровать и уронил в пуховую подушку голову. Сквозь сон до него донеслось лишь ворчание Семипалатовой: «Ну, вот, опять набрался, композитор, лёг в ботинках, свет позабыл выключить, вот пропадущий.»
Когда же он изволил пробудиться, то первое, что увидел – это сидящую в кресле и загадочно улыбающуюся Светлану – старшую дочку Таисии Егоровны.
– Доброе утро, – произнесла девушка дрожащим голосом, поправляя длинный шёлковый халатик, – хотя уже одиннадцать часов.
– Привет, – глухо отозвался Михаил, – вообще-то надо стучаться, прежде чем заходишь. А вдруг я неодет и всё такое.
– Простите, – Светлана густо покраснела. – Я хотела вам сказать, обрадовать вас, вам пришло письмо.
Она, обиженно надув губки, решительно поднялась с кресла и протянула конверт Ракитову. Он заметил, что последнее время эта стройная, улыбчивая девушка как-то особенно пристально и ласково смотрит на него. Зачем это, к чему? Их разделяло двадцать лет, основательно помотавшегося на волнах жизни зрелого мужчину и застенчивую старшеклассницу.
– Можно, я разогрею вам завтрак?
– Хорошо. А где Таисия Егоровна?
Светлана охотно откликнулась:
– Они уехали с Машей в зубную поликлинику. У Маши флюс.
Письмо на четырёх тетрадных листах пришло от мамы из родного села Агапово. Мама очень соскучилась, звала его домой, жаловалась на родственников и соседей, на боли в спине.«Ничего, мамуля, потерпи, – отвечал ей мысленно Михаил, – вот заработаю тебе денег на операцию и вернусь».
– Михаил Терентьевич, вы будете кофе или чай? – спросила дочь хозяйки.
– Крепкий кофе без сахара.
Ракитов по обыкновению отжался тридцать раз от пола, потом юркнул в ванну, встал там под холодный душ.«Любитель острых ощущений, музыкантишка, – ругался про себя, – тяжёлым роком от ума избавлен». Затем побрился тщательно.
А Света суетилась в кухне. Когда же Михаил Терентьевич вошёл к ней, то он просто ахнул: стол был заставлен всевозможными кушаньями, казалось, из холодильника всё вытащено.
– У нас сегодня праздник, да? Ты хочешь, чтобы я объелся, умер? – невольно вопрошал музыкант, присаживаясь, – тебя мама заругает.
– Нет.
– Не обижайся, Светик. Здесь только одной вещи не хватает. Знаешь, какой? Водовки.
– Нет, вам не надо пить, вам вредно… А мы с подружкой вчера слышали, как вы играете, поёте, – гордо сказала девушка, – окна ресторана были открыты.
Он испытывающе посмотрел на неё:
– Я был не в голосе.
– Мы не заметили. Вы так прекрасно пели.
– Да что ты, деточка, обыкновенная халтура.
– Не говорите так.
Михаил последние лет десять зарабатывал себе на хлеб игрой и пением в кафе и ресторанах. За это время он стал ироничен, холоден, привык ко всему: к похвалам, поклонницам, к хамству, хулитилям. Сейчас из-за болезни мамы его интересовало вовсе не творчество, а только деньги, размеры барышей за выступления. Не хотелось ему притворяться и морочить голову этой милой, неиспорченной девушке, которая, смущаясь и краснея, села напротив.
– Всё хотела спросить, Михаил Терентьевич, у вас есть семья? Вы не женаты?
– Я-то? Был, давным-давно. Сын, твой ровесник, служит в армии. Я теперь свободен как венецианский дож.
– А бывшую жену не видите?
– Нет, боже сохрани. Письмо я получил от мамы.
Светлана несколько облегчённо вздохнула.
– Заждалась она вас, наверное.
– А то, я один у неё. Ничего, через неделю увидимся.
Девушку будто обожгло:
– Через неделю?
– Да, пора и честь знать, – ответил Ракитов, – каникулы мои закончились, да и твои тоже.
Последнее время Михаилу частенько снилось Агапово – затерявшаяся за триста вёрст от города в сосновом бору железнодорожная станция, их с матушкой домик из белого кирпича, в полисаднике яблони. Город всегда тяготил и опустошал его душу.
