В капкане бездушных Монстров. "Белым мелом по стеклу"

Пролог

— Отвали, я тебе сказала! — мощная ладонь смыкается на моём предплечье, резкий рывок, и, развернувшись, спиной ударяюсь о стену. Удар отдаётся в лопатках тупой болью, а в висках начинает бешено стучать пульс — я чувствую, как кровь приливает к лицу, и от этого становится ещё страшнее: будто сама моя реакция только подстёгивает его.

— Я вижу в тебе до хрена величия. Я собью с тебя эту спесь, сука! — зло рычит мне прямо в лицо. Его дыхание горячее, с привкусом мяты. Глаза тёмные, почти чёрные, и в них нет ни капли сочувствия — только холодная ярость, которая обжигает сильнее крика.

— Да что я вам сделала? — дрожащим голосом задаю вопрос уже обоим, потому что вижу, как к нам подходит Амирхан. Его я боюсь гораздо больше, чем Тима, хотя он, в отличие от Тимерлана, физически ко мне не прикасался ни разу. Амирхан идёт неторопливо, почти лениво, но в каждом его шаге чувствуется власть — будто само пространство вокруг него становится плотнее, тяжелее, и даже воздух будто оседает вниз. Мне совершенно нечем дышать.

— А мне говорили, что Молот зря вливает в дочурку бабло. «Не стать ей актрисой, потому что она — бездарь». А сейчас смотрю на тебя и понимаю — врали всё. — Амирхан говорит спокойным голосом, и это очень страшно. Глаза этого человека бездушны, он только взглядом способен уничтожить, и именно ему я перечить вообще не могу. Внутри всё холодом сковывает. Когда он рядом, меня парализует, и я могу только подчиняться ему. — Не светись тут, Тим. Кто‑нибудь может увидеть. — это Амирхан сказал уже куда более обыденным голосом. Будто речь идёт не о моей безопасности, а о какой‑то мелкой бытовой детали — о том, что не стоит оставлять включённым свет в пустой комнате, например.

— Да похрен.

— Заиграют игрушку, — я прекрасно понимаю, о чём речь. Пока Тимерлан один меня всячески цепляет и унижает. Но стоит ему сказать «фас», показать, что со мной можно обходиться подобным образом, их будет уже не остановить. И по этой же причине я не могу пожаловаться на Багаутдинова. Если другие преподаватели начнут разбираться с Тимом, также все могут посчитать, что я могу быть всё той же игрушкой для битья.

Тут учатся преимущественно богатенькие детки, и то, что всем уже есть восемнадцать, ни черта не делает их взрослыми. Тут все и каждый считают, что им всё дозволено.

Ах да, о чём это я? Не это является главным.

Амирхан! Он директор этого колледжа с недавнего времени, и моя жалоба пройдёт напрямую через него. Соответственно, Тимерлану ничего не будет, только разозлю их обоих ещё больше.

Тим тянет меня вдоль стены прочь от главного входа, и уже буквально через минуту мы втроём через служебную дверь входим в здание. Дверь тяжёлая, металлическая, с глухим лязгом захлопывается за нами, отрезая нас от внешнего мира. В коридоре пахнет сыростью и старым линолеумом, и этот запах кажется мне сейчас особенно гнетущим — будто я попала в какое‑то подвальное помещение, хотя мы всё ещё на первом этаже. Через кухню, по пустующему коридору и на второй этаж, прямо в кабинет Амирхана.

— Пусти, мне больно! — от злости Тим слишком сильно сжал мою руку. Я пытаюсь вырваться, и мне удаётся, точнее, Тимерлан мне позволяет это сделать.

Потираю затёкшее запястье, параллельно пытаясь унять дрожь в теле. Кожа на предплечье горит там, где его пальцы впивались в меня, и я невольно сжимаю руку в кулак, будто так смогу удержать себя, не дать этой дрожи вырваться наружу.

Амирхан проходит к своему столу, опускается в кресло и, вальяжно развалившись на нём, из‑под опущенных ресниц смотрит на меня.

Мне невероятно дискомфортно от его взгляда, буквально до физической боли…

— Я себя чувствую первоклассником, — начинает говорить Тим. Не мне, разумеется, Амиру. — Вот почему её херачить нельзя?!

