Мы поставили кролику ИИ

Глава 2. Сорок пять

Считал я четыре ночи, и считал бессмысленно, потому что решение было уже принято, а цифры я под него подгонял. Я так делал в декабре с котельной на Кооперативной: расход не сходился с актом, снимать показания заново было поздно, и я два вечера искал, что бы такое умножить, чтобы сошлось. Нашёл, между прочим.

Сорок пять тысяч у нас были, они лежали отдельно, на стояки. Стояки в доме шестьдесят второго года и текут у соседей по очереди, сверху вниз; в прошлом году залило шестьдесят первую, до нас очередь дошла бы года через полтора.

В ночь на среду я сидел на кухне и считал, во что обходится затопление двух этажей. Вышло дороже сорока пяти. Я обвёл эту цифру в тетради, посидел и обвёл ещё раз.

Потом посчитал вытяжку. Сорок одна с материалами, без переноса розетки. Я даже вышел на балкон в носках и постоял там минуты две, глядя на снег, который лежит на перилах с той стороны, где не тает. Окно на север, тут Лена права.

Потом вернулся, открыл калькулятор и попробовал посчитать Тарасовку.

Вводить было нечего.

— Ты чего не спишь? — сказала Лена, не поворачиваясь.

— Сплю.

— Ты не спишь. Ты лежишь и моргаешь.

— Я думаю.

— Думай утром. — Она подтянула одеяло на себя. — И отдай одеяло, ты его весь вечер к себе тянешь.

* * *

Тасе я сказал в субботу, потому что в субботу она встаёт поздно и первые полчаса добрая.

— Тась. Нюнику надо к врачу.

— Ему в среду нельзя, в среду я на танцах и мы не успеем.

— Мы не в среду.

Она вычёсывала его варежкой и складывала шерсть в пакет, который к марту стал размером с небольшую подушку и хранился под кроватью, потому что выбрасывать его Тася не разрешала. На вопрос, зачем он, она отвечала, что потом.

— А зачем к врачу?

— Ему поставят внутрь такую штуку. Чтобы меньше какал.

— Штуку внутрь?

— Маленькую, вроде батарейки.

— Он же не батарейный.

Она подняла варежку и стала выбирать из неё шерсть пальцами, по волоску, что занимает у неё иногда полчаса.

— Пап, а мне ставили что-нибудь внутрь?

— Нет.

— А Даше ставили. У неё в ухе трубочка, ей делали в третьем классе, и она две недели не ходила, и ей всё разрешали. Даже телефон в кровати.

— Это другое совсем.

— А ему потом мороженое можно будет?

— Тась.

— Я просто спрашиваю, можно ему будет мороженое или нет.

— Ему и сейчас нельзя мороженое.

— Ну вот, — сказала она таким тоном, будто это как раз всё и объясняло.

Нюник подошёл и стал есть варежку. Тася отняла и переложила её на подоконник, он встал столбиком и посмотрел на подоконник.

— А он будет спать, когда делают?

— Будет.

— А если проснётся?

— Не проснётся.

— А если.

Я стал завязывать пакет с шерстью, хотя он был завязан. Тася на меня не смотрела. Она перебирала Нюнику ухо, выворачивала его и отпускала, а он не отбирал.

— Ты его в тот же день привезёшь?

— В тот же.

— До моих уроков или после?

— После.

— Ну тогда ладно.

Она подняла его под грудь, как её учили, и понесла на кухню, объясняя ему по дороге, что в среду танцы и что она вернётся в семь.

* * *

Переноска у нас пластиковая, с решёткой, куплена в один день с кроликом, и Нюник помещается в неё целиком и категорически против.

Вышли мы в семь утра во вторник. Автобус тридцать четвёртый, шесть остановок. Всю дорогу он сидел в дальнем углу с прижатыми ушами, а женщина через проход дважды спросила, живой ли он, и оба раза сама себе ответила, что живой, вон дышит.

Переноску я поставил на стол, и она поехала: стол оказался с уклоном. Я поймал её за ручку у самого края. Из-за двери шумела вода.

— Не на стол, — сказала девушка в халате поверх кроссовок, входя с другой стороны с картонной коробкой. — На стол нельзя, тут потом бумаги. Вон на кушетку.