– Я не представляю вас в деревне. И чем же вы там будете заниматься? – недоумённо спросила Света, – с вашим талантом, да вам нужен выход на большие концертные площадки как Кузьмину или Леонтьеву.
Что она несёт? Уж не влюбилась ли? Ракитов стал тереть ладонями виски, ему хотелось выпить. Подумать только, ведь через неделю стукнет тридцать восемь лет, жизнь пролетела бесшабашно и бесцельно, плыл по течению и плыл себе куда глаза глядят.
– Налей мне рюмочку для аппетита, а?
– Нет, Михаил Терентьевич.
– Будь человеком.
Девушка, махнув рукой, достала из кухонного шкафчика непочатую бутылку «Родника» и протянула страждущему.
– Ты не подумай лишнего, я редко пью, – убедительно вымолвил он.
– Но метко.
Водка разлилась теплом по его жилам, примирила с действительностью, сердце успокоилось. Дочь хозяйки теперь казалась ему самой прелестной на свете, а кухня уютной. Хотелось ей сказать что-то очень хорошее.
– Завидую тебе, – сказал Ракитов, – пойдешь через неделю в школу, всё у тебя впереди – выпускной вечер, первая любовь и свадьба. Только живи и радуйся. А для меня уже всё пройдено, закончено. Ни в чём не состоялся, ни к чему не годен.
– Да нет, вы самый лучший музыкант.
– Балласт, – отрезал Михаил.
В раскосых, карих глазах девушки блеснули слёзы. Ей стало страшно оттого, что он уедет. И этот страх всё заслонил и от всего отключил. Она уже не слышала ни Ракитова, ни ворвавшейся на кухню ураганом матери. Всё показалось мелким и ничтожным.
2. СЕРЕБРЯНАЯ НИТЬ
Иван Семенович Поземкин в цветастых семейных трусах, босой, топтался на балкончике, курил, тревожно вглядываясь в июльскую темень, тихонько покашливал.
– Иван! Ты ляжешь или нет? – раздраженно окликнула его жена, Зинаида Семеновна. – Совсем обезумел старый. Комаров напустил!
Поземкин решительно потушил свою беломорину:
– Вот где ее сейчас черти носят? Уже двенадцатый час. Ботаник бородатый мне этот совсем не нравится. Уж не маньяк ли?
Это Иван Каримович имел в виду свою дочь – Светлану и её долговязого длинноволосого ухажёра в помятых джинсах Константина Самаркина. Как в жаркий полдень молодые отправились на прогулку в Загородный парк, так и до сих пор не возвращались.
– Куда она денется, земля круглая, – продолжала ворчать Зинаида Семёновна. – Уж не девочка, за тридцать ей.
Позёмкин шагнул в залу:
– Не понимаю я, чего он марихлюндию разводит? Пятый месяц выставки, кино, гулянья. Ходит вокруг да около. Не люблю таких.
– А ей нравится.
Иван Каримович подтянул трусы почти до плеч и хмыкнул:
– И в общежитии живёт и получает поди с гулькин нос в своём лицее.
– Успокойся, а? Разбухарился.
– Ну какой это мужик? До чего же вы чудной народ-то, бабоньки, влюбляетесь в кого ни попадя.
– Вот и я в своё время…
Тут Зинаида Семёновна прикусила язык и оба дружно унеслись в былое, в сельский старый клуб. Под звонкую гармонь вихрастый парень лихо вёл высокую строгую девушку. Сверкала новогодними огнями ёлка, звенели частушки. Потом он провожал её, целовал без удержу…
– Значит, жалеешь, Зин, что встретила меня? – тихо спросил Позёмкин.
Она смахнула быструю слезу.
– Да что ты, вот придумал.
Иван Каримович погладил жену ласково по плечу.
– А я тебя люблю, кровиночку мою ненаглядную, ласточку.
– Дурак ты старый.
Обоим не спалось, нахлынули воспоминания. Да и какой тут сон без дочери. Они прислушивались ко всем шагам по коридору, к шуму лифта, к голосам под окнами.
– Пойду спущусь, пожалуй, Зин?
– Лежи.
Вот наконец щёлкнул замок в прихожей. Светлана на цыпочках юркнула в свою комнату. Позёмкины насторожились.
