- -
- 100%
- +
А ещё есть вопрос, который не даёт мне покоя, как камешек в ботинке.
Если он пришёл меня убить, почему он сидит под замком?
* * *
В обед я не иду в столовую. Я закрываюсь в сестринской, сажусь за компьютер и открываю электронную карту пациента из палаты 312.
Это не нарушение. Ну, почти не нарушение. Я медсестра его отделения и имею полное право знать, кого лечу. Просто обычно я не читаю карты с таким сердцебиением, будто вскрываю чужой сейф.
«Моррис, Кейн. 35 лет. Постоянного адреса нет. Родственников нет. Место работы не указано».
Негусто. Я листаю дальше.
«Документы, удостоверяющие личность, выданы 26 месяцев назад».
Я перечитываю эту строчку три раза.
Двадцать шесть месяцев назад. Два года и два месяца. Почти тогда же, когда появились документы на имя Норы Эванс. Как будто мы с ним родились в один сезон, как котята из одного помёта. Только я знаю, откуда взялась я. А откуда взялся он?
Дальше идёт описание происшествия, сухим полицейским языком, который я за два года научилась читать между строк.
«Подозреваемый напал на мистера Дэниела Рурка, 44 года, гражданина Великобритании, находившегося в Сиэтле в качестве туриста. Нанёс потерпевшему закрытый перелом правой руки в трёх местах. Сопротивления при задержании не оказывал. Мотив нападения не установлен. Ранее с потерпевшим знаком не был (со слов потерпевшего)».
Гражданин Великобритании.
Гостья, которая до этого сидела в углу тихо, как кошка, поднимает голову.
Дэниел Рурк. Я перебираю это имя в памяти. Ничего. Я никогда его не слышала. Но Великобритания — это не только Лондон. Это ещё и Шотландия. Это старое каменное поместье среди холмов, запах дыма и лекарств, и люди, которые два года назад очень хотели найти одну сбежавшую медсестру.
Я читаю дальше.
«Место происшествия: пересечение Бельмонт-авеню и Олив-стрит».
Мой дом стоит на Бельмонт-авеню. Номер 1412. От перекрёстка с Олив-стрит до моего подъезда сорок шагов. Я знаю точно, потому что считала. Я вообще всё считаю, когда нервничаю: шаги, ступеньки, вдохи на четыре.
Значит, так. Какой-то британский «турист» стоял в сорока шагах от моей двери. И на него напал человек, который знает моё настоящее имя.
Гостья встаёт и потягивается. Я чувствую, как у меня холодеют кончики пальцев.
Я пытаюсь сложить это в картинку, и картинка не складывается. Если Рурк работал на Кроуфордов и пришёл за мной, то кто тогда Кейн? Тот, кто его остановил? Или тот, кто просто убрал конкурента, чтобы добраться до меня первым? Два хищника у одной норы. Один лежит в больнице со сломанной рукой. Второй лежит в моей больнице, в двадцати метрах от моего поста, и говорит мне «дыши».
Я не знаю, что хуже.
* * *
Последняя страница карты — заключение судебно-психиатрической экспертизы. Подпись доктора Патриции Нолан. Я её знаю: немолодая, строгая, в очках на цепочке, одна из немногих, кого у нас по-настоящему уважают. Доктор Нолан не ошибается. По крайней мере, так у нас принято считать.
«За шесть недель обследования пациент на контакт практически не шёл. Вопросы игнорировал. Эмоциональные реакции уплощены. Критика к своему состоянию отсутствует. За весь период наблюдения пациент произнёс одну осмысленную фразу, которую повторял на каждой беседе».
Ниже стоит сама фраза, в кавычках, как цитата:
«Мне нужно в Сент-Джуд».
Я откидываюсь на спинку стула.
Доктор Нолан приняла это за бред. Навязчивую идею. Я бы на её месте, наверное, тоже приняла. Человек не знает, какой сегодня день, не отвечает на вопросы, но упорно повторяет название психиатрической больницы. Классика. Можно вставлять в учебник.
Только я знаю то, чего не знает доктор Нолан.
Это не бред. Это план.
Он хотел попасть сюда. Сломал человеку руку у моего дома, шесть недель молчал на допросах и тестах, повторял одну и ту же фразу, пока суд не отправил его именно туда, куда ему было нужно. В здание, где я провожу по двенадцать часов в день.
