Мы поставили кролику ИИ

Глава 1. Производительность

Весы показали сто восемьдесят два грамма.

— Ты его взвешиваешь? — крикнула Лена из ванной.

— Нет.

— А чего тогда весами гремишь.

— Сто восемьдесят два. Это семь и шесть десятых процента от веса. На тебя если пересчитать, будет пять килограммов в сутки. Пять, Лен. Ты бы из ванной вообще не выходила, тебе бы туда еду носили.

— Кирилл.

— Я говорю, пять кило...

— У меня щётка во рту и шесть, вообще-то, утра!

Дверь ванной захлопнулась.

Я ссыпал обратно в совок и записал сто восемьдесят два в тетрадь, где до этого были только показания по трём котельным на Кооперативной.

Нюник в это время сидел под батареей и ел обои снизу вверх, потом слева направо. Полоса шла от плинтуса и обрывалась на сорока сантиметрах. Выше начинались нетронутые голубые ромбики.

Я поднял его под живот. Нюник в руках тяжелеет вдвое и сразу начинает работать задними, поэтому до середины комнаты я его донёс, а последние сантиметров двадцать уронил.

— Нюник!

Он приземлился, отряхнулся всей шкурой сразу и пошёл обратно к батарее, не торопясь.

— Кирилл! Он сейчас опять провода сожрёт!

— Вижу.

Второй раз я поймал его уже у плинтуса. Пока нёс, он взял в зубы мой палец и жевал до самого ковра.

— Может, его на день в клетку?

— Он в клетке бьётся. — Лена так и не подняла головы. — И вообще я не хочу, чтобы он сидел в клетке, мы его не для этого брали.

Я посадил его на ковёр и пошёл на балкон искать фанеру, чтобы закрыть низ батареи. Фанеры не было. В углу за коробками стояла синяя лыжа с ободранным носом. Лыжи мы брали в прокате в Волене, в тот февраль, когда познакомились. Мне было двадцать девять, я поехал с чужой компанией, где знал одного человека, и то по работе. Лена в первый же спуск ушла вбок и легла в сетку. Я ехал к ней плугом метров сорок и всю дорогу думал, что сейчас надо будет что-то сказать, а я не знаю что. Она лежала на боку, шапка съехала на глаза.

— Не смотрите, я встану сама, — сказала она.

Сама она встать не смогла, так что поднимал я её за локоть, и перчатка у неё была насквозь ледяная. Вторую лыжу мы искали втроём часа полтора, пока не стемнело. За неё я оставил в прокате три тысячи. Копил я тогда на тепловизор. Нормальный, с которым лазают по чердакам и смотрят, где уходит тепло, а не тот, что цепляют к телефону. Стоил он двадцать восемь, у меня было девятнадцать, после Волена стало шестнадцать. Тепловизор мне потом выдали на работе, в двадцатом году, казённый, с инвентарным номером на боку. Как эта доехала до нашего балкона, я не помню. Я снёс её в комнату и приставил к батарее носом вниз. Длины хватило от края до края, снизу осталась щель сантиметра три, но в три сантиметра он не пролезал.

— Ты чем закрыл? — спросила Лена, не оборачиваясь.

— Тем, что было.

— Ты серьёзно? — Она обернулась. — Я двенадцать лет думала, что она в Тарасовке.

— Она была на балконе.

— Ну пусть теперь стоит, — сказала Лена и вернулась к ноутбуку.

* * *

Утро у нас устроено так.

В шесть двадцать будильник. В шесть двадцать пять он звонит опять, потому что первый я отключаю не просыпаясь. В шесть тридцать совок.

Совок стоит за дверью, рядом с обувной ложкой. От вешалки до кухни четыре метра. Иду я их минуты полторы, боком, глядя под ноги, и всё равно раза два в неделю нахожу одну пяткой.

— Пап, ты как сапёр, — сказала Тася, когда увидела это в первый раз. Потом присмотрелась. — Не, это как несквик.

Несквик я ел с детства, лет тридцать подряд.

Сразу ничего не случилось. Я в то утро доел свою тарелку и даже подумал, что дочь у меня наблюдательная.