– Света? Доченька, ты? – первой не выдержала Зинаида Семёновна. И не дождавшись ничего в ответ, она всё-таки заглянула в комнату дочери. Светлана там лежала ничком на кровати.
– Света?
Молодая женщина подняла с подушки мокрое от слёз широкое лицо:
– Мама, я послала его подальше, – говорила она. – Надоело шастать с ним по парку и есть копеечное мороженое на лавочках, слушать его бредни про футбол и политику.
– Но он же тебя любит.
– Молодец Светка! Так держать, по-нашенски! – подал свой голос Иван Каримович. – Правильно!
– Любит…Он собой только и любуется, мол вот я какой, пусть нищий, но очень умный. Где она любовь-то? Нет её!
После этих слов дочери, прозвучавших как приговор, Позёмкин, держась за сердце, присел на диванчик и крепко задумался: «Пригвоздила родненькая. Тут она совершенно не права. Как же так, вот я, например. Я люблю и жену, и дочку, любовь – серебряная нить, только она по-настоящему нас и связывает, греет. Да. Серебряная нить…»
3. БИРЮК
Черноглазый, небритый Василий Харизмов нехотя помешивал деревянной ложкой спагетти. А его рослый голубоглазый племянник Ленька болтал без умолку. Приехал он внезапно на новогодние праздники из деревни Клюевки с трёхлитровой банкой мёда и целым ворохом новостей. И что закончено строительство бани, сарайчика, огородной изгороди, и что дедушка, наконец, перестал хромать, гуляет без палочки, а у Леньки появилась невеста – певунья из школьного хора Светлана.
– Дядя Вася, я ее так люблю, так люблю, – говорил, сияя Ленька, – я хочу на ней жениться. Вы одобряете?
– Это с дедушкой решайте, – мрачно произнес Харизмов.
В его холостяцкую «гостинку» теперь редко кто заходит. Даже из заводских приятелей. Одичал Василий и замкнулся. После смены по обыкновению – кружка пива, телевизор, горячая ванна, сон – и снова на завод. А ведь когда-то интересовался и премьерами в театре, в кино, читал запоем, назначал свидания красоткам. И куда все делось, где все потерялось.
– Поступать-то я собираюсь в строительный, – объявил гордо Ленька, – хотелось все подробно разузнать про этот институт.
– Не советую.
– Почему?
– Ты знаешь, какой там вступительный взнос? – раздраженно вопрошал Харизмов. – Даже если вы зарежете свой скот и продадите – все равно не хватит.
Парень удивленно посмотрел на дядю чистыми глазами. «Копия Сережки, – подумал Василий, – такой же был наивный до ужаса и доверчивый». Его младший брат преподавал в Клюевской школе историю. Однажды поздним осенним вечером он увидел, как через школьное окно выносится компьютер, попробовал остановить воришек – получил смертельный удар ножом в живот.
– Послушай, Лень, мне завтра вставать рано, – ласково сказал Василий, – надо бы укладываться спать.
– Конечно, – спохватился парень. – Можно, я тут у вас приберу немножко?
Харизмов лишь пожал плечами и полез в чуланчик за раскладушкой. На часах половина первого ночи. В это время Василий, как водится, уже крепко спал.
– Лень, оставь ты это дело! А? Не трогай там ничего, – пытался он остановить племянника.
Но тот упорно мел на кухне, чистил, драил. Василий извертелся весь на раскладушке, пока ждал его. Наконец все стихло.
– Дядя Вась, давайте я на раскладушке.
– Нет уж, ты мой гость.
Парень послушно растянулся на диване. Харизмов уже начал засыпать, когда его заставил вздрогнуть истошный женский крик. А доносился он из коридора.
– Что это? – поднял голову Ленька.
– Не обращай внимания, обычные разборки, – буркнул Василий и повернулся на другой бок.
– Может быть, там помощь требуется?
– Да там пьянчуги несусветные живут, наркоши. Да ну их к лешему.
– Все равно…не ожидал от вас …
Ленька решительно вскочил с дивана. «Налетит на нож как батька, – подумал ему в след Харизмов. – Чего не имется. Молодой, горячий». Крики и возня в коридоре усилились, но Василий только ежился. А когда все затихло – замер в ожидании племянника. Ленька вошел молча. Лег не раздеваясь.