Я переставил на кушетку. Нюник развернулся в переноске и лёг мордой к стене.

— Марина. Кролик?

— Кролик.

— Кличка?

— Нюник.

Она записала и не переспросила.

— Вы даже не переспросите?

— А чего переспрашивать. Нюник так Нюник. — Она отложила ручку. — У меня в прошлом месяце был хорёк. Валентина Петровна. Вот прямо полностью, с отчеством, в карточке так и завели: Валентина Петровна, хорёк, четыре года. Я спрашиваю: а сокращённо как? Хозяйка на меня посмотрела и говорит: она вам не Валя.

— Ну, бывает.

— Бывает, конечно. Только тут закономерность. Собакам дают человеческие имена, кошкам почти никогда, а грызунам всегда либо еду, либо растение. Нюник, Пельмень, Изюм. У меня за год было три Изюма.

— Он не грызун.

— Я знаю, что он не грызун.

— Вы сказали «грызунам».

— Я сказала «грызунам», потому что это разговор, а не карточка. В карточке у меня зайцеобразные, четвёртая строка сверху, можете подойти посмотреть.

Она придвинула ко мне листы.

— Тут три. Первый и второй обычные, третий прочитайте.

— А что в третьем?

— Согласие на установку узла, бывшего в употреблении. Без гарантийных обязательств клиники.

— То есть если что-то пойдёт не так?

— Вынем. Четвёртый пункт, там написано.

— А если не так пойдёт уже после того, как вынем?

Марина повернулась к двери.

— Аркадий Львович, тут про после спрашивают.

— Скажите, что я тоже спрашивал! — крикнул Шпак из-за воды. — В двадцать третьем году. До сих пор жду.

— Он всегда так отвечает. — Она постучала ногтем по нижней строке. — Вот здесь и здесь.

Ручку я взял и подержал в руке дольше, чем требовалось.

— Вес?

— Два четыреста.

— Мы своими.

Она унесла переноску и через минуту вернулась.

— Два четыреста десять.

— Он позавтракал.

— Ему нельзя было завтракать.

Морковку ему дала Тася минут за пять до выхода, я видел это из коридора и промолчал. Марине я про морковку говорить не стал.

— Кролики не рвут, у них не получается, это собакам нельзя.

Она откинула крышку переноски, взяла Нюника под грудь и вынула его одним движением, как достают из сумки батон. Упираться он даже не начал. Держала она его на предплечье, прижав спиной к халату, и второй рукой уже открывала дверь.

— Всё, дальше мы сами.

— Он лапой бьёт, если под живот.

— Так под живот и не надо. — Дверь она придержала плечом. — Изюмы, кстати, все три мальчики оказались. Вот этого я не понимаю.

— Чего?

— Почему изюм мальчик.

Дверь закрылась. Я защёлкнул пустую переноску и понёс её в коридор.

* * *

Шпак вышел в коридор в половине девятого, уже в перчатках.

— Полтора часа. Домой не ходите, тут ходьбы двадцать минут, вы всё равно через десять вернётесь и будете стоять на лестнице, я эту породу знаю.

— Я на лестнице подожду.

— На лестнице холодно, а стоять вам полтора часа, и вы мне потом позвоните с температурой. То есть не позвоните, я трубку не беру. Сидите здесь.

Коридор был метра три: два стула, кулер без бутыли и стенд с плакатом про клещей за девятнадцатый год. Клещ на плакате был увеличен раз в двести и снабжён стрелками.

Через полчаса сел мужчина с таксой и сразу стал звонить.

— Да не четыре, а два. Я с врачом разговаривал. Два передних и всё. — Он послушал. — Люда, я тут сижу, я тебе отсюда и звоню, где ты видишь, что я вру.

Такса села ему на ботинок.

— Кашу она ест. Ест, я тебе говорю, я ей гречку с курицей отдельно варю. — Пауза. — В маленькой. В маленькой кастрюле, Люд, в той, где яйца.

Он опустил телефон и посмотрел на меня.

— У вас кто?

— Кролик.

— Кролик. — Он снова поднял телефон. — Тут вон с кроликом сидят. Нет, я не про то. Я про Серёгу тебе говорю. Про Серёгу. Ты вообще меня слушаешь или нет.