Ко мне.
Я закрываю карту. Руки у меня почти не дрожат. Почти.
* * *
После смены я иду домой пешком, как всегда. Сорок минут вниз с холма, мимо кофеен, мимо прачечной, мимо витрины с манекенами, которые уже третий месяц стоят в одних и тех же летних платьях, хотя на улице октябрь и дождь.
Сегодня я иду быстрее обычного. И впервые за много месяцев ловлю себя на том, что смотрю в отражения в витринах. Кто идёт за мной? Кто стоит на другой стороне улицы? Кто сидит в машине с выключенными фарами?
Никого. Мокрые люди с мокрыми зонтами спешат по своим мокрым делам.
Смешно. Два года я не оборачивалась. А теперь, когда человек из той ночи сидит под замком за три километра отсюда, мне хочется оборачиваться на каждом шагу.
На перекрёстке Бельмонт и Олив я останавливаюсь.
Обычный перекрёсток. Светофор, почтовый ящик, бордюр, мокрый асфальт. Никаких следов. Полтора месяца назад здесь человеку сломали руку в трёх местах, а город уже всё смыл, как смывает всё остальное.
Вот на этом бордюре он сидел и ждал полицию.
Я смотрю туда, куда он должен был смотреть, сидя здесь. И понимаю, что с этого места лучше всего видно одно окно.
Моё. Второй этаж, третье слева. Окно спальни, в котором по ночам горит ночник.
* * *
Грей встречает меня в прихожей. Моя немецкая овчарка, сорок два килограмма спокойствия, машет хвостом и тычется носом мне в ладонь: всё в порядке, ты дома, я здесь.
Я закрываю дверь на оба замка и цепочку. Проверяю окна. Проверяю шкаф в прихожей: тревожный рюкзак стоит на месте, за зимней курткой.
Я долго стою и смотрю на него.
Потом закрываю шкаф.
Я не побегу. Не сегодня. Потому что впервые за два года я точно знаю, где находится человек из той ночи. Он в палате 312, за дверью, которая запирается снаружи. И я хочу знать, зачем он пришёл, прежде чем решать, куда бежать.
А ещё потому, что где-то глубоко внутри, там, куда даже Гостья не заглядывает, сидит маленькая, очень глупая мысль.
Два года назад у него был пистолет у моей спины. И он сказал «беги».
Люди, которые приходят убивать, так не делают.
Я ложусь в кровать и включаю ночник. Грей укладывается на полу, как всегда, мордой к двери. Я смотрю в потолок и слушаю дождь.
Кто ты такой, Кейн Моррис?
И почему мне кажется, что ответ мне не понравится?
Глава 4. Нора
Утром Гостья не приходит.
Я просыпаюсь в 4:52, как всегда, лежу и жду её, как ждут автобус, который ходит строго по расписанию. Сердце, ком в горле, мокрые ладони. Ничего. Тишина. Только дождь по подоконнику и тяжёлое сонное дыхание Грея на полу.
Это настораживает больше, чем если бы она пришла. Знаете это чувство, когда долго болит зуб, а потом вдруг перестаёт? Первые пять минут счастье. А на шестой начинаешь думать: а почему, собственно, перестал?
* * *
В больнице я весь день обхожу палату 312 стороной, как обходят лужу, в которую однажды уже наступили. Лекарства туда носит Маркус, наш старший санитар. Я меряю давление, раздаю таблетки, пою с миссис Олсен её псалмы, слушаю, как мистер Чен докладывает, что плиток в коридоре по-прежнему четыреста двенадцать. Обычный день. Почти.
После обеда Маркус находит меня у процедурного кабинета. У него странное лицо: он пытается выглядеть беззаботным, а получается как у ребёнка, который разбил вазу и спрятал осколки под ковёр.
— Нора. Тут такое дело. — Он чешет бороду. — Триста двенадцатый заговорил.
У меня внутри всё сжимается, но я только поднимаю брови.
— Надо же. И что сказал?
— Попросил тебе передать. Одну фразу. — Маркус мнётся. — Я сначала не хотел, мало ли что у человека в голове. Но он так смотрел… Короче. Он сказал: «Передай ей: пусть сменит замки».
Коридор вокруг меня на секунду становится очень тихим.
— И всё?
