Хачапури для лорда,или Пенсионерок драконами не напугаешь

— Пришла в себя, дрянь!

Тонкий девичий плач и этот резкий, полный ненависти крик ударили по барабанным перепонкам. Голова гудела так, словно по ней проехал товарный поезд. Я с трудом разлепила веки, налитые свинцом, и попыталась сфокусировать зрение.

Взгляд уперся в высокий сводчатый потолок с щедрой золотой росписью и массивными хрустальными подвесками люстры.

Я скосила глаза вниз. Тяжелое шелковое одеяло цвета бордо давило на грудь. Поверх шелка лежали руки. Я пошевелила пальцами. Они послушались. Но это были совершенно чужие руки.

Тонкие бледные кисти с идеальным розовым маникюром. Кожа светилась молодостью. Никаких вздутых вен, старческих пигментных пятен и натруженных, вечно болящих суставов, к которым я привыкла за шестьдесят три года. Всю жизнь я отработала медсестрой в приемном покое районной больницы, таская носилки и успокаивая буйных пациентов, а выходные проводила кверху спиной на даче. Мои ладони давно покрывали мозоли и въевшаяся земля.

В памяти яркой вспышкой возникло последнее мгновение. Жаркое майское солнце печет макушку. Я стою над свежей грядкой, бережно опуская в лунку зеленый кустик рассады помидоров. Резкая, ослепительная боль бьет в затылок. Запах влажного чернозема ударяет в нос при падении. Липкая темнота мгновенно поглощает мир.

А здесь пахло приторным, тяжелым парфюмом.

В поле зрения ворвалась статная женщина в переливающемся синем бархате. Она сжимала кулаки с побелевшими костяшками. Рядом с ней стоял седеющий мужчина в самом настоящем камзоле. Он прижимал к груди рыдающую девицу. Та прятала лицо на его плече и громко всхлипывала.

— Мы дали тебе всё! — продолжила чеканить женщина в бархате, делая шаг к кровати. — Статус, образование! Кормили тебя, пока наша настоящая дочь жила в нищете! И ты отплатила нам попыткой убийства!

Мужчина презрительно скривился.

— Чудовище. Гнилая кровь воровки дала о себе знать. Каким позором это обернулось бы для нас. Мы едва не отдали тебя самому Лорду Дамиану Вейну. Благодари богов, что мы сохранили тебе жизнь после того, что ты сделала с Амалией.

Какая дочь? Какая воровка? Какое образование? Я медучилище в восемьдесят втором закончила. А уж лордов-то я отродясь не знала.

Я попыталась сказать это вслух, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий сип.

Девица в объятиях мужчины подняла голову и громко шмыгнула носом.

— Она из ревности, отец. Как только узнала правду. Поняла, что брак с Лордом Вейном по праву принадлежит мне, и столкнула меня с лестницы.

Слова сыпались градом. Раскалывающаяся голова отказывалась обрабатывать информацию. Перед глазами замелькали странные, чужие, обрывочные образы. Высокие башни. Тяжелые бархатные платья. Ощущение свободного падения и пронзительный крик.

— Воды.

Я прохрипела это слово с полной уверенностью, что сейчас задохнусь.

Молоденькая девчонка в сером платье робко пискнула в углу и протянула стакан. Женщина в бархате отшвырнула ее руку. Стакан со звоном разбился о каменный пол, осколки брызнули в стороны, а лужица воды стала медленно растекаться по камню.

Я возмущенно уставилась на мокрый пол. Приперлись к больной женщине. Орут. Посуду бьют. Еще и дрянью обзываются. Прямо как пятничная смена в приемном отделении, только ряженые.

Внутри аж всё закипело от такого хамства. Вот приду в себя, встану с этой перины и быстро научу всю эту театральную постановку родину любить. И полы за собой вытирать.

Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы высказать присутствующим пару ласковых слов на советском матерном.

Изнеженное тело предало меня. Головная боль вспыхнула сверхновой. Комната резко накренилась.

«Орите тут без меня. Утро вечера мудренее», равнодушно подумала я в момент провала в спасительную темноту.

2

Тишина. Благословенная, густая тишина.

Я снова открыла глаза. Золотая роспись на высоком потолке никуда не исчезла. Тело казалось ватным, горло саднило, голова больше не раскалывалась на части.

Где я вообще нахожусь? Платная палата? Да в нашей районной больнице таких хором отродясь не водилось, тут прямо музей искусств. Я медленно скосила взгляд в сторону. Каменный пол вычищен до блеска, от недавнего скандала не осталось и следа. Взгляд зацепился за высокое напольное зеркало в массивной раме у противоположной стены.

Надо встать и разобраться. Я спустила ноги с высокой кровати. Ступни утонули в густом ворсе ковра. Осторожно опираясь рукой на резной столбик, выпрямилась. Удивительно, тело слушалось легко, нигде не скрипело и не кололо. Шаг, другой. Я подошла к зеркалу и замерла.