— Почему нельзя, можно! — я вздрагиваю всем телом, и оба мужчины это замечают, усмехаются. — Но ты получишь от этого моральное удовлетворение?

— Не знаю, я баб бить не пробовал.

— Баб, — едва заметно усмехается директор. — Далеко ей до бабы ещё. Ты посмотри, какая она мелкая, от одной твоей пощёчины сотрясение мозга себе заработает.

— Не похрен ли? — снова усмешка от Амира, но на этот раз более выраженная.

На короткое время повисает гнетущая тишина, они что, сейчас серьёзно? Тишина становится почти осязаемой, плотной. Она давит на уши, заставляет сердце биться чаще, и я ловлю себя на мысли, что боюсь даже дышать слишком громко — боюсь ненароком спровоцировать этих монстров.

Тим делает два шага ко мне, становится настолько близко, что я чувствую жар его тела.

От страха не могу пошевелиться, даже когда Тимерлан неспешно задирает мою футболку, ладонью касается моей кожи, я только вздрагиваю, но по‑прежнему стою приросшая к полу. Под его ладонью кожа покрывается мурашками, и это ощущение — одновременно холодное и обжигающее — пронзает меня насквозь, лишая воли, превращая в безвольную куклу.

— Бить нельзя, — констатирует он, и мне бы выдохнуть, но что‑то мне подсказывает — ещё рано. — Но трахать‑то можно! — от шока открываю рот. Я настолько растерялась, что и не заметила, как Тим стянул с меня футболку, и я осталась в одном только спортивном топике. — Смотри, какие титички, — Тимерлан становится позади меня и обеими руками касается моей груди, поигрывает поочерёдно каждым полушарием.

И только после этого я, наконец, отмираю. Схватив наглеца за руки в попытке прекратить это, я изо всех сил отталкиваю парня. Вот только, что я могу?..

Тимерлан словно и не чувствует моего сопротивления. Его мышцы под моими пальцами твёрдые, как камень, и моё отчаяние только смешит его — в уголках его губ появляется издевательская усмешка, будто он получает удовольствие от того, как я беспомощно пытаюсь бороться.

— Мелкая она, — повторяет Амирхан почти с нажимом. Будто бы не только Тиму говорит это, но и себя убеждает.

По сравнению с Амиром, конечно, я мелкая. Мне девятнадцать, а ему около тридцати пяти, и ростом он очень высокий, такой же высокий, как и Тимерлан, только шире его в плечах, хотя, казалось бы, куда шире?! Амирхан выглядит как человек, который привык, что его боятся. В его осанке, в том, как он держит голову, в каждом движении сквозит уверенность, граничащая с высокомерием. Он словно специально занимает как можно больше пространства, чтобы никто не забывал, кто здесь главный.

— Ну чё, будешь? — с этими словами руки Тима становятся ещё более настойчивыми.

— Давай её сюда…

1 Глава

— Ты всё запомнила? — внутри меня вибрация раздражения, скрыть которую удаётся с большим трудом. Стискиваю зубы, чтобы не сорваться, и пальцы невольно сжимаются в кулаки — так хочется швырнуть что‑нибудь, только бы не стоять тут и не кивать послушно, будто я и правда внимаю каждому его слову.

— Да, Игорь Демидович. Не волнуйтесь, — злюсь оттого, что приходится быть учтивой с этим… даже ругательных слов жалко на этого человека… недочеловека!

— Ну‑ну, девочка. Ты меня сейчас взглядом испепелишь, — «Было бы неплохо, конечно», — мелькает в моей голове. — Я же уже всё тебе объяснил. Тебе и твоим родителям. Да вы мне ноги целовать должны. Где бы ты сейчас была, девочка, если бы не я?! — округляю глаза, он сейчас серьёзно?

В его голосе столько самодовольства, что оно буквально оседает в воздухе тяжёлым, липким слоем. Хочется сделать шаг назад, увеличить дистанцию, но я стою, будто прикованная к месту, потому что любое движение сейчас будет воспринято как дерзость.

— Всё, дочка, — произносит громко, наигранно улыбаясь. — За тобой классный руководитель уже идёт.