— И всё. Потом отвернулся к окну и больше ни слова. — Маркус смотрит на меня внимательно, по-отечески. — Нора, он тебе угрожает? Если что, скажи, я поговорю с доктором Нолан, его переведут на другой этаж.
— Нет, — говорю я слишком быстро. Потом спокойнее: — Нет, что ты. Это просто бред. Он меня с кем-то путает, я же говорила.
Маркус кивает, но не верит. Я вижу, что не верит. Хорошие люди плохо умеют притворяться, что верят.
Весь остаток смены я думаю об одном.
Пусть сменит замки.
Это угроза? Как в кино: «я знаю, где ты живёшь». Или предупреждение? Как если бы кто-то крикнул тебе с другой стороны улицы: «Осторожно, у тебя открыта сумка».
Человек, который сидит под замком, советует мне сменить мои замки. Если бы я прочитала это в книге, я бы посмеялась.
Я не смеюсь.
* * *
Домой я иду в сумерках. Дождь стих, и город пахнет мокрым асфальтом и жареными каштанами из тележки на углу. На перекрёстке Бельмонт и Олив я не останавливаюсь и не смотрю на бордюр. Хватит с меня вчерашнего.
Поднимаюсь на второй этаж. Достаю ключи.
Оба замка заперты. Цепочку я, конечно, снаружи не накидываю. Всё как утром.
Я открываю дверь.
Грей не встречает меня в прихожей.
Полтора года, каждый вечер, он сидит у двери. Я слышу, как стучит по полу его хвост, ещё пока вожусь с ключами. Это наш ритуал, наше «привет, ты дома». А сегодня в прихожей пусто.
— Грей?
Тишина.
Я включаю свет. Бросаю сумку на пол. Прохожу в комнату, и сердце стучит так громко, что я почти не слышу собственных шагов.
Он лежит на своей подстилке у дивана. Моя немецкая овчарка, сорок два килограмма силы. Лежит на боку, как тряпичный, и дышит. Медленно, глубоко, тяжело.
Я падаю на колени рядом.
— Эй. Эй, мальчик. Посмотри на меня.
Он открывает глаза. Узнаёт меня: хвост дёргается раз, другой, вяло, как будто через силу. Пытается поднять голову и роняет её обратно.
Я медсестра. Когда страшно, у меня включается работа, как автопилот у самолёта. Я поднимаю ему веко: зрачки расширены. Считаю пульс на бедре: медленный, но ровный. Слизистые розовые, дыхание спокойное. Не судороги, не отравление крысиным ядом, не удар. Он просто спит. Слишком крепко, слишком глубоко, как спят люди после наркоза.
Как спят после снотворного.
Я сижу на полу, глажу его по голове и чувствую, как по позвоночнику медленно ползёт холод.
Грей никогда не ест из чужих рук. Никогда. Его так учили, ещё до меня. Он не возьмёт кусок колбасы даже у Маркуса, который однажды заходил ко мне занести забытые ключи. Он возьмёт еду только от меня.
Или от того, кто учил его до меня.
Но об этом я пока не думаю. Об этом я подумаю потом.
* * *
Я звоню в круглосуточную ветеринарку. Дежурный врач выслушивает меня, задаёт вопросы и говорит то, что я и так знаю: раз дыхание и пульс в норме, скорее всего, он что-то съел на прогулке, пусть проспится, а утром привозите на осмотр.
На прогулке. Сегодня утром его выгуливала я. Двадцать минут, на коротком поводке, вокруг квартала. Он ничего не подбирал. Я бы заметила.
Я вешаю трубку и начинаю медленно обходить квартиру.
Знаете, как это бывает, когда кажется, что что-то не так, но непонятно что? Как на картинке «найди десять отличий»: смотришь, смотришь, а глаз цепляется, но никак не может ухватить.
Кружка на кухне. Я пью утром кофе из синей кружки с отбитой ручкой. Всегда ставлю её в раковину ручкой вправо. Всегда. Это одна из тех дурацких мелочей, которые держат меня в равновесии, как перила на лестнице.
Сейчас кружка стоит ручкой влево.
Я смотрю на неё долго. Может быть, я сама так поставила? Торопилась, не выспалась, думала о палате 312. Может быть. Люди ставят кружки как попало, это нормально.
Только я не ставлю кружки как попало.
