- -
- 100%
- +
Анжелика Берг
Не оборачивайся
Он уже здесь
Пролог
But that I am forbid
To tell the secrets of my prison-house,
I could a tale unfold whose lightest word
Would harrow up thy soul, freeze thy young blood.
Мне тайны заточения моего
Раскрыть запрещено — не то я мог бы
Поведать повесть, где любое слово
Тебе бы душу стужей обожгло.
Уильям Шекспир, «Гамлет»
Знаете, что я помню о той ночи лучше всего?
Не крик. Не кровь на полу. Не то, как я бежала по коридору в тапочках, которые скользили на каждом повороте, как в плохом фильме ужасов, где героиня обязательно падает.
Я помню запах. Дым и лекарства: горький, химический, въедливый. Потом я два года отмывала его в душе и не могла отмыть. Он сидел в волосах, в коже, где-то под рёбрами. Иногда он и сейчас возвращается, посреди супермаркета или в очереди за кофе, и я замираю с пакетом молока в руках, как идиотка, пока он не уходит.
Я бежала. В кулаке была флешка, я сжимала её так, что край впивался в ладонь. Позади старое каменное поместье Кроуфордов с узкими окнами. Снаружи оно похоже на открытку с шотландскими видами. Внутри — на тюрьму. Потому что это и была тюрьма. Очень дорогая, очень красивая тюрьма с персидскими коврами.
И тут шаги.
Не за спиной. Впереди.
Кто-то вышел из темноты между колоннами, и я остановилась так резко, что меня качнуло вперёд. Лица я не видела. Только силуэт: высокий, неподвижный, как будто он стоял там всю жизнь и просто ждал, когда я прибегу.
И пистолет в его руке.
Странно, что замечаешь в такие минуты. Я заметила, что пистолет не дрожит. Совсем. Ни на миллиметр. Как будто держать оружие для него то же самое, что держать чашку чая.
Он медленно обошёл меня. Я почувствовала его за спиной. А потом холод металла между лопатками, сквозь тонкую ткань формы.
Вот и всё, подумала я. Удивительно спокойно подумала. Вот так это и бывает.
Он наклонился к самому моему уху. Голос у него был низкий, тёплый. Почти ласковый. Так говорят с испуганной лошадью.
— Беги.
Я не двигалась. Я просто не могла.
— Беги, Эвелин. И не оборачивайся.
Давление металла исчезло.
И я побежала.
Я не обернулась. Ни тогда, ни потом. Два года я живу так, будто за спиной у меня стена. Потому что знаю одну простую вещь, точно так же, как знаю, что вода мокрая, а понедельник наступает всегда.
Если я обернусь, он будет там.
Часть первая
Голос
Глава 1. Нора
Если вам когда-нибудь казалось, что дождь идёт лично против вас, приезжайте в Сиэтл. Здесь это не кажется. Здесь это факт.
Я просыпаюсь в 4:52, за восемь минут до будильника. Как всегда. Будильник мне, честно говоря, не нужен. У меня есть кое-что понадёжнее.
У меня есть Гостья.
Она приходит без приглашения, обычно под утро, когда в доме темно и тихо. Садится на грудь, тяжёлая, как мокрое пальто. Сжимает горло. Стучит сердцем в ушах. Делает ладони влажными, а комнату слишком маленькой. Врачи называют её «паническое расстройство». Я называю её Гостьей, потому что так проще. С болезнью нужно бороться, а с гостьей можно просто пересидеть, пока ей не надоест.
Вы наверняка тоже её знаете. Ну, может быть, не так близко. Но то чувство, когда просыпаешься среди ночи и сердце колотится без всякой причины, а в голове крутится мысль, что что-то не так, что-то сейчас случится? Вот. Это она заглядывала к вам на минутку. Ко мне она заходит пожить.
На полу у кровати поднимает голову Грей.
Сорок два килограмма немецкой овчарки. Чёрная спина, серые бока, янтарные глаза, в которых больше здравого смысла, чем у половины моих знакомых. Он смотрит на меня так, как смотрит всегда, без жалости. Жалость я бы не вынесла. Он просто проверяет, на месте ли я.
— Я здесь, — говорю я вслух. Голос хриплый, как после крика, хотя я не кричала.
Грей встаёт, подходит и кладёт тяжёлую тёплую голову мне на колени. Я запускаю пальцы в густую шерсть у него на шее и считаю. Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на шесть.
Гостья недовольно ворчит. Поднимается. Уходит.