К марту я стал есть, уткнувшись в телефон. Читать я там ничего не читал, просто чтобы глаза были заняты.

Лена в апреле спросила, почему вторая пачка стоит непочатая, и я сказал, что в первой отсырело.

Окончательно всё кончилось в мае, у Тамары Сергеевны, которая позвала нас на чай и поставила вазочку с орешками из «Ашана», сухими, круглыми, тёмными. Я сказал, что за рулём.

— Так это к чаю, а не к рулю, — сказала Тамара Сергеевна.

— Спасибо, я правда не буду.

Тася сидела рядом и молчала.

Дома, в машине, она всё-таки не выдержала:

— Пап, а орешки-то были вкусные.

— Пап, тебе сколько ложек?

— Две.

— Восемьдесят пять.

— Тася.

— Что? Я про ложки не спрашивала, я вслух посчитала.

Она садится напротив, наливает себе молока и минуты три ест молча, честно, без единого намёка. Я начинаю думать, что сегодня обошлось.

— Пап.

— Нет.

— Я про школу хотела.

— Говори.

— У нас Марина Петровна сказала, что шар это самая устойчивая форма в природе.

Однажды я не выдержал и пересыпал остатки в контейнер из-под гречки, чтобы не видеть коробку. Она нашла контейнер за два дня и подписала маркером: «сено».

Теперь я беру овсянку. Она смотрит в мою тарелку и молчит. Один раз спросила, вкусно ли, и больше не спрашивала.

За ночь набирается штук восемьдесят пять. Если Тася вечером его перекормила, то за сотню, и до самой ванной.

— Кирилл, ты долго? — Лена стучала в дверь ванной изнутри, хотя стучат обычно снаружи. — Мне в восемь на созвон.

— Я в коридоре.

— Ты там уже пять минут.

— Я работаю.

Однажды я посчитал, сколько на это уходит. Двенадцать минут утром, семь вечером, два часа в неделю. За год четверо суток.

Чайник. Пока закипает, второй заход, уже по комнате.

— Пап, он под диван закатил морковку.

Тася сидела на полу в пижаме, хотя выходить в школу ей было через сорок минут.

— Достанем.

— Он их специально прячет. А потом забывает и ищет, и злится, и думает, что это мы взяли.

— Он так тебе сказал?

— У него уши. Когда прячет — вот такие. — Она прижала ладони к голове. — А когда просто ест — вот такие. А когда думает, что мы взяли, он вообще садится ко всем спиной.

— Тась, встань с пола, там от балкона дует.

— Он вчера восемь раз прыгнул, а позавчера два.

— Умываться.

— А позавчера мама пылесосила, вот поэтому и два.

У Таси на кролика заведена тетрадь, толще моей и по-девчачьи аккуратнее. Три графы. Что ел, сколько раз прыгнул и настроение.

Настроение она пишет словами.

За февраль там было «весёлый», «весёлый», «средний», «обиделся, потому что пылесос», «обиделся вообще на всех», «наглый», «странный», «очень странный» и один раз просто «не поняла».

Под двадцать третьим стояло «грустный», а рядом в скобках: «может, из-за погоды, но я не уверена».

Я как-то предложил ей добавить графу «вес». Она сказала, что вес это не про него, а про меня.

Из-под дивана я достал полторы морковки, огрызок кабачка и носок, который мы искали в декабре.

— Лен, носок нашёлся.

— Который?

— Серый, с полоской.

— Ты в декабре сказал, что я его выбросила.

— Я сказал «возможно».

— Ты сказал «ну ты же и выбросила». Кирилл, я помню, я тогда стояла с феном.

Спорить было бесполезно, потому что она правда стояла с феном.

— Пап, а восемь запишешь?

— Запишу.

— Сейчас запиши, а то ты потом забудешь и напишешь семь.

— Когда я писал семь?

— В январе.

Я взял тетрадь и вписал восьмёрку.

— Не так.

— Как не так?

— У тебя она валится. — Тася отобрала тетрадь, села мне на ногу, как на табуретку, и обвела мою восьмёрку сверху своей ручкой. — Вот.

— И что изменилось?

— Теперь она стоит.

Она слезла и ушла одеваться, а я остался сидеть с тетрадью, в которой моя восьмёрка была обведена дважды.