Из гладкой поверхности на меня таращилась совершенно посторонняя девица. Длинные, растрепанные светлые волосы, огромные испуганные глаза, бледная кожа без единой морщинки. Я медленно подняла руку с идеальным розовым маникюром и коснулась щеки. Девица в зеркале послушно повторила мой жест. Кожа под пальцами была упругой и гладкой. Моя щека.

Мысли заметались в голове. Инсульт на грядке с помидорами. Запах влажной земли. Липкая темнота. А теперь это. Переселение душ? Боги решили выписать мне премию за ударный труд и подарили вторую жизнь?

Я глубоко вдохнула и выдохнула, глядя прямо в синие глаза незнакомки. Ну, спасибо им огромное. Уж этот шанс я точно использую на полную катушку.

В ту же секунду виски прострелила острая вспышка боли. Перед внутренним взором замелькали яркие, чужие картинки. Они врывались в сознание без стука, вытесняя мои собственные мысли и отвечая на невысказанные вопросы.

Высокая мраморная лестница. Я стою на самом верху. Напротив стоит та самая рыдающая девица, Амалия. Ее лицо искажено злорадной, торжествующей ухмылкой. Она делает шаг ко мне, хватает мои руки и с силой проводит моими ногтями по своей шее. На ее бледной коже проступают яркие красные полосы.

А затем Амалия с истошным криком бросается назад, вниз по крутым мраморным ступеням, намертво вцепившись в мои запястья и утягивая меня за собой. Ощущение свободного падения. Боль. Оглушающее чувство предательства. Настоящая хозяйка тела, хрупкая, тепличная девочка, просто не выдержала этого ужаса. Ее слабое сердце зашлось в бешеном ритме и остановилось от страха еще до того, как затылок с размаху ударился о холодный камень.

Картинки померкли. Я тяжело задышала, стискивая пальцами край туалетного столика.

Вот же малолетка бесстыжая! Настоящая актриса погорелого театра. В приемном покое такие истерички каждый месяц попадались. Сами себе навредят ради привлечения внимания, а потом орут дурниной, чтобы виноватым кого-то сделать. Знакомый типаж.

Дверь тихо скрипнула, и из-за приоткрытой створки донесся испуганный, срывающийся шепот:

— Леди Элеонора? Вы не спите? Это я, Марта…

Я быстро вернулась в кровать и натянула одеяло, ожидая нового раунда криков.

В комнату, пугливо озираясь, проскользнула пожилая женщина в строгом темном платье и белом чепце. Ее лицо густо изрезали морщины, а в выцветших глазах стояли слезы.

Она торопливо подошла к кровати. Ее руки заметно дрожали. Остановившись рядом, она подняла на меня заплаканный взгляд.

— Леди Элеонора, девочка моя… — ее голос сорвался на тихий всхлип. — Очнулись. Хвала создателю.

Она подошла к прикроватному столику, налила воды из кувшина в чистый стакан и осторожно приподняла мою голову, давая напиться. Живительная влага остудила пересохшее горло.

— Зачем же вы так, леди? — зашептала старушка, поправляя мне подушки. — Зачем же вы толкнули госпожу Амалию? Вас же теперь отправят в деревню. Вы же на балах блистать должны, не выжить там домашней аристократке, не для того я вас растила, девочка моя!

«Так, включаем режим амнезии, собираем информацию», — мысленно приказала я себе. Я демонстративно схватилась за голову и застонала.

— Кого толкнула? Марта… я ничего не помню. Видимо, сильно ударилась головой при падении. Что вообще случилось? Кто такая Амалия? Какая деревня?

Женщина ахнула и прикрыла рот дрожащей рукой. Из ее глаз покатились слезы.

— Ох, беда-то какая… А меня помните? Я же вас растила с самых пеленок. Господа всё по балам да приемам мотались, им совсем до вас дела не было. Вы же мне как дочка родная.

Я ободряюще погладила ее по сморщенной руке, призывая продолжать.

— Ваша родная матушка, кормилица здешняя, покойная… — зашептала Марта, озираясь на дверь. — Месяц назад всё вскрылось. Перед самой смертью она повинилась своей сестре. Призналась, что подменила младенцев. Свою кровинку, вас, в господскую колыбель положила, а настоящую леди, Амалию, с собой в деревню забрала.

Старушка всхлипнула и торопливо утерла слезы краем передника.

— А тетка ваша, сестра ее с мужем, Фароны эти, тут же приехали сюда и всё господам выложили. Какой скандал был! Господа Амалию признали, приняли. И вас сразу на улицу выгонять не стали. Обе жили здесь, пока господа решали, как с вами поступить. А теперь вот…

Марта тяжело вздохнула.