Не насовсем. Она никогда не уходит насовсем. Но сегодня она ушла, а мне больше и не нужно.
Два года назад я не могла спать одна в комнате. Не могла принять душ с закрытой дверью. Не могла стоять спиной к пустому коридору: сразу начинало колоть между лопатками, в одном и том же месте, будто туда кто-то приложил что-то холодное. Потом волонтёрка из приюта на окраине города подвела меня к вольеру, где сидел Грей, обученный, привитый, никому не нужный, и сказала: «Вам просто повезло».
Я тогда не верила в везение. Я и сейчас не очень верю. Но Грей остался, и Гостья стала приходить реже.
В 6:30 я выхожу из дома. Грей провожает меня до двери и садится в прихожей. Он будет ждать. Он всегда ждёт. Иногда мне кажется, что это самые долгие и самые честные отношения в моей жизни.
* * *
Психиатрическая больница Сент-Джуд стоит на холме над заливом. Красный кирпич, решётки на окнах третьего этажа и чудесный сад, в котором никто никогда не гуляет, потому что в нём всегда идёт дождь.
Я люблю эту работу. Когда я говорю это людям на вечеринках (на тех двух вечеринках в год, куда меня удаётся вытащить), они смотрят на меня так, будто я призналась, что люблю есть мыло. Но это правда. Здесь всё честно. Здесь никто не притворяется нормальным. Страх здесь называют страхом, бред — бредом, а слёзы не прячут в туалете офиса между совещаниями. Здесь я знаю, что делать.
И здесь, как ни странно, Гостья меня почти не навещает. Видимо, ей неловко: слишком много конкурентов.
Я надеваю форму, собираю волосы в хвост и прикалываю бейдж. «Нора Эванс, медсестра». Два года прошло, а я до сих пор каждое утро задерживаю на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно. Будто проверяю, не изменилось ли имя за ночь.
— Эванс! — Маркус, наш старший санитар, машет мне из сестринской. Он огромный, бородатый и добрый, как медведь из детской книжки, который ушёл из леса выучиться на санитара, чтобы порадовать маму. — Слышала новость? У нас на третьем подарочек.
— Опять кто-то съел пазл? — спрашиваю я.
— Лучше. Принудительное лечение, решение суда. — Маркус понижает голос, хотя в сестринской никого нет, только кофеварка. — Среди бела дня, на людной улице, подошёл к мужику и сломал ему руку. В трёх местах. А потом сел на бордюр и стал ждать полицию. Даже не пытался уйти.
— Психоз?
— Экспертиза сказала: невменяем. — Маркус пожимает плечами. — А по мне, он жутко спокойный. Вчера вечером его перевели к нам, и он всю ночь сидел на кровати и смотрел в стену. Не ел, не спал. Лиззи с ночной смены сказала, что у неё от его взгляда мурашки.
Лиззи работает здесь двенадцать лет. Она пережила пациента, который считал себя Наполеоном, и пациента, который считал Наполеоном её. У Лиззи не бывает мурашек.
— Как зовут? — спрашиваю я.
— Кейн. Кейн Моррис. Тридцать пять лет. Документы какие-то мутные, прошлого как будто нет. Словно он вышел из тумана.
По позвоночнику проходит холодок. Ерунда. Сквозняк. Я этого не показываю. Я давно научилась ничего не показывать, это у меня получается даже лучше, чем ставить капельницы.
— Утренний обход мой? — спрашиваю я.
— Твой. — Маркус протягивает мне планшет с назначениями и вдруг задерживает его на секунду. — Нора. Ты с ним поаккуратнее, ладно?
* * *
Палата 312 в самом конце коридора.
Я иду мимо знакомых дверей, как мимо знакомых лиц. Из 305-й слышно, как миссис Олсен поёт псалмы, каждое утро одни и те же, и каждое утро немного мимо нот. В 308-й мистер Чен считает плитки на полу, он делает это с 2019 года и до сих пор не сбился. Пахнет антисептиком и остывшим кофе. Это моё безопасное место. Звучит странно, я знаю.
У двери 312 я останавливаюсь.
Без причины. Просто ноги вдруг решают, что дальше не пойдут. Тело говорит: не входи. Тихо, но очень отчётливо, как говорит внутренний голос, когда вы уже взяли в руки телефон, чтобы написать бывшему.
Глупо. Я два года здесь работаю. Я видела агрессию, видела бред, видела людей, которые не помнят, как их зовут. Уж одного спокойного мужчину я как-нибудь переживу.
Я открываю дверь.