* * *

Полез я туда за цифрами.

В первый вечер я открыл семь тем и просидел до половины первого.

— Ты идёшь? — сказала Лена из комнаты.

— Сейчас.

— Ты это в одиннадцать говорил.

— Тут человек пишет, что у него было двести десять.

— Кирилл.

— Двести десять при трёх килограммах. Это, если пересчитать, вообще другой порядок.

— Я не про кролика спрашиваю.

Я сделал вид, что не расслышал, и открыл восьмую тему.

На второй вечер я решил, что вчера искал не там. Поиск по слову «норма» выдал сорок с чем-то совпадений, и я открыл подряд одиннадцать.

В первой писали, что нужны только сено и вода. Гранулят там называют сухарями, овощи баловством, а тому, кто дал кролику яблоко, задают вопрос, зачем он вообще завёл животное.

В четвёртой — что без гранулята определённой марки животное угробишь. Марку делают в Литве, заказывать надо с сайта, где доставки нет с осени, и там же продают сено в вакуумной упаковке по цене мяса. К посту были приложены фотографии балкона, забитого коробками до потолка.

В седьмой писали капслоком, что и те и другие убийцы и что кроликов вообще нельзя держать в квартире.

Где их тогда держать, в теме не было.

К одиннадцатой я понял, что цифры не будет. Про граммы там не писал никто.

Наутро я собрал совком то, что всегда собирал, и первый раз посмотрел на это как следует.

Сухие и тёплые. Шар без единой грани, четыре миллиметра, тёмно-зелёный на изломе. В ладони не мнутся и не пачкают, лежат ровным слоем и почти ничего не весят, и пахнут сеном, за которое я плачу четыреста тридцать рублей за килограмм.

Восемьдесят штук за ночь, и все одинаковые.

— Ты чего там завис? — спросила Лена с кухни.

— Считаю.

— Ты уже три минуты стоишь с совком.

— Я и считаю три минуты.

Через две недели я плюнул и написал туда сам.

Регистрация, подтверждение почты, капча с автобусами, потом ещё одна капча, потому что первую я не прошёл. Ник я придумывал минут десять и в итоге написал фамилию.

Спросил, можно ли уменьшить объём, если с кроликом всё в порядке.

Ответили за сорок минут.

Первый написал одно слово: «никак».

Второй посоветовал перечитать закреплённую тему, приложив ссылку на закреплённую тему, в которой этого не было.

Кто-то спросил, какой у меня гранулят, я ответил, и он больше не появился. Женщина написала, что держит двоих и что «мы просто с этим живём, привыкаешь».

Последний спросил, зачем я вообще завёл животное.

Лотков к февралю у нас было четыре.

Первый купили вместе с ним, в «Пушистом мире», угловой, с решёткой и бортиком, чтобы не выгребал наружу. Он в него ходил исправно, и года полтора мы считали, что вопрос закрыт. Потом он облюбовал угол за шкафом в комнате. Не иногда, а каждый день, в одно и то же место, и оттирать оттуда было нечем, шкаф не отодвигается. Я подумал и поставил туда лоток. Он сработал за три дня.

С этого и началось: где повадился, туда и лоток. Один встал на балконе, у двери, где он сидел по утрам. Четвёртый я поставил в коридоре в январе и вот тут промахнулся. Ходить он в него не стал, а место занял.

— У нас в коридоре теперь два лотка, — сказала Лена, обойдя оба по дороге к плите.

— Один из них сушится.

— Кирилл, у нас сорок семь метров. Если так пойдёт, мы будем жить в санузле общего пользования. Я вчера искала тапки и нашла их в лотке.

— В сухом.

— Мне от этого сильно легче, спасибо.

* * *

В январе я принёс домой вычислитель с котельной на Заводской. Коробка размером с обувную, снимается с щита, внутри плата и разъёмы. У них третий месяц не сходился расход, и я взял его посмотреть дома, в выходные, потому что в котельной холодно и негде сесть.

Поставил на пол у балкона, крышку снял, ушёл ужинать.

Вернулся минут через сорок.

Нюник сидел рядом с коробкой и жевал.