— А классные руководители, уважаемый Игорь Демидович, у нас остались в школе, — с широкой улыбкой поясняет подошедшая к нам статная женщина. — Это престижный колледж, где полным ходом идёт подготовка к учёбе в высших учебных заведениях, все ученики совершеннолетние и в этих стенах полностью несут за себя ответственность. Пора уже выпустить пташку из‑под крыла.

Стелла Робертовна выглядит так, будто сама родилась среди этой строгой элегантности: прямая осанка, волосы собраны в аккуратный узел, на плечах — лёгкий кашемировый палантин, а в глазах — спокойная уверенность, которая невольно внушает доверие.

— Стелла Робертовна, — улыбается мужчина в ответ, — моё почтение, — целует ей руку, а я едва смогла сдержаться, чтобы не закатить глаза. — Я, разумеется, всё это понимаю, но так сложно это принять.

— У вас прелестная дочь! Только на вас совсем не похожа. Уж простите. И скромная такая, мы успели немного пообщаться.

— Да, она у нас в маму.

— О, ну тогда всё понятно. Марианна, — обращается ко мне моя куратор, — ты попрощалась с отцом?

— Да, Стелла Робертовна.

— Ну, так беги к сокурсникам.

— Пока, папочка, — последнее слово кислотой обжигает горло, и в груди невыносимая боль. Каждое слово отдаётся внутри острой, колючей тяжестью, будто я предаю саму себя, играя эту нелепую роль послушной дочери перед человеком, который всё больше кажется мне чужим.

— Будь умницей, — я уже не могу его видеть. Развернувшись, иду в сторону колледжа. — В воскресенье мы с мамой ждём твоего звонка, милая!

Переигрывает! Ей‑богу, переигрывает дядя.

Мне не по себе оттого, что я не только до глубокой зимы не увижу сестёр и родителей, мне не по себе ещё и оттого, что этот колледж — как тюрьма.

Ещё каких‑то две недели назад всё было иначе. Я прыгала от счастья, собираясь в это самое учебное заведение. Наивная идиотка!

Я настолько была вне себя от радости, что и не замечала обеспокоенности родителей. Когда мама впервые заговорила с отцом о том, что это слишком уж хорошо, чтобы быть правдой, я очень сильно обиделась на неё. Как же сейчас мне стыдно за это. Я ведь так и не смогла с ней поговорить, а главное, так и не попросила прощения.

Я тому, что пойду учиться в этот колледж, радовалась как маленький ребёнок. Я, к собственному стыду, даже не задумывалась над тем, что совершенно посторонний мужчина тратит на меня свои деньги. И даже на то, что Игорь Демидович отказался от денег родителей, которые они ему пытались дать для того, чтобы он свои не тратил, отреагировала нормально.

Конечно, я бестолочь. Нужно было ещё тогда задуматься, а у меня почему‑то мысли совершенно не о том были. Я в какой‑то юношеской эйфории пребывала, а ведь всегда считала себя здравым и рассудительным человеком!

У нас одна только мама, как оказалось, здраво мыслила на эту тему и постепенно этим изводила себя и, в конце концов, довела, что называется, до ручки и меня, и папу.

Ради спокойствия мамы мы решили отказаться от этого колледжа прямо накануне начала учебного года — опустим подробности того, какая у меня тогда случилась истерика.

И, как и было решено ранее, я должна была сегодня не тут быть, а в педагогическом университете, что располагался в городе неподалёку от нашего посёлка, но только нам довольно доходчиво объяснили, что переиграть всё у нас уже не получится.

Разумеется, теперь нет у меня никакой радости оттого, что я нахожусь в этом месте. Теперь вся та красота, что окружает, меня совсем не радует.

Колледж располагается на возвышенности, прямо в самой глуши субтропиков.

Лес, горы, озёра. От всей этой красоты действительно захватывает дух, но мне точно теперь не до всего этого…

Вокруг — величественные кипарисы, их тёмные силуэты будто сторожат территорию; между деревьями скользят косые лучи солнца, рассыпаясь золотыми искрами на влажной от утренней росы траве. Вдалеке виднеются очертания гор, а воздух пахнет морем и хвоей — и этот запах, такой свежий и чистый, только сильнее подчёркивает, насколько чуждой я себя здесь чувствую.