Он сидит на краю кровати лицом к окну. Широкие плечи под больничной рубашкой (которая, конечно, ему мала: эти рубашки всем малы или велики, среднего размера у них не бывает). Тёмные коротко стриженные волосы. Неподвижная спина. За окном льёт дождь, и серый свет ложится на его руки. Большие руки со сбитыми костяшками спокойно лежат на коленях.
— Доброе утро, мистер Моррис, — говорю я ровным рабочим голосом, которым могла бы зачитывать прогноз погоды. — Я Нора, ваша медсестра. Мне нужно измерить давление и дать вам утренние препараты.
Он не оборачивается.
Ладно. Я ставлю поднос на тумбочку, беру тонометр и обхожу кровать, чтобы оказаться перед ним.
И тогда он поднимает глаза.
Серые. Не голубые, не зелёные. Серые, как вода у скал, как небо над побережьем, которое я не называю вслух даже наедине с собой. Он смотрит так, будто знал, что я войду. Знал, какой я буду, в каком хвосте, с каким бейджем. Будто ждал.
Это не безумный взгляд. Я видела много безумных взглядов, они другие: плавающие, горячие, смотрят сквозь тебя. Этот смотрит прямо в меня. Самый ясный взгляд в этом здании. Включая мой собственный в зеркале.
— Мне нужна ваша рука, — говорю я. Голос не дрожит. Я очень собой горжусь.
Он молча протягивает руку. Я надеваю манжету, качаю грушу и слушаю пульс в стетоскопе. Шестьдесят ударов в минуту. Ровно, как метроном. Как у человека, который спит. Или у человека, которому совершенно нечего бояться.
А мой собственный пульс колотится в ушах так, что я едва слышу его.
— Сто двадцать на восемьдесят, — говорю я, снимая манжету. — Как у космонавта. Вот ваши таблетки.
Протягиваю бумажный стаканчик. Он берёт его, не отводя от меня глаз, и наши пальцы на секунду соприкасаются. Я отдёргиваю руку слишком быстро.
Он замечает. Уголок его губ дёргается. Не улыбка, а её тень, черновик улыбки.
Я отворачиваюсь к тумбочке, чтобы записать показатели. Стою к нему спиной. Пишу цифры, и ручка скользит во влажных пальцах.
И тут за моей спиной раздаётся голос.
Низкий. Спокойный. Почти ласковый. Так говорят с испуганной лошадью.
— Здравствуй, Эвелин.
Ручка падает на пол.
Я слышу, как она катится по линолеуму: тихо, долго, целую вечность. Слышу дождь за окном. Слышу, как миссис Олсен в соседней палате тянет последнюю строчку псалма. Я слышу всё, кроме собственного дыхания. Потому что больше не дышу.
Два года. Два года никто не произносил это имя. Я похоронила его, как хоронят мёртвых: глубоко, без креста и без надписи.
Гостья приходит мгновенно. Она не стучит, она выбивает дверь с ноги. Стены палаты начинают медленно сдвигаться, как в том фильме, где комната сжимается, а героиня мечется в ней, как муха в стакане. Ледяной прилив поднимается от живота к горлу.
Не оборачивайся, шепчет что-то внутри меня. Не оборачивайся.
Вдох на четыре. Задержка на четыре.
Не выходит.
— Дыши, — тихо говорит он за моей спиной. Совсем близко, хотя я не слышала, как он встал. — Вдох на четыре, Эвелин. Ты же знаешь, как это делается.
Откуда. Откуда он это знает?
Я заставляю себя наклониться и поднять ручку. Заставляю пальцы сжаться вокруг неё. Заставляю себя повернуться: медленно, очень медленно, как поворачиваются к зверю, который ещё не решил, бросаться ему или нет.
Он стоит в шаге от меня. Выше, чем казалось, когда он сидел. Серые глаза смотрят сверху вниз спокойно, внимательно, почти бережно. Будто это я здесь пациентка. Будто это меня нужно успокоить.
— Вы меня с кем-то путаете, мистер Моррис, — говорю я. Голос чужой, но ровный. Спасибо тебе, голос, я тебе этого не забуду. — Меня зовут Нора.
— Конечно, — мягко соглашается он. — Нора.
Он возвращается к кровати и садится лицом к окну, будто ничего не случилось. Будто это не он только что одной фразой снёс всё, что я строила два года, кирпичик за кирпичиком.
Я выхожу. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, потому что ноги больше не держат.
И только тогда позволяю себе признать то, что поняла в ту самую секунду, когда он заговорил.