Я сначала не понял, что именно вижу, потому что смотрел на кролика, а надо было в коробку. Потом посмотрел в коробку.

Шесть штук. Между платой и корпусом. Две из них лежали прямо на клеммнике, там, где заходят провода от расходомера.

Сначала я подумал, что хорошо, он не грыз изоляцию.

Потом сообразил, что клеммник под напряжением. Двадцать четыре вольта, не смертельно, но если бы он полез туда языком, а он лезет туда языком, потому что он всё пробует языком. Крышку я положил на пол мимо коробки и заметил это не сразу.

Потом про сорок тысяч и про акт, который мне подписывать в понедельник.

Вот в таком порядке.

— Лен!

— Что?

— Забери кролика.

— Сам забери, я в акте.

— Лена. Забери кролика из комнаты.

Она пришла, посмотрела на меня, потом в коробку, взяла Нюника под живот и унесла на кухню, ничего не сказав, и вот это молчание было хуже всего.

Доставал я пинцетом, по одной, под настольной лампой. На четвёртой заметил, что разговариваю вслух.

Прибор не мой. Прибор стоит сорок тысяч, числится за котельной, и в акте есть графа «внешние повреждения», где я в понедельник написал «нет».

Тася стояла в дверях.

— Пап.

— Не сейчас.

— Он не специально.

— Тася, иди отсюда.

Она ушла.

Потом я сидел с пинцетом и думал, что вот сейчас надо встать, пойти на кухню и сказать ей, что я не на неё. Я досидел до половины двенадцатого и не пошёл, потому что к тому времени она уже спала.

* * *

Ковёр приехал из Тарасовки позапрошлым августом, когда бабушки не стало и дом стали разбирать.

Везли его в автобусе, свёрнутым, на верхней полке, и всю дорогу он норовил съехать кому-нибудь на голову. Лена держала рукой.

Под этим ковром она выросла. На нём её фотографировали в три года на день рождения, на нём она делала уроки, потому что стола не было, и на нём же спала, когда приезжали родственники и её сгоняли с кровати.

Николай Иваныч приколол к нему английской булавкой бумажку: «Мостовым». Больше в доме на Мостовых ничего расписано не было.

— Вот, — сказала Лена и присела на корточки.

Пятно было сантиметров пятнадцать, тёмное, с рваным краем, и никакая соль его не взяла.

— Чернила, второй класс. Я думала, мне влетит.

— А не влетело?

— Она принесла нитки и сказала: закрывай.

Поверх пятна была вышита рыба. Крупными стежками, не по узору, вкривь, с одним глазом больше другого, красными и жёлтыми нитками, которые к бордовому не подходят вообще никак.

— Мне восемь было, — сказала Лена. — Я хотела кита.

Я эту рыбу с тех пор ищу глазами каждый раз, когда захожу в комнату.

Нюник взялся за дальний угол в сентябре. К ноябрю дошёл до середины длинной стороны.

Ворс он не выдёргивал. Он его состригал, на высоте сантиметра, и полоса получалась такая ровная, что Валера, зайдя однажды за дрелью, спросил, где нам так подшили край.

В ворсе ничего не видно.

Лена нашла это третьего декабря, босиком, когда несла кастрюлю от плиты.

Кастрюлю она донесла. Поставила на подставку, вытерла ногу о ковёр, потому что больше было не обо что, и только тогда посмотрела вниз.

Она стояла на рыбе.

— Лен.

— Не подходи, я сейчас.

Она села на корточки и стала разбирать вышивку пальцами, по стежку, выбирая оттуда то, что туда закатилось. Я принёс тряпку, она тряпку не взяла.

— Дай я.

— Ты не найдёшь. Тут нитка толстая, между ниткой забивается.

Так она и сидела минут двадцать.

Потом сказала, не поворачиваясь:

— Кирилл, я не могу больше.

Это было третьего декабря. До того разговора на кухне оставалось два с половиной месяца, и я всё это время думал, что она сказала про ковёр.

* * *

Робота-пылесоса я выбирал три недели.