И пусть этот бессовестный мужчина, что втянул нас в эту авантюру своими золотыми сказками, и пояснял мне всю дорогу, что мне и моим родителям ничего не угрожает и я могу тут спокойно учиться, — так кто же ему поверит теперь?

Ладно, вляпались, так вляпались! Пока что ведь ничего плохого не произошло?! Даст бог, и не произойдёт.

Буду учиться и решать проблемы по мере их поступления. Постараюсь ни о чём пока и не думать!

Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать из головы тяжёлые мысли, и смотрю вперёд, на массивные двери колледжа — они кажутся мне сейчас воротами в чужую, непонятную жизнь, куда я должна войти, выпрямив спину, будто ничего не боюсь. Хотя на самом деле боюсь — до дрожи, до холодного пота на ладонях.

2 Глава

Колледж поделён на два корпуса. Первый — огромное здание в три этажа, где, собственно, и будут проходить занятия. Фасад выложен светлым камнем, и в лучах утреннего солнца он будто светится изнутри; высокие окна отражают небо, делая здание похожим на строгий, но красивый дворец, который одновременно манит и пугает своей недоступностью.

Во втором корпусе — спортивные залы: целых два бассейна и хаммам для девочек.

В каждом из кабинетов новейшее оборудование, удобные, регулируемые парты, стулья с мягкой обивкой.

У каждого ученика свой планшет. В них нет ничего лишнего, только несколько программ, которые необходимы для выполнения заданий, а ещё там чат, в который учителя будут сбрасывать нам задания.

— Волкова, вам особое приглашение нужно? — едва не вздрагиваю. Казалось бы, всё правильно, и это моя фамилия, но только теперь в полной мере пришло осознание того, что я — это не я, и в этом месте меня принимают за другую. — Садись вон туда.

Учитель по высшей математике лазерной указкой показывает мне на свободное место за третьей партой первого ряда. Луч указки дрожит совсем чуть‑чуть — видимо, от усталости или напряжения; он прорезает воздух, как тонкий клинок, и я невольно вздыхаю, будто этот луч указывает не на парту, а на моё новое место в этой чужой, пока непонятной жизни.

В этом колледже всё современное и очень дорогое. Ну и ещё это закрытый колледж, от слова «совсем», и домой я попаду только на десять дней рождественских каникул, ну и на два месяца летних, разумеется. Других тут не предусмотрено.

Ах да, ещё телефоны нас попросили сдать и давать нам их будут только на выходных и только на пару часов, чтобы позвонить родным.

Но это не потому, что нас тут хотят запереть, как в тюрьме, вовсе нет!

В выходные дни в этом колледже проводят разного рода мероприятия, от спортивных соревнований до походов в горы и даже сплавления на байдарках. В целом не всё так плохо, к тому же сами родители могут звонить нашим кураторам в любое время.

— Так, тишину, пожалуйста, — строго командует преподаватель высшей математики. — В чате уже появилось расписание на эти три дня, но оно ещё не окончательное, будет корректировка. Стелла Робертовна временно ваш основной куратор, я на подхвате, пока не прибудет новый директор. Потом основным куратором будет он, Стелла Робертовна на подхвате, — коротко и по делу стал пояснять тучный профессор. Лев Михайлович выглядит так, будто привык держать всё под контролем: его массивная фигура занимает почти всё пространство у кафедры, и голос звучит твёрдо, без лишних эмоций, словно он заранее отсекает любые возражения. — Дальше! Все необходимые учебники в библиотеке, задания старайтесь выполнять там же. Сразу оговорюсь, слишком много, в неучебные часы, вам трудиться не придётся, задания только по особенно сложным параграфам, для закрепления материала. В общем, ребята, я вас особо сейчас не буду грузить информацией об учёбе. Уверен, вы мало что запомните. Давайте, я лучше кратко расскажу об изменениях, что произошли за этот год, — учитель прошёл к столу и сел в кресло. Кресло слегка скрипнуло под его весом, и этот тихий звук неожиданно прозвучал в тишине аудитории почти как предупреждение: «Здесь свои правила, и вам придётся их принять». — Хотя вы и первокурсники, всё равно каждый из вас заочно со всем уже знаком, так как на сайтах подробно всё показано, но! Этим летом была осуществлена перепланировка женского крыла, и теперь вас по списку распределят по боксам. Списки внизу в холле, кто с кем и в какой комнате будет жить. Бокс на две комнаты, по две девчонки в каждой из комнат. Санузлов тоже два, как и душевых. Так что никаких разборок и делёжек территорий. Каждый год одно и то же, сил на вас нет!