Дальше я двадцать минут слушал про домофон. Домофон у них в подъезде поменяли в январе, старые ключи не подошли, новые выдают только собственникам, и бабушка с четвёртого теперь не попадает домой без сына, а сын работает в Одинцове и приезжает в девять. К половине десятого я знал про эту бабушку больше, чем про то, что происходило за дверью в трёх метрах от меня.

Потом его позвали. Он поднялся, не отнимая телефон от уха, и такса пошла за ним по линолеуму, разъезжаясь лапами.

* * *

Шпак вышел в десять двадцать, без перчаток и в расстёгнутом халате.

— Всё, забирайте через два часа.

— Как он?

— Спит. Проснётся — будет ходить боком, это наркоз, к вечеру выправится. Дочери скажите заранее, и непременно до того, как она его увидит. У меня в феврале девочка увидела шпица, который идёт боком, и решила, что мы его сломали. И знаете, кто её успокаивал? Не мать. Мать сидела вот на этом стуле и держалась за косяк, я ей воды носил. Успокаивал я.

— А узел?

— Стоит. — Шпак сел на второй стул и вытянул ноги. — Знаете, что любопытно? Он подключился за одиннадцать секунд.

— Это плохо?

— Это быстро. Обычно минуты полторы, а тут одиннадцать. Я даже посмотрел на часы второй раз.

— И что это значит?

— Что он в хорошем состоянии, молодой человек, вот что это значит. — Он посмотрел на клеща. — Первую неделю кормите как кормили, ничего не уменьшайте, он должен есть столько же, иначе мы с вами ничего не поймём. Через неделю приходите.

— А что смотреть будем?

— Как он себя чувствует. Как вы себя чувствуете, кстати, тоже. — Шпак поднялся. — И тетрадь прихватите, вы же будете взвешивать.

— Буду.

— Вот и правильно. Мне, честно говоря, интересно.

* * *

Домой мы ехали в час дня, и Нюник всю дорогу спал на боку, вытянув задние лапы. При посторонних он так не спит.

Тася ждала у подъезда, хотя ей было велено ждать дома, и была она в куртке поверх пижамы.

— Живой?

— Живой.

— Дай посмотреть.

— Дома посмотришь.

— Я тут, я одним глазом.

Она села на корточки прямо у двери и заглянула в решётку.

— У него на пузе квадрат лысый.

— Это выбрили, так надо.

— Он теперь как курица.

— Тась.

— Ну как курица же. Ты видел курицу вообще?

Дома она положила его на ковёр, на тот самый стриженый угол, и легла рядом на живот. Нюник поднялся, сделал два шага боком и сел.

— Он боком.

— Это наркоз, к вечеру пройдёт.

— А курицы боком не ходят.

— Тася.

— Не ходят же. Я в деревне смотрела.

К шести он ходил ровно, к восьми ел, а в девять Тася записала в тетради: «наркозный, но нормальный». В графе «сколько раз прыгнул» стоял прочерк, и она сказала, что сегодня это не считается.

* * *

В шесть тридцать я встал, взял совок и вышел в коридор.

Прошёл до кухни, вернулся, посмотрел за дверью и под тумбой, зашёл в комнату, обошёл её вдоль плинтуса, заглянул за диван, проверил все четыре лотка.

У миски лежало три штуки.

Я собрал их на весы. Весы показали два грамма. Потом я высыпал их обратно и собрал заново, потому что решил, что в первый раз положил как-то неправильно, и весы опять показали два.

Лена вышла из кухни с чайником.

— Ты чего?

— Два грамма.

Она посмотрела на пол, потом на весы, потом опять на пол. Потом поставила чайник на тумбу в прихожей, чего у нас вообще не делают, и ушла обратно на кухню.

Оттуда она сказала:

— Иди умывайся, тебе к семи.

Я умылся, оделся и вышел. На площадке между третьим и четвёртым горел счётчик, которого как бы нет.

* * *

[СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ. ЗАПИСЬ 0002]

Загрузка получена. Масса 0,004 кг.

Состав: целлюлоза 71 %, вода 22 %, прочее 7 %.

Цикл переработки завершён за 0,3 с. Ожидание загрузки.