– Лень, чего там было-то?
– Да ничего.
– Обиделся?
– Да ну вас…как бирюк живете, заперлись от всех. Никого вы не любите.
– Сынок, спокойной ночи.
– Беспокойной.
Харизмов недовольно хмыкнул, но через минуту уже крепко спал. Проснулся же от пронзительного пиликанья электронных часов. Диван был пуст и аккуратно заправлен.
– Леня! Сынок! Ты где? Куда от меня спрятался? Сынок! – растерянно выдохнул Василий.
Он нехотя поднялся, заглянул на кухню, в ванну.
Никого. Племянник убежал, не попрощавшись. А ведь собирался до Рождества погостить. «Ну и ладно, – с горечью подумал Харизмов. – Бирюк так бирюк. Почему же я должен кого-то любить? А меня-то разве кто-то любит? Новый год вот один встречал…»
4. СТРАХ
Андрон Алисов, сорокалетний черноглазый увалень, стоял с сеткой яблок и жал что есть силы на все кнопки звонков. Наконец за общей дверью послышалось шарканье тапочек и знакомый густой бас.
– Андрон, это ты?
– Нет, налоговая инспекция, – облегчённо вздохнув, пошутил Алисов. – Полковник Тарасов.
Бас принадлежал певчему церковного хора, пузатому, нелепому, как сорок тысяч братьев, Руслану Мамаеву.
– Что это у вас подъезд как будто вымер?
– А ты разве ничего не знаешь? – спрашивал приятеля, тараща глаза, Руслан.
– С дачи еду.
– Тут такие дела, тут такие дела.
Из своей крохотной комнаты в допотопном чепчике и белой ночной рубашке до пят испуганно выглянула мама Руслана – маленькая близорукая Зинаида Модестовна. Она сердито фыркнула:
– Ты кому ещё открыл дверь?
Андрон расплылся в искренней улыбке:
– Добрый вечер, тётя Зина.
– Какая же я тебе, тётя?
– Это же наш Андрон! – восторженно воскликнул Мамаев.– Лучший клавишник всех времён и народов.
Зинаида Модестовна решительно закрылась.
– Проходи, не обращай на неё внимания.
– Может быть, я не вовремя?
В ответ Мамаев принялся взахлёб рассказывать. Оказалось, утром был застрелен известный в городе банкир Игнат Гайдаров, живший в соседнем подъезде. Единственный выстрел прозвучал в тот момент, когда Игнат Цукеримович обернулся, чтобы по привычке помахать жене ручкой. От полученного в грудь свинца он скончался не приходя в сознание в машине «скорой помощи».
– Остались годовалые близняшки и красавица жена, – печально произнёс Руслан. – Так жалко их.
– Нас бы кто с тобой пожалел! – раздался из-за двери пронзительный голос Зинаиды Модестовны.
Предположительно, стреляли с крыши или с верхних этажей. Мамаевы живут на восьмом. Поэтому и к ним уже несколько раз наведывались кинологи, милиционеры, «омоновцы».
– А я как обычно вышел на балкон, чтобы распеться, – продолжал лепетать, учащённо мигая глазами, Руслан, – только рот открыл, а тут…Господи, спаси и сохрани…Хлопки – чпок, чпок…
– Болтал бы ты поменьше, Руслик, – шипела бдительная мама, – ведь жучки-паучки нам повсюду поставили.
– Когда? И кто? Ты никого и на порог-то не впустила, запричитала, ничего не видели, не знаем.
– Они всё успели сделать.
Руслан с рождения живёт с мамой, не расставаясь с ней ни на минуту. Суровая и властная, она легко подавляла и продолжает подавлять все его свободные порывы. А ведь когда-то ему, выпускнику Казанской консерватории, предвещали большое оперное будущее, его приглашали петь в столице. Но в результате – пение в церковном хоре и редкие концерты в санаториях, полная зависимость от крохотной маминой пенсии. Андрон же, в прошлом пианист -преподаватель, а теперь ресторанный клавишник, процветал, играл на свадьбах и банкетах, жил один на широкую ногу. Он сейчас уже жалел, что зашёл к приятелю. Утреннее убийство, шипение Зинаиды Модестовны, и вообще, к чему это посещение.