Ящик комода в спальне закрыт неплотно. Щель в палец. Я всегда задвигаю его до конца, потому что он скрипит, и этот скрип сводит меня с ума.
Книга на тумбочке лежит обложкой вверх. Я оставляла её раскрытой.
Каждая мелочь по отдельности — ничто. Я бы посмеялась над любой пациенткой, которая пришла бы ко мне с таким списком: «Доктор, у меня кружка повёрнута не в ту сторону». Я знаю, как это называется. Я видела это десятки раз. Тревожная пациентка ищет подтверждения своему страху и находит его везде. Мозг — очень услужливая штука: попроси его найти опасность, и он найдёт, даже в кружке.
А может быть, я просто схожу с ума. Работаю в психиатрической больнице, живу с паническим расстройством, и вот оно, пожалуйста: очередь дошла и до меня.
Я иду в прихожую и открываю шкаф.
Тревожный рюкзак стоит за зимней курткой. На месте. Я расстёгиваю его: паспорт, деньги, корм, поводок. Всё здесь, всё пересчитано до доллара.
Я уже почти выдыхаю, когда замечаю молнию.
Я всегда застёгиваю рюкзак до упора, до самого конца, и заправляю язычок молнии под клапан. Всегда. Чтобы ничего не выпало, если придётся бежать.
Язычок висит снаружи.
Кто-то открывал мой рюкзак. Кто-то искал в нём что-то. И это что-то было не деньги и не паспорт, потому что деньги и паспорт на месте.
Они искали то, что я унесла той ночью.
* * *
Я не держу это дома. Я не такая дура. Но я всё равно бросаюсь проверять, сама не знаю зачем. Руки делают это раньше, чем голова успевает возразить.
Старая батарея под окном в гостиной, чугунная, под деревянным декоративным коробом. Если снять короб, между батареей и стеной есть узкая щель. Там лежит конверт с фотографией. Одной-единственной. Всё остальное далеко отсюда, но эту я держу рядом, чтобы помнить, зачем всё это было.
Конверт на месте. Пыль на коробе не тронута. Сюда они не добрались.
Я сажусь на пол рядом с Греем, прижимаюсь спиной к дивану и обхватываю колени руками.
Вот теперь Гостья приходит. Она не стучит и не выбивает дверь. Она просто садится рядом со мной на пол, как старая подруга, и кладёт холодную ладонь мне на грудь.
Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на шесть.
«Передай ей: пусть сменит замки».
Он знал. Он сидел в палате 312, за запертой дверью, и знал, что сегодня кто-то придёт в мой дом. Значит, либо он и есть тот, кто послал сюда человека. Либо он знает того, кто пришёл.
Я не знаю, какой вариант хуже. Кажется, я говорю это уже второй день подряд.
* * *
Ближе к полуночи я иду в спальню. Грей так и спит на подстилке в гостиной, и я не решаюсь его переносить. Я проверяю замки: оба, и цепочку. Проверяю окна. Закрываю дверь спальни и придвигаю к ней комод, тот самый, со скрипучим ящиком. Он скрипит на весь дом, пока я его двигаю, и впервые за два года этот скрип меня радует: по крайней мере, я услышу.
Я ложусь в кровать и протягиваю руку к ночнику.
Щелчок.
Ничего.
Я щёлкаю ещё раз. И ещё. Темнота.
Я встаю, включаю верхний свет и снимаю с ночника абажур.
Лампочка на месте. Целая, не перегоревшая. Просто кто-то аккуратно выкрутил её на пол-оборота. Ровно настолько, чтобы она не горела.
Я стою посреди спальни, с абажуром в руках, под беспощадным белым светом люстры, и чувствую, как немеют губы.
Про ночник не знает никто. Ни Маркус, ни доктор Нолан, ни один человек в этом городе. Я никому никогда не говорила, что боюсь темноты. Это слишком стыдно: взрослая женщина, медсестра психиатрической больницы, которая не может уснуть без света, как пятилетний ребёнок.
Кто-то знал.
Кто-то стоял здесь, в моей спальне, у моей кровати, и выкрутил лампочку. Не чтобы украсть. Не чтобы навредить. А чтобы я поняла.
Мы знаем, чего ты боишься.
Я закручиваю лампочку обратно. Включаю ночник. Выключаю люстру. Ложусь, накрываюсь одеялом до подбородка и смотрю на мягкий жёлтый круг света на потолке, пока за окном не начинает сереть.