— Господа в такой ярости. Они велели собирать ваши вещи. Самые простые. Все украшения и наряды приказано оставить. Завтра на рассвете вас высылают к этим Фаронам, в деревню на границе.

«Ого, раскулачивание в прямом эфире, — мысленно хмыкнула я. — Вот же жлобы аристократичные. Ничего, плавали, знаем. Голой жопой нас не напугать».

Дверь распахнулась с громким стуком, заставив Марту испуганно подскочить.

3

На пороге стояла Амалия. От недавней «безутешной жертвы» не осталось и следа. Жгучая брюнетка с колючими темными глазами вырядилась так, словно собралась на императорский прием. Тяжелое платье из кроваво-красного бархата кричало о ее новом богатстве, а на шее, запястьях и в ушах блестело столько драгоценностей, что от этого великолепия рябило в глазах. Казалось, девица в отчаянной жадности нацепила на себя всё золото, до которого смогла дотянуться.

— Пошла вон, Марта, — бросила она брезгливо, даже не глядя на няню. — Мне нужно поговорить с моей… сестричкой.

Старушка низко поклонилась, бросила на меня последний полный жалости взгляд и торопливо выскользнула из спальни.

Амалия медленно подошла к кровати. На ее губах играла торжествующая, змеиная ухмылка. Она скрестила руки на груди, отчего бриллианты на ее запястьях сверкнули еще ярче.

— Как жаль, что ты выжила.

Голос звучал холодно и ядовито. Я молча рассматривала ее. Молодая, красивая, наряженная как новогодняя елка, а гнили внутри на десятерых хватит.

— Ты, кажется, забыла свое место, дрянь, — Амалия наклонилась ближе, ее ноздри хищно раздулись. — Твоя игра окончена. Ты украла мою жизнь. Моих родителей. Мое богатство. Ты годами жила в роскоши, пока я доила коров в грязной деревне!

Слова сыпались из нее градом.

— Но теперь всё мое. И самое главное, Лорд Дамиан Вейн. Мой лорд. Брак достанется мне по праву крови. А ты сгниешь в канаве, из которой тебя достали при рождении!

Я выслушала этот словесный понос с абсолютно каменным лицом. Ни слезинки. Ни единого вздоха. Просто смотрела на нее в упор, не мигая.

Амалия ждала. Секунду. Другую. Торжествующая ухмылка на ее губах едва заметно дернулась.

— Что молчишь? — она брезгливо скривилась и шагнула вплотную к кровати. — Язык проглотила? Или от страха онемела? Давай, поплачь, поумоляй! Может, я сжалюсь и велю оставить тебя на псарне.

Я даже не моргнула.

Улыбка окончательно сползла с накрашенных губ Амалии. Девица замерла, приоткрыв рот, шумно втянула воздух, чтобы сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Тишина в спальне затягивалась, становясь вязкой. Ее колючий взгляд суетливо заметался по моему лицу. Она поджала губы, недовольно нахмурилась и с силой скомкала в кулаке тяжелый бархат своей юбки.

Я медленно спустила ноги с кровати. Тело слушалось охотно и легко. Выпрямила спину.

— Забирай.

Она моргнула.

— Что забирать?

— Всё забирай. Тряпки, родителей твоих нервных, лорда этого. Мне чужого даром не надо. Только дверь с той стороны закрой плотнее. Сквозит.

Лицо Амалии вытянулось. Она открыла рот, силясь что-то сказать, но я предупреждающе подняла руку.

— Иди давай. Мешаешь отдыхать перед дорогой.

Я отвернулась и демонстративно поправила подушку. Амалия шумно втянула воздух, резко развернулась и выскочила из спальни, громко хлопнув тяжелой створкой.

Я осталась одна. Посмотрела на свои молодые, гладкие руки с идеальным маникюром. Глубоко вздохнула.

Новое тело. Прощай, скачущее давление, вечно ноющая спина, горсти таблеток по утрам и сетка старческих морщин. Да я в лотерею выиграла. А со ссылкой к каким-то там Фаронам мы еще посмотрим. Советских пенсионерок, деревней напугаешь едва ли.

4

Мои размышления о светлом деревенском будущем прервал громкий скрип. Тяжелая дубовая створка снова распахнулась. Паломничество в мою спальню продолжалось. На пороге появились те самые двое. Мужчина в камзоле и женщина в синем бархате, которые вчера громче всех обвиняли меня в покушении.

Они остановились на почтительном расстоянии от кровати. Мужчина заложил руки за спину. Его лицо выражало крайнюю степень презрения. Женщина брезгливо поджала накрашенные губы. На вид им было едва за сорок. На добрых двадцать лет моложе меня настоящей. Взрослые вроде люди, а ведут себя как напыщенные подростки.