Сначала читал обзоры, потом понял, что обзоры пишут те же люди, что продают, и пошёл смотреть видео. Там оказался целый мир. Мужчина с двумя котами гоняет по квартире восемь моделей и снимает это на штатив. Женщина в халате высыпает на паркет гречку, потом кофе, потом что-то, что называет «имитацией шерсти», и замеряет линейкой, сколько осталось. У неё сто девяносто тысяч подписчиков.

Ни один из них не сыпал то, что было нужно мне.

Я даже написал ей в комментарии, аккуратно, «а тестировали ли вы на сухом помёте грызунов». Ответа не было, зато под моим комментарием кто-то поставил смайлик, и я минут пять сидел и думал, какой именно.

В итоге взял в январе, в рассрочку на шесть месяцев.

Он приехал в коробке, на которой женщина в белом свитере смотрела, как круглая шайба едет по паркету. Женщина при этом улыбалась, и я, помню, подумал, что у неё, скорее всего, нет кролика.

Я зарядил его ночью и утром запустил, и мы с Тасей сели на диван смотреть, потому что было интересно, как они разберутся.

Разобрались быстро. Робот выехал из-под шкафа, прошёл коридор, повернул в комнату и встал в полуметре от Нюника. Нюник тоже встал. Стояли они секунд сорок, и Тася всё это время держала меня за рукав.

Потом Нюник подошёл, наклонил голову и понюхал его сверху. Робот моргнул датчиком. Кролик отскочил на всех четырёх сразу, и с этого дня они расходились в коридоре молча.

— Он его боится, — сказала Тася.

— Он его уважает.

— Пап, он его боится, у него уши.

На одиннадцатой минуте робот заехал на свежее у ножки кресла.

Дальше я могу описать это технически. Двести пятьдесят сухих шариков попадают под вращающуюся щётку, щётка распределяет их равномерно по полосе шириной с себя, поток воздуха завершает дело, и получается ровный слой на квадратный метр.

Я выключил его не сразу, потому что первые секунды не мог сообразить, что именно происходит.

— Тась, иди в кухню.

— А чего он...

— В кухню.

Ковёр мы с Леной отмывали до половины второго ночи, содой и щёткой для замши.

— Ты видишь выход? — спросила она, сидя на пятках.

— Пока, если честно, не вижу.

— Ладно. Я не в упрёк. Я просто чтобы знать, на что рассчитывать.

Робот с тех пор стоял на базе. Я его не выбросил и не продал, он так и стоял, и Тася иногда клала на него варежку.

* * *

Разговор этот случился в конце февраля, и я его помню подробно, потому что весь вечер до него ходил мимо кухни с намерением что-нибудь сказать и каждый раз находил причину не говорить. Причин было три: сначала мусор, потом ключи, которые я якобы забыл в куртке, потом уже вообще ничего, просто ходил.

Было около одиннадцати. Тася в тот вечер уснула рано, что случается раза два в месяц и всегда некстати, потому что мы с Леной остаёмся вдвоём и без буфера.

— Слушай, — сказала Лена, — давай так. Я закрываю ноутбук, потому что если я его не закрою, ты будешь ходить до полуночи, а мне завтра сдавать, и я хочу лечь хотя бы в час. Всё, закрыла. Садись.

— Я не хожу.

— Кирилл, коридор у нас три метра, я слышу каждый твой заход и уже сбилась считать. Ты четвёртый или пятый раз идёшь мимо. Не в туалет, я проверяла по звуку. Садись.

Я сел, хотя стул подо мной оказался Тасин, низкий, и колени у меня были выше стола.

— Заводская опять не тот акт прислала? — спросил я, и мне самому было слышно, что спрашиваю я не потому, что мне интересна Заводская.

— Заводская присылает не тот акт третий квартал подряд, и мы это обсуждали в ноябре, так что давай ты не будешь начинать с Заводской. — Она достала стакан, налила из-под фильтра и поставила перед собой, но пить не стала. — Я хочу проговорить, а то я думаю об этом молча, а когда я думаю молча, я потом говорю хуже.

— Проговаривай.

— Пункт первый, и я прошу тебя его запомнить, потому что дальше будет звучать иначе, а ты у меня запоминаешь только дальше. Я его люблю. Правда люблю, без всякого «но». Он единственный в этом доме, кто радуется, когда я вхожу в комнату.