Утром я вызываю мастера и меняю замки.
Глава 5. Нора
Выходные я провожу как человек, которому объявили осаду.
В субботу утром мастер меняет оба замка. Он молодой, в наушниках, жуёт жвачку и всё время рассказывает про свою девушку, которая хочет завести кота, а он хочет собаку. Я киваю, говорю «ага» и «как интересно», а сама смотрю, как он возится с дверью, и думаю: сколько времени понадобилось бы тому, кто был здесь в пятницу, чтобы открыть уже эти, новые замки? Час? Минута?
Потом я везу Грея к ветеринару. Моя овчарка уже почти пришла в себя: лапы ещё заплетаются, но хвост работает исправно, а на медсестру в регистратуре он смотрит с прежним достоинством, как пожилой лорд на нерасторопного дворецкого. Врач осматривает его, берёт кровь и говорит, что пёс, видимо, съел что-то с успокоительным. Может быть, чьи-то таблетки, выброшенные в мусор. Так бывает, говорит он, собаки жуют всякую гадость.
Я не спорю. Я плачу по счёту и увожу Грея домой.
В воскресенье я не выхожу из квартиры совсем. Смотрю сериал, не понимая ни одного слова. Дважды проверяю конверт за коробом батареи. Пять раз проверяю замки. Спасибо, Гостья, что не приходишь, у меня и без тебя всё отлично.
Ночник горит обе ночи. Лампочку я закрутила так туго, что теперь, наверное, придётся менять её вместе с ночником.
* * *
В понедельник в Сент-Джуд пахнет свежим кофе. Настоящим, а не той горькой жижей из автомата в холле, которую мы пьём годами, как пьют лекарство.
— Новый заведующий принёс, — шепчет мне Лиззи в раздевалке, та самая Лиззи, у которой не бывает мурашек. Глаза у неё блестят. — Две огромные коробки из кофейни на Пайк-стрит. На всё отделение. Нора, он всех запомнил по именам. Всех! Меня, Маркуса, даже новенькую из хозчасти, которую никто не помнит.
— Может, у него шпаргалка в кармане, — говорю я.
— Вот увидишь, — загадочно отвечает Лиззи.
Утренняя планёрка проходит в ординаторской. Нас человек пятнадцать: врачи, медсёстры, санитары, все с бумажными стаканчиками. Доктор Нолан, наш главный психиатр, строгая, в очках на цепочке, стоит у окна.
— Коллеги, — говорит она. — Позвольте представить: доктор Джулиан Хейл. С сегодняшнего дня он заведует нашим отделением.
И он входит.
Не знаю, чего я ждала. Наверное, после слов Лиззи чего-то вроде врача из сериала: идеальная улыбка, зубы, как реклама пасты, замедленная съёмка. А входит обыкновенный человек. Высокий, лет сорока, в сером свитере с закатанными рукавами. Тёмные волосы с проседью на висках, небритость, какая бывает у людей, которые встали в пять утра и не успели. Очки в тонкой оправе. Лицо не красивое, а скорее хорошее. Уставшее и тёплое.
Он не проходит в центр комнаты, а садится на край стола, как будто пришёл не командовать, а поболтать.
— Привет всем, — говорит он. — Я Джулиан. Можно просто Джулиан, если доктор Нолан не будет возражать.
— Буду, — сухо говорит доктор Нолан.
Все смеются. И он смеётся вместе со всеми, легко, без обиды.
— Тогда доктор Хейл. Но только при ней. — Он подмигивает залу, и все смеются ещё раз.
Ну вот, думаю я. Ещё один обаятельный.
Я не люблю обаятельных. Обаяние — это инструмент, как скальпель или шприц. Очень полезный инструмент, если знаешь, как с ним обращаться. И очень опасный, если не знаешь, кто его держит.
Потом он говорит о работе, и я, к собственному удивлению, начинаю слушать. Он говорит не как начальник, а как человек, который правда здесь работает. О том, что пациентам нужно больше времени на улице, даже в дождь. О том, что медсёстры отделения выгорают, и это не слабость, а нагрузка, которую пора пересчитать. О том, что он хочет знать мнение каждого, потому что «лучше всех пациента знает не тот, кто его лечит, а тот, кто его кормит, моет и слушает ночью».