— А что, раньше проблема какая‑то была? — чуть подавшись вбок, спрашиваю у рыжеволосой девушки, что сидит рядом со мной. Я слышала, как она говорила Стелле Робертовне, что у неё сестра заканчивала этот колледж. Соответственно, должна быть в курсе.

У девушки волосы невероятной окраски, буквально цвета осенней листвы — яркие, густые, они будто живут своей жизнью, то и дело падая ей на лицо; она откидывает их привычным движением, и в её жесте столько непринуждённости, что меня на секунду зависть берёт — вот бы и мне так легко чувствовать себя в этом новом месте!

— Ты график дня смотрела?! Подъём в шесть утра и пробежка. Раньше тут были комнаты по четыре‑пять человек, два санузла на комнату и всего одна душевая. Девочки часто ссорились. Бывало, нередко до драк доходило.

— Понятно…

— Расселение строго по спискам, — продолжал учитель, — никакой ротации.

Лев Михайлович нам пояснил ещё буквально пару моментов и отправил по своим комнатам. До ужина нужно распаковать свои вещи.

— Марианна, ты не против, если я займу пару полок в твоём шкафу?

— Что? — я даже растерялась от такой наглости. Внутри всё сжалось, а в груди заколотилось сердце — я привыкла уступать, привыкла сглаживать углы, но сейчас эта просьба прозвучала для меня как первый настоящий вызов.

— Ну, просто у тебя вещей намного меньше, чем у меня, и вообще я хотела…

— Извини, Сабрина, но нет! — отказывать, да ещё и столь хладнокровно, я совершенно не привыкла, но у меня четыре старшие сестры, и все они, живя в своё время кто в общежитии, кто на квартире с соседками, пережили одно и то же: конфликты на бытовом уровне, потому что изначально позволили на себе ездить. — Будет неудобно потом просить тебя освободить мой шкаф, потому что мне привезут тёплые вещи ближе к холодам.

— Мм, ну понятно! — Сабрина даже не попыталась скрыть своё недовольство. Цокнув языком, она скривила лицо и вышла из нашей общей комнаты. Её шаги по коридору звучали довольно громко, будто она хотела, чтобы я точно поняла: она обижена и не собирается это скрывать.

У моей старшей сестры, Ольги, два высших образования, и она у нас без пяти минут доктор наук. Она супермозг нашей семьи, но те, кто плохо её знают, думают совершенно иначе. Так вот! Оля в меня вцепилась мёртвой хваткой и на протяжении всего периода, пока я готовилась к поступлению в этот колледж, зная мой бесхребетный характер, она мне буквально вдалбливала то, как я должна себя тут поставить.

Наверное, стоит сказать о том, что Оля с самого начала вообще не хотела, чтобы я сюда ехала. Вот именно об этом она мне и говорила: что все богатенькие девочки — надменные курвы, и они сразу поймут, что из меня можно вить верёвки. И похоже, что Оля была права, потому что уже через пятнадцать минут я зашла в ванную и увидела, что для меня Сабрина тут оставила одну только маленькую полочку, и то не в верхнем шкафчике, а внизу под раковиной, где должны храниться предметы личной гигиены.

— Даже не надейся! — слышу за своей спиной. — Шкаф один, и он общий.

— Всё верно. Тут две полки, одна тебе, вторая…

— Тоже мне! — произносит почти по слогам, с нажимом.

— Я что‑то не пойму, — вкладываю в свой голос всю невозмутимость, но внутри при этом всё дрожит от страха. Я совершенно неконфликтный человек, но поставить себя как‑то мне действительно надо! — Кажется, куратор ясно дал понять, что…

— Рот свой закрой!

И я закрыла. Не то что подчинилась, я просто онемела от такой дерзости.

— Мой отец главный спонсор этого колледжа, и я тут…

— Такая же студентка, как и остальные, — раздался низкий голос за моей спиной. Сабрина, вздрогнув, вмиг изменилась в лице. Уставилась куда‑то поверх моей головы. Я обернулась. — Бобрыкина, у нас, кажется, уже с тобой был разговор на тему дисциплины.