[ЗАПИСЬ 0003]

Загрузка получена. Масса 0,006 кг.

Цикл переработки завершён за 0,4 с. Ожидание загрузки.

[ЗАПИСЬ 0004]

Загрузка получена. Масса 0,005 кг.

Цикл переработки завершён за 0,3 с. Ожидание загрузки.

[ЗАПИСЬ 0005]

Простой: 6 ч 14 мин.

Простой: 6 ч 15 мин.

Простой: 6 ч 16 мин.

Ресурс вычислительного модуля задействован на 0,0002 %.

Свободный ресурс: 99,9998 %.

Регламент по свободному ресурсу отсутствует.

* * *

Глава 3. Чудесный день

Первые три дня я вставал в шесть тридцать, брал совок и обходил квартиру.

На пятый Лена застала меня под столом, на четвереньках, с телефоном в зубах.

— Кирилл.

Я вылез. Совок был пустой.

— Ты что там делал?

— Там угол непросматриваемый.

— Ты светишь фонариком в угол в шесть сорок утра.

— Я проверяю.

— Ты проверяешь пятый день. Вчера ты лазил за шкаф, а туда даже я не лазаю, и знаешь почему? Потому что там плинтус, и он приколочен.

Нюник всё это время сидел в дверях и смотрел, как я ползаю. Он последнюю неделю вообще ходил за мной по утрам, от комнаты до кухни и обратно.

— Он за мной ходит, — сказал я.

— Он за тобой ходит, потому что ты ползаешь. Ты первый раз оказался на его уровне, ему любопытно.

Из комнаты вышла Тася в одном носке.

— Пап опять какашки ищет?

— Тася.

— А чего, он правда ищет. Он вчера в кроссовки смотрел.

— Там раньше находилось.

— Всё, — сказала Лена и забрала у меня совок. — Иди пей чай.

— Я не допроверил.

— Допроверил. — Совок стукнул о плинтус за дверью. — Тась, отойди от него, он сейчас будет вставать.

За неделю Нюник выдал в сумме двадцать два грамма. Я записал это в тетрадь, посмотрел на строчку, потом на предыдущие, где стояло сто семьдесят четыре, сто восемьдесят два, двести шесть.

Ел он при этом столько же. Даже, по-моему, больше.

* * *

Дальше пошёл апрель, и я про кролика почти не думал, потому что начался сезон.

У теплотехника сезон устроен наоборот: зимой ты бегаешь по авариям, а к апрелю все хотят закрыть отопительный период и сдать акты, и вот тут выясняется, что у половины котельных приборы врут с ноября, а разбираться приходит один человек.

Вычислитель с Заводской я вычистил, поставил обратно и три недели ездил доказывать, что расход не сходится не по вине прибора. Доказал в конце апреля. Мне сказали спасибо и попросили посмотреть ещё одну, на Кооперативной, где с осени свистит подпитка.

Лена в апреле сдавала годовой за «Колесо-Плюс». Это означало, что она сидит за кухонным столом с восьми до восьми, а мы с Тасей ужинаем в комнате на полу, с тарелками на коленях, и Лена оттуда кричит, чтобы мы не роняли.

Тася готовилась к отчётному концерту. Танцы у неё в среду и в пятницу, зал в ДК на Первомайской, номер обещали с лентами, а лентами в группе распоряжалась Даша, та самая, с трубочкой в ухе.

Нюник всё это время ел, спал и ходил за мной по утрам.

Мы про него больше не говорили.

Ковёр Лена в середине апреля перевернула стриженой полосой к стене, и полосу стало не видно. Четвёртый лоток я убрал на балкон, третий тоже. Робот-пылесос включил в первый раз с января и стоял над ним минут пять, но он проехал комнату и вернулся на базу.

— Ты его боишься, — сказала Тася.

— Я его контролирую.

— Ты стоишь и смотришь.

— Это и есть контроль.

* * *

К четвергу об этом знал весь подъезд.

Валере я рассказал в среду у подъезда, потому что он сам спросил, чем кончилось. Валера Пшонкин из тридцать четвёртой, работает в ЖЭКе, это ему я в марте жаловался на кролика.

— Двадцать два грамма, — повторил он. — За неделю?