Лиззи смотрит на меня через стол с видом «я же говорила».
В конце он проходит по списку пациентов, коротко, по делу. Доходит до конца.
— И триста двенадцатый, — говорит он. — Кейн Моррис, принудительное лечение по решению суда. Доктор Нолан вела экспертизу, но теперь, если вы не возражаете, Патриция, я возьму его сам. Случай сложный, мне интересно.
Доктор Нолан кивает.
Я опускаю глаза в свой стаканчик и слежу, чтобы кофе в нём не дрожал.
* * *
Всё случается после обеда.
Я иду по коридору с подносом лекарств. Мистер Шоу из 310-й, тихий старик, который обычно целыми днями смотрит в стену, вдруг выскакивает из палаты у меня за спиной и кричит. Просто кричит, без слов, высоким, режущим звуком.
Такое бывает. Я видела это сто раз. Я знаю, что делать.
Но сегодня за моей спиной кто-то внезапно кричит, и мир рассыпается.
Поднос звякает. Стены коридора плывут. Гостья врывается так, будто ждала за углом все эти три спокойных дня и копила силы. Сердце бьётся в горле, воздух становится густым, как вата, и его невозможно втянуть. Я прислоняюсь к стене. Я знаю, как это выглядит со стороны: бледная медсестра с подносом, которая медленно сползает вниз. Я знаю и ничего не могу с этим сделать.
Вдох на четыре. Не выходит. Вдох на…
— Нора.
Голос спокойный, негромкий. Кто-то забирает у меня поднос. Кто-то стоит передо мной: серый свитер, закатанные рукава.
— Нора, посмотрите на меня. Не нужно дышать правильно. Не нужно ничего делать правильно. Просто скажите мне пять вещей, которые вы видите.
Я смотрю на него. Он сидит на корточках, чтобы быть ниже меня. Глаза за очками карие, внимательные.
— Пять вещей, — повторяет он мягко. — Любых.
— Ваши… очки, — выдавливаю я.
— Хорошо. Ещё.
— Огнетушитель. Дверь. Пятно на полу. Ваш… свитер.
— Отлично. Теперь четыре вещи, которые вы можете потрогать.
Стена под ладонью, холодная. Поднос, который он вернул мне в руки. Собственные колени. Ткань формы. Три звука: мистер Шоу, которого уже уводит в палату Маркус, гудит лампа, где-то капает кран.
Когда мы доходим до одного запаха (антисептик, конечно, в этом здании всегда антисептик), Гостья уже стоит в дверях, недовольная, с пальто в руках, собираясь уходить.
Я делаю вдох. Он проходит до самого дна лёгких.
— Вот так, — говорит доктор Хейл и поднимается. — С возвращением.
Мне стыдно так, что горят уши. Медсестра психиатрического отделения, у которой паническая атака на рабочем месте, на глазах у нового заведующего, в первый же его день. Великолепно, Нора. Прекрасное первое впечатление.
— Простите, — говорю я. — Это больше не повторится.
— Почему? — Он удивлённо поднимает брови.
— Что «почему»?
— Почему не повторится? Вы что, умеете это выключать? Научите, я опубликую статью и стану знаменитым.
Я смотрю на него и неожиданно для себя смеюсь. Коротко, нервно, но по-настоящему.
— Слушайте, — говорит он уже серьёзно. — Здесь нечего прощать. Это не проступок. Вы не уронили никого с лестницы, вы просто испугались. Люди пугаются. Даже люди в белых халатах, особенно они.
Он молчит секунду, потом добавляет:
— Я не могу быть вашим врачом, я ваш начальник, это было бы неправильно. Но если захотите просто поговорить, без записей, без карточки, я пью кофе на парковке в семь, после смены. Там никто не подслушает, кроме чаек.
Кроме чаек.
Я вздрагиваю, совсем чуть-чуть. Он не замечает. Или делает вид, что не замечает.
* * *
Я, конечно, не иду.
То есть я честно собираюсь не идти. Я переодеваюсь, беру сумку и выхожу через служебный выход на парковку, потому что это самый короткий путь домой. Просто самый короткий путь, ничего больше.
Он стоит у старой зелёной «Вольво» с двумя бумажными стаканчиками в руках. Протягивает один мне, как будто мы договаривались.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.