Я знаю этот голос.
Я слышала его однажды, в темноте, между каменными колоннами, в ночь, которая пахла дымом.
Он меня нашёл.
Через десять минут я вхожу в сестринскую, наливаю себе кофе, который не собираюсь пить, и говорю Маркусу самым будничным голосом, на какой способна:
— Слушай, возьмёшь 312-го на себя? Он меня с кем-то путает. Не хочу его лишний раз волновать.
Маркус смотрит на меня поверх очков. Долго. Потом кивает.
— Конечно, Нора.
Я улыбаюсь ему и думаю только об одном: чтобы он не заметил, как дрожит в моей руке чашка.
Глава 2. Кейн
Она сказала «Нора».
Твёрдо так сказала, с подбородком, вздёрнутым ровно на два сантиметра выше, чем нужно. Прелесть. Если бы враньё было олимпийским видом спорта, она взяла бы серебро. Золото, простите, моё.
Я сижу на больничной кровати в рубашке, которая завязывается на спине (кто вообще их придумал? явно человек, который никогда в жизни не собирался никуда бежать), и смотрю, как дождь стекает по стеклу. Сиэтл. Город, где даже небо не может решить, плакать ему или просто хмуриться, поэтому делает и то и другое одновременно.
Две таблетки из бумажного стаканчика я держал под языком, пока она записывала моё давление. Потом аккуратно выплюнул в ладонь. Мне здесь нужна ясная голова. Голова и терпение, больше мне ничего не оставили: ни ремня, ни шнурков, ни вилки. Даже пудинг на обед дают с пластиковой ложкой, чтобы я, не дай бог, никого не поранил.
Мило. Они правда думают, что без вилки я безопасен.
Внутри меня тихо. Это важно, и я объясню, чтобы потом не было недопонимания.
Там, где у других людей живут сомнения, совесть и привычка звонить маме по воскресеньям, у меня живёт Тишина.
Не пустота, нет. Пустоту знает каждый. Это вечер, когда сидишь в тихой квартире, смотришь в одну точку и не можешь понять, чего хочешь и что чувствуешь. Ролло Мэй писал, что это главная болезнь нашего времени: людям не столько не хватает чего-то, сколько они не знают, чего им не хватает. Пустота — это вопрос без ответа.
Тишина — наоборот. Это ответ, который всегда готов. Как стоять ночью посреди замёрзшего озера: вокруг ни звука, лёд под ногами держит, и ты точно знаешь, куда шагнуть дальше. Тишина никогда не паникует. Тишина считает выходы, прикидывает расстояния и вес противника. Она не спрашивает «зачем» и «можно ли». Только «как» и «когда».
Восемь лет мы с ней отлично ладили.
А потом я увидел, как Эвелин кормит чаек.
* * *
Давайте я расскажу, пока никто не зашёл.
В первый раз я увидел её через оптический прицел. Звучит романтично, правда? Нет? Ну, у каждого своя история знакомства.
Два года назад, в Шотландии, у Кроуфордов была частная клиника в старом каменном поместье. И в эту клинику пришла работать новая медсестра. Мне поручили за ней присмотреть: с кем говорит, куда ходит, кому звонит. Обычная работа. Я делал её десятки раз.
После смены она каждый вечер ходила на старый пирс в миле от поместья. Одна, с пакетом хлеба. Кормила чаек. Ветер путал ей волосы, она сердито убирала их с лица, а самая наглая чайка, толстая, с подбитым крылом, выхватывала кусок прямо у неё из пальцев. И она смеялась. Громко, запрокинув голову, как смеются, когда думают, что их никто не видит.
Три недели я писал в отчётах одно и то же: «Гуляет. Кормит птиц. Ничего интересного».
На двадцать второй вечер я понял, что ошибался. На этом пирсе она делала то, за что у Кроуфордов не увольняют. За это у Кроуфордов исчезают.
Что именно она делала, я расскажу позже. Не всё сразу, мы ведь только познакомились.
Важно другое: я это видел. И впервые за восемь лет Тишина не подсказала мне, куда шагнуть. Я стоял на своём замёрзшем озере, и лёд под ногами тихо, почти неслышно треснул.
Вечером я доложил: «Ничего подозрительного». Вот так, одной строчкой, я соврал людям, которые не прощают вранья.
А потом была та ночь, колонны, запах дыма, и ствол у неё между лопатками. Она дрожала всем телом, каждой косточкой, но не плакала и не умоляла.
А я сказал «беги».