— А я и не нарушаю дисциплину, Кирилл Дмитриевич. Я просто попросила свою соседку уступить мне немного, и…

— Избавь меня от подробностей, Сабрина, — подняв руку ладонью вверх, высокий светловолосый мужчина лет тридцати‑тридцати пяти заставляет мою соседку по комнате замолчать. Его поза спокойна, но в ней столько властности, что дух захватывает. Он не повышает голоса, но каждое его слово звучит как окончательный приговор.

— Так, ты у меня кто?

— Марианна Волкова, — отвечаю с запинкой.

— О, да ладно?! — молодой мужчина, приподняв в удивлении бровь, куда более внимательнее меня рассматривает. — Честно говоря, я тебя представлял себе иначе, — я молчу.

Дочь Игоря Демидовича я видела только один раз, и мы с ней действительно очень разные, и не только внешне. Она приезжала, чтобы отвести меня в салон красоты.

Девушка она довольно надменная, и хотя она очень старалась быть доброй, её высокомерие было слишком сильно заметным.

В салоне красоты мне поменяли форму бровей, сделали татуаж. Я, кстати говоря, его очень сильно боялась. Боялась быть похожей на Римму, нашу соседку. Она сбрила свои брови, и её муж‑тюремщик набил ей новые. В общем, почему‑то у меня именно с ней ассоциировался косметический татуаж, но на деле получилось очень даже красиво, а главное, натурально, даже папа ничего не заметил. Просто он у нас ярый противник современной косметологии.

Ещё мне сделали чистку лица и немного сменили оттенок волос. Теперь я стала буквально на пару тонов темнее. Только вот на Марианну всё равно мало чем походила.

Также она подарила мне очень дорогую косметику, показала поэтапно, что и как я должна наносить. Когда мы пробовали краситься, мне показалось, что Марианна осталась недовольна тем, что для того чтобы стать похожей на ухоженную девушку, мне достаточно совсем немного выровнять тон лица, нанести румяна и блеск на губы, в то время как ей свою серую кожу приходилось замазывать не меньше часа. Марианна при мне смывала макияж, чтобы я поэтапно, шаг за шагом, повторила всё за ней.

— Ну, для дочери Молота у нас особые привилегии, — вырывает меня из размышлений мужчина. Он, кстати, если я не ошибаюсь, преподаватель испанского языка, а значит, потенциально мой любимый учитель.

Помимо родного языка, я знаю английский, ну, впрочем, это и понятно, его я учила в средней школе, а вот французский и испанский я учила вместе с Настей, она тоже моя старшая сестра, и она в прошлом году закончила иняз.

Всего нас у родителей семеро: шесть девчонок, и младшему нашему брату ещё года нет.

Но это не тот случай, когда родители очень мальчика хотели, поэтому старались. Мама у меня дочь священника и всегда хотела большую семью. Но дедушка не то что прямо слишком у нас религиозный. Маму не воспитывали по заветам. Да дедушка и прослужил‑то при церкви всего десять лет, потом снова занялся научной деятельностью.

А папа у меня, он… он простой, добрый и детей очень любит. Несмотря на то что нас много, мы никогда не чувствовали себя обделёнными. Разве что мы очень редко ездили на отдых полным составом. Не больше одной недели в год, папа не мог себе позволить более длительный отпуск.

Но зато мы ни в чём не нуждаемся. Мама тоже работает, едва досиживает декрет, как выходит на работу. Она учительница старших классов и работает в две смены.

— Мне не нужны никакие привилегии, — отвечаю я учителю.

На пару мгновений Кирилл Дмитриевич замер. Мне показалось, что он не совсем это ожидал услышать.

3 Глава

— Не обольщайся, я пошутил, — тон блондина стал чуть более пренебрежительным. Мне даже как‑то не по себе стало. Невольно вжимаю плечи, будто пытаюсь стать меньше. По спине от этого небрежного, почти равнодушного тона пробежал холодок.

— Ой, ну слава богу! — не унимается девушка.

— Собираться обратно долго? — мужчина задаёт этот вопрос мне.

— Да нет, у неё вещей, как у нищей, — Сабрина не даёт мне раскрыть рта.