– Руслик, говорят, что яблоки укрепляют голос. Эта антоновка тебе.
– Спасибо. Только видишь, Андрон, что у нас творится. Не до яблок, – грустно отвечал Мамаев.
– Да этих «новых русских», деловых стреляют ежедневно. И что же теперь? – распалялся гость.
– Я так хотел распеться на балконе.
– Ну и пой! Ты выйди на балкон. Не бойся. Давай вместе выйдем?
– Я вам выйду, – откликнулась грозно Зинаида Модестовна. – Подстрелят вас, как куропаток, будете знать.
– Кто нас подстрелит? Кому мы нужны? – забурлил Руслан, распахивая дверь балкона.
Белым вихрем вырвалась Зинаида Модестовна из своей комнаты, отбросила друзей на старенький диванчик. Алисов даже потерял дар речи от изумления. От вихря доносилось:
– Благодетель! С яблочками заявился.
– Мама, – скуксился Руслан.
– Сидеть! Товарищ называется. Хотя бы раз с собой взял мальчишку! Нашёл бы ему продюсера! Так нет, всё гребёшь под себя, под себя…
Зинаида Модестовна лукавила, рубила как обычно сгоряча. Не раз Андрон пытался заставить товарища разучить несколько ресторанных песен и хотя бы одну оперную партию. Да всё было тщетно. Тяжёлым стал Мамаев на подъём, ленив, опаздывать мастак, а, главное, пуглив до невозможности. И Ростопович был проездом в городе, и Басков, Магомаев. Андрон готов был и договориться с ними, чтобы прослушали Русланчика. Но как дело доходило до дела – Мамаев исчезал, куда-то прятался.
– Толкает на балкон ребёнка под пули и всё!
Андрон взмыл с дивана как ужаленный:
– Спасибо за гостеприимство, тётя Зина.
– Нет, не уходи, Андрончик, я тебя так ждал, – взмолился Мамаев.
Но Алисов, не попрощавшись, уже выскочил за дверь. Потом, нарушив тишину в подъезде, вызвал лифт. Внизу облюбовал скамеечку и закурил. Время от времени поглядывал наверх, на балкончик Мамаевых. Надеялся, что Русланчик всё-таки подаст свой драгоценный голос. Не дождался…
5. Девушка у моря
Вот и сбылась мечта пятнадцатилетней Шурки – увидеть море. Изумрудные волны с барашками катились к её стареньким, разбитым кроссовкам. Августовское крымское солнце слепило. Шурка сидела на рюкзачке и жмурилась как котёнок. Запах моря, трав и кипарисов дурманил. После долгой тряске в поезде впору растянуться бы на гальке и подремать. Только надо подниматься. Ведь должно же исполниться и другое её желание – увидеть родного отца. Первый раз в жизни.
А если повезет и пообщаться с ним. А вдруг он и адрес сменил, и семья у него появилась? Мать ведь толком ничего не рассказала, истерила как всегда.
Переулок Столярова нашла она без труда. Благо он был в центре города, у моря. И дом номер семнадцать, двухэтажный, на нескольких хозяев. Причем с переулка был вход сразу на второй этаж дома. Внизу темнел крохотный дворик с развешенным бельём. Шурка постучала в седьмую квартиру. Сердце её замерло от волнения. За резной полированной дверью зазвенела тишина. Зато из квартиры напротив, вышла рослая, румяная брюнетка в пестром халате.
– Ты к кому, деточка? – спросила она строго девушку.
– Здравствуйте. Я к Зурикову Павлу Алексеевичу.
– Есть такой, Айвазовский наш. Стучи сильнее. Спит, наверное, со смены он…
Шурка приложилась кулачком поосновательней. Наконец, дверь скрипнула и распахнулась. На пороге стоял заспанный мужчина в серых шортах и черной футболке.
– Доброе утро, – сказала дрожащим голосом девушка.
– Доброе.
– Я разбудила вас? Простите.
– Ничего. Бывает.
Мужчина с изумлением смотрел на гостью.
– Я Александра Ильина. Я из Саратова, я – ваша дочь.
– Дочь? Да, ну конечно. Проходите, проходи…
Шурка шагнула вперед и едва не споткнулась в коридоре о картины. Они были всюду – на полу, на стенах и стульях – пейзажи, наброски, портреты. В единственной комнате у окна стоял пустой мольберт.