— Мы растили тебя как родную дочь. Давали тебе самое лучшее образование. Окружали роскошью. Мы искренне верили в твое благородное происхождение.

Он начал свою речь замогильным тоном. Сделал театральную паузу. Я лишь молча поправила край одеяла.

— Когда вскрылась правда о преступлении твоей настоящей матери, мы проявили неслыханное милосердие. Мы решили оставить тебя в нашем доме. Собирались воспитывать вас двоих под одной крышей на равных правах.

«Ну, допустим. Оставили из милосердия. Что дальше? Давай уже суть, к чему весь этот спектакль».

Я наблюдала за ними с философским спокойствием. Женщина гневно сверкнула глазами и вступила в разговор.

— И как ты отплатила за нашу доброту? Черной неблагодарностью! Из зависти к престижному браку нашей настоящей дочери ты решилась на преступление. Ты попыталась ее убить!

Слова сыпались градом. Я продолжала молча смотреть на эту театральную постановку. Мужчина подытожил свою речь.

— Такому чудовищу нет места в нашем доме. Мы уже уведомили твоих настоящих родственников. Карета сейчас ждет внизу. Она отвезет тебя к ним.

Он смерил меня холодным, уничижительным взглядом.

— Однако на улицу без одежды мы тебя не выставим. Марта выдаст тебе платье из грубого сукна из запасов для прислуги. Мы проявляем милосердие и выделяем тебе этот наряд. Постарайся покинуть дом без лишнего шума.

Они закончили свою гневную тираду. Повисла тишина.

«Ой, какие благодетели. Испугались соседских сплетен, вот и выпроваживают по-тихому. Классика жанра. Сор из избы не выносят».

— Я всё поняла.

Я произнесла это ровно и совершенно спокойно.

Мужчина осекся на полуслове. Женщина удивленно моргнула. Приоткрыла рот для новой порции нравоучений. Слова застряли в горле от моего равнодушного взгляда. Повисла неловкая пауза. Мужчина недовольно поджал губы и гордо вздернул подбородок. Сделал вид, что именно такого короткого ответа и добивался.

— Вот и ладно.

Он бросил эти слова сухим, надменным тоном. Они развернулись и величественно покинули спальню.

Я дождалась щелчка замка и решительно откинула одеяло. Ступни коснулись мягкого ковра. Я подошла к умывальнику в углу комнаты и щедро плеснула в лицо холодной водой из кувшина. Снова посмотрела на свое отражение в зеркале.

«Хрен вы меня без вещей оставите. Мечтать не вредно. Пойти на улицу с пустыми руками из-за какой-то малолетней скандалистки в мои планы совершенно не входит».

Я принялась методично осматривать комнату. Роскошные бальные платья в огромном шкафу меня совершенно не интересовали. В деревне от бархата и кружев толку мало. Я нашла на самом дне сундука вместительную дорожную сумку из плотной ткани. Запихала туда теплый шерстяной плащ неприметного серого цвета. Добавила пару крепких полотенец, запасные теплые чулки и самые простые кожаные ботинки без каблуков. Пошарила по ящикам туалетного столика в поисках случайных монет. Монет там ожидаемо не оказалось. Зато нашлась крепкая костяная расческа и кусок отличного мыла. Они тут же отправились в сумку.

«Неизвестно еще, что там за деревня вообще. Да и совершенно непонятно, что это за мир такой. Судя по их одежде, я попала в какое-то древнее время. Настоящие времена царей и королей. В таких условиях хороший кусок мыла лишним точно не будет».

Дверь тихо скрипнула. В комнату торопливо вошла Марта. Ее глаза покраснели от недавних слез. В руках она держала стопку грубой серой ткани и тугой полотняный сверток.

— Вот, девочка моя.

Она положила одежду на край кровати. Рядом торопливо пристроила свой сверток.

— Принесла вам платье да белье чистое. Больше господа брать категорически запретили. А тут хлеба свежего половина каравая да кусок сыра твердого. Вы спрячьте еду на самое дно сумки от чужих глаз. Никому не говорите. В дороге перекусите.

«Вот за это отдельное спасибо. Сухпаек в дорогу всегда пригодится. Еда лишней точно не будет».

Она пугливо оглянулась на дверь и быстро сунула руку в карман своего белоснежного передника.

— Возьмите, госпожа.

Она зашептала совсем тихо.

— Это мои сбережения. Я откладывала. Спрячьте подальше. Вам они нужнее будут в этой проклятой деревне.

Она вложила мне в ладонь крошечный кожаный мешочек. Я сжала его. Внутри звякнули монеты. Мой стартовый капитал в этом мире.

— Спасибо тебе, Марта.

Я искренне погладила ее по сухой морщинистой руке.

— Я этого никогда не забуду. На ноги поднимусь, заберу тебя