Я до сих пор не знаю, почему. Это единственный поступок в моей жизни, который я не могу себе объяснить. А я, знаете ли, очень не люблю необъяснимое. Это как камешек в ботинке, только камешек весом в целую жизнь.
* * *
Дверь открывается. Маркус, санитар. Сто двадцать килограммов доброты, седая борода и слабое левое колено: на лестнице он его бережёт, едва заметно переносит вес на правую ногу. Тишина отмечает такие вещи сама, я её не прошу. Он ставит поднос на тумбочку и не уходит. Переминается с ноги на ногу.
— Сестра Эванс сказала, вы её с кем-то перепутали.
Он говорит легко, между делом. Как человек, который пришёл проверить, не укусит ли собака, и очень надеется, что не укусит.
— Она у нас хорошая, — добавляет он. — Лучшая. Вы уж её не пугайте, ладно?
Я поднимаю на него глаза. Три секунды. Он отводит взгляд первым. Честные люди всегда отводят взгляд первыми, это их главный недостаток и главное достоинство одновременно.
— Не буду, — обещаю я.
Он кивает, ему заметно легче. Уходит. Замок щёлкает.
А я смотрю на дверь и думаю: прости, Маркус. Я солгал. Пугать её придётся. Совсем немного и очень аккуратно, как хирург делает надрез, чтобы спасти.
Потому что испуганный человек оглядывается. А тот, кто оглядывается, живёт дольше.
Она два года училась не оборачиваться. И у неё почти получилось.
Почти. Вот это «почти» и не даёт мне спать.
* * *
Хотите знать, как я здесь оказался? Конечно, хотите. Все хотят знать, как человек попадает в психушку. Обычно это грустная история. Моя — скорее про точный расчёт.
Начну издалека.
Два года я держался от неё на расстоянии ста метров. Это было моё правило, моя клятва, если хотите. Я снимал квартиру на соседней улице. Ходил в тот же супермаркет, но никогда в её часы. Я знал, что по средам она покупает персиковый йогурт, а по пятницам вино, которое потом не пьёт. Я знал, что её собака, сорок два килограмма грозной немецкой овчарки, до смерти боится пылесоса. Я знал, что в её спальне всю ночь горит ночник, потому что в темноте к ней приходит что-то, чему она не может дать имени.
(Да, каждый вечер. Нет, я не считаю, что это странно. Я считаю это ответственным отношением к делу.)
Ближе я не подходил никогда. Если бы она меня увидела, пришлось бы объяснять, кто я. А у меня нет ни одного объяснения, после которого она не убежала бы снова. В другой город, на другой континент, под другим именем. Туда, где я бы её уже не нашёл.
Полтора месяца назад на её улице появилась серая машина. Скромная, неприметная, с местными номерами. Она стояла там три ночи подряд. Мужчина за рулём не курил, не спал, не листал телефон. Просто сидел и смотрел на её окна.
Так смотрят только люди моей профессии. Я узнал его сразу: Дэнни Рурк. Работал на Кроуфордов в Глазго. Специалист по поиску пропавших. Тех, кого находил Дэнни, потом больше никто не искал: незачем.
Значит, Кроуфорды её нашли. Два года они искали её по всему миру. Той ночью она унесла из поместья кое-что, из-за чего половина этой семьи может оказаться в тюрьме. Такое Кроуфорды не прощают и не забывают.
На четвёртый день Дэнни вышел из машины и направился к её подъезду. Днём, пока она была на смене. Днём приходят, чтобы осмотреться: где выходы, куда ставить ногу в темноте, где спит собака.
Тишина внутри меня посчитала всё за полторы секунды.
Вариант первый: убрать Дэнни тихо, ночью, без следов. Просто. Но тогда Кроуфорды поймут, что у неё есть защитник, и пришлют уже не одного человека, а троих. И следующий придёт не к её дому, а туда, где она проводит полжизни: на работу. А в больницу посторонний не войдёт. Ни я, ни кто-то другой, если он не врач, не медсестра… или не пациент.
Вариант второй. Его я и выбрал.
Я догнал Дэнни на тротуаре посреди людной улицы, при свидетелях, и сломал ему руку в трёх местах. А потом сел на бордюр и стал ждать полицию. Со стороны это выглядело как нападение сумасшедшего на случайного прохожего. Кроуфорды прочитают в газете, что их человеку не повезло с психом на улице. Никакого защитника. Просто неудачный день.