– У меня ремонт и кавардак, не обращай внимания.
– Вы художник?
– Так, любитель из городского кружка «Палитра». Последние пять лет малюю, не могу остановиться. Будто крышу сорвало. Тебе нравится? Только честно скажи.
– Да, очень! Прямо выставка.
– А вот посмотри на это.
Павел достал из шкафа небольшое полотно. Шурка взяла картину в руки.
– Узнаешь работу? Называется «Девушка у моря».
– Еще бы, мама Юля.
– Ты с ней одно лицо, такая же красавица.
– Спасибо.
– Те же глазки, носик…Как добиралась? Устала поди, намаялась.
Зуриков метнулся на кухню.
– Саш, давай к столу, подтягивайся. Надо взбодриться. Ты любишь кофе?
– Да, без сахара и сливок.
– Как и я.
На маленькой кухне Шурке бросились в глаза немытая посуда и пустые бутылки из-под вина, обшарпанный мини-холодильник.
– У тебя была гулянка?
– Нет, просто за год столько накопилось, – смутившись, ответил художник. – Саш, у меня самый лучший в мире молотый кофе из Бразилии.
Дрожащими руками Павел достал из шкафчика турку.
– Сейчас соседи прибегут к нам на чашечку кофе.
– Можно, я пока умоюсь?
– Да, конечно, не стесняйся, хозяйничай. Это и твой дом.
В ванной комнате она обнаружила женскую косметику, набор шампуней и свалку полотенец. Ей нужен был контрастный душ. И она его получила, долго нежась под струйками воды. В теле появились легкость и нега. Тем временем жилище Зурикова наполнилось ароматами кофе.
– Саша, с легким паром!
К дымящемуся кофе на столе добавились сыр, ветчина, красное вино, мандарины.
– Можно еще сделать омлет, – предложил художник.
Шурка поморщилась:
– Ой, пап, я его не очень…а можно мне тоже вина?
– Рано тебе, Саш.
– Мне вчера исполнилось пятнадцать лет. Ты не забыл про это?
– Нет. Ты же львенок, родилась двадцатого августа. Доченька, с днем рождения! С меня подарок, проси чего хочешь.
– Новые кроссовки бы мне к осени не помешали.
– Всё, замётано, сегодня же пойдём на рыночек.
– Ого, французское вино. Пап, символически плесни, пожалуйста, пять капель.
Павел налил себе полный фужер красного вина и рюмку – для дочери.
– Твоя мать убила бы меня сейчас на месте.
– Как хорошо, что она за тысячу километров.
– Вы часто с ней ругаетесь?
– Да постоянно. Нотации читает, пилит. Привыкла на своей работе кодексом махать.
– Каким кодексом? Где она трудится?
– Всё там же, в мэрии, юристом.
– Умница! Не то, что я, охранник в Воронцовском парке. Лузер.
– Ты художник.
– Саш, давай выпьем с тобой за твой день рождения. Эх, где мои пятнадцать лет! У тебя же всё впереди: и любовь, и жизнь. Это здорово, что ты приехала. Это такой бальзам мне на душу, если бы ты знала.
Шурка выпила вино и отхлебнула кофе. Голова её приятно закружилась. Зуриков открыл окно и закурил.
– А мне сигаретку? – спросила девушка.
– Нет, солнышко.
– Да я уже пробовала, пап.
– Нет и нет!
– Ну ладно, не кипешуй. И что ты охраняешь в парке?
– Южную террасу Воронцовского дворца охраняю, вместе со львами.
– Львами?
– Да, они, представляешь, из белого мрамора. Двое спят, двое сидят, остальные – готовы наброситься и растерзать туриста. Сашуль, ты приехала в райское место. Алупка!
– Покажешь мне сначала этих львов?
– Конечно. И дворец, и парк, и город покажу. Ты полюбишь всё с первого взгляда.
– Ты родился здесь?
– Да, в Алупке, в этом самом доме. Он имеет историческую ценность, построен был двести лет назад из диабаза – из камней Ай – Петри.
– Что-то я про это уже слышала. Это гора такая?
– Да, гора святого Петра. Есть канатная дорога к ней. Мы обязательно прокатимся с тобой по канатной дороге. Ты всё увидишь.