— Я тоже вообще-то радуюсь.

— Ты радуешься минуты через две. Он сразу. Это разные вещи, Кирилл, и ты сам знаешь, что разные.

Из комнаты донеслось, как Нюник перевернул миску. Он всегда переворачивает её пустой и всегда громко.

— Пункт второй. Я работаю здесь. Не в офисе, не в коворкинге, а вот на этом стуле, восемь часов, иногда десять, и в полутора метрах от меня круглосуточно работает производство. Я не про запах, запаха почти нет. Я про то, что я всё время помню, что оно там работает.

— Ночью, если по факту, не круглосуточно, — сказал я. — Ночью восемьдесят штук, я собираю их в шесть тридцать, за одну ходку с совком.

Лена поставила локти на стол.

— Ты сейчас со мной споришь про сменный график.

— Я уточняю цифру.

— Уточни ещё раз, и я заплачу, а мне сдавать к восьми, и я не хочу сдавать с лицом.

Она наконец отпила и поставила стакан ровно на середину подставки.

— Есть Тарасовка, — сказала она. — Дом стоит, Николай Иваныч за ним смотрит и всё равно нам звонит два раза в месяц. Летом мы туда едем, так что мы его не бросим, мы будем его видеть. Там двор, трава, ему там будет лучше, чем на сорока семи метрах с четырьмя лотками, и ты, если честно, понимаешь это не хуже меня.

— Он там грядки за неделю сожрёт.

— Пусть жрёт грядки, мне грядки Николая Иваныча дороже нашей квартиры не станут. — Она замолчала и стала смотреть в стакан. — Кирилл, я не хочу быть человеком, который это сказал.

— Ты не...

— Я уже сказала. Всё, вслух, назад не берётся.

Я в этот момент считал вытяжку на балкон: канал сто двадцать пятый, вентилятор, утеплить пеноплексом, розетку тянуть от кухни. Выходило сорок с небольшим, если делать самому и не в один заход.

— Ты сейчас считаешь балкон, — сказала Лена.

— Я считаю вытяжку. Балкон я считал в январе.

— Там окно на север, и я не хочу, чтобы у нас в квартире был угол, куда мы кого-то поселили. — Она вылила остаток в раковину и сполоснула стакан. — Слушай. Найди решение до июня. Любое, я правда не буду вникать. Только не рассказывай мне какое, я не хочу знать какое.

* * *

С Валерой Пшонкиным из тридцать четвёртой мы стояли у подъезда в начале марта. Он курил, я держал пакет с картошкой и почему-то не уходил.

— Чего ты такой?

— Да кролик.

— Помер?

— Наоборот, ест.

— Ну так это хорошо, когда ест, это самое главное. — Он щёлкнул зажигалкой. — У тёщи кот неделю не ел, они его в Мытищи возили, там врач за восемь тысяч посмотрел и говорит: а пусть не ест, вы ему объедками печень посадили, он сам разберётся. И ничего, между прочим. Через два дня поел и до сих пор ходит.

— У меня, Валер, наоборот проблема.

— Чего наоборот?

— Он ест и производит. Сто восемьдесят граммов в сутки, если по среднему.

Валера повернулся ко мне.

— Чего сто восемьдесят?

— Помёта. Я взвешивал.

— Ты взвешивал.

— Три недели.

Он посмотрел на гаражи и помолчал секунд пять.

— Это, короче, штук двести пятьдесят, если в штуках, — сказал я.

— Да я не про штуки. Я про то, что ты три недели взвешивал. — Он затянулся. — Слушай, а ты на Кооперативной шиномонтаж знаешь? Где раньше «Продукты» были, а до этого, это самое, фотоателье, туда ещё на выпускной все ходили.

— Знаю.

— Ну вот над ним второй этаж.

— «Добрый Хвост»? Мы там прививки делали.

— Прививки ты делал. Прививки, Кирилл, все делают.

Мимо проехал мусоровоз и встал у второго подъезда, и Валера дождался, пока тот загремит контейнером.

— У свояка боксёр был, — сказал он. — Здоровый, как холодильник, и жрал соответственно, они на него больше тратили, чем на ребёнка, я тебе говорю.