Дальше всё пошло так, как я рассчитывал. Меня арестовали. На допросах я молчал и смотрел в стену. Суд направил меня на психиатрическую экспертизу. А экспертизы для окружного суда проводят врачи больницы Сент-Джуд, и тех, кого они признают невменяемым, лечат здесь же.
Полтора месяца тестов, бесед и очень убедительного молчания. Решение суда. И вчера вечером меня перевели сюда, в палату 312. В двадцати метрах от её сестринского поста.
Смотреть в пустоту мне легко. Я в ней, можно сказать, живу.
Вы скажете: это же безумие. Посадить себя под замок, чтобы охранять женщину, которая при виде тебя роняет ручку и забывает дышать.
Возможно. Но посмотрите, где мы: в психиатрической больнице. Я, можно сказать, по адресу.
* * *
Днём её голос звучит в коридоре. Я узнаю её шаги среди всех остальных: лёгкие, быстрые, с крошечной неровностью на поворотах, когда она торопится. Она заходит к миссис Олсен, которая поёт псалмы, и подпевает ей тихонько, фальшиво и очень нежно. Она смеётся над шуткой мистера Чена про плитки на полу. Голос у неё здесь тёплый, мягкий, живой.
Такого голоса я не слышал ни разу за два года. Там, в её квартире, в темноте за окном, она всегда молчала.
В мою палату она больше не заходит. Таблетки в обед приносит Маркус.
Правильно. Умница. Беги от меня, Эвелин. Только не слишком далеко.
* * *
Вечером, когда коридор затихает, я стою у двери и слушаю. Из сестринской пахнет пережжённым кофе и доносятся голоса.
— …с понедельника у нас новый заведующий, — говорит одна медсестра. — Из частной практики, с Восточного побережья. Молодой, говорят, красавчик.
— Как зовут?
— Доктор Хейл. Джулиан Хейл.
— Джулиан, — фыркает вторая. — Как из сериала про врачей. Сейчас он войдёт в замедленной съёмке, и заиграет музыка.
Они смеются.
Я перебираю это имя. Кладу его рядом со всеми именами, которые помню, а помню я много: кто кому должен, кто на кого работает, кто где похоронен. Со всеми лицами, досье, подписями под чеками Кроуфордов.
Джулиан Хейл.
Ничего. Пустота. Чистый лист.
Тишина перебирает всё, что знает, и не находит ответа.
И вот это, признаюсь, мне совсем не нравится. Потому что Дэнни Рурк никогда не работает один. Всегда есть второй — тот, кто ждёт внутри. Первого я нашёл и сломал в трёх местах.
Второго я пока не вижу.
Я ложусь на кровать не раздеваясь, лицом к двери. Как всегда. Я ни разу в жизни не спал лицом к стене. Где-то там, в трёх километрах отсюда, в её спальне сейчас загорится ночник. Её собака свернётся у кровати. А она будет смотреть в потолок и думать обо мне. Бояться меня, ненавидеть меня, вспоминать мой голос.
Хорошо. Пусть. Главное, чтобы она не спала слишком крепко.
Спокойной ночи, Эвелин.
Не оборачивайся.
Я всё равно здесь.
Глава 3. Нора
У каждого человека, который однажды убегал, есть тревожный рюкзак.
Ну, может быть, не у каждого. Но у меня есть. Он стоит в шкафу в прихожей, за зимней курткой, которую я ни разу не надевала, потому что в Сиэтле не бывает настоящей зимы, бывает только очень мокрая осень. В рюкзаке паспорт на имя Норы Эванс, три тысячи долларов наличными, смена белья, зарядка для телефона, пакет собачьего корма и поводок. Я собрала его в первую неделю жизни здесь и два года каждый месяц проверяю, не истёк ли срок годности у батончиков.
Весь остаток смены я думаю об этом рюкзаке.
Я меряю давление миссис Олсен, а сама думаю: взять рюкзак, собаку, машину, и к утру я в Портленде. Я меняю капельницу мистеру Шоу и думаю: а из Портленда дальше, в Мексику, там можно затеряться. Я заполняю журнал назначений, и ручка сама выводит на полях «Портленд, Портленд, Портленд», как школьница на скучном уроке пишет имя мальчика, который ей нравится.
Только мне никто не нравится. Мне страшно.
Потом я вычёркиваю «Портленд» и пишу рядом другое слово: «Зачем?»
Он нашёл меня в Сиэтле, через океан, под чужим именем. Найдёт и в Портленде. Найдёт в Мексике. Бегать от человека, который умеет находить, всё равно что прятаться от дождя под зонтиком в Сиэтле: промокнешь не сегодня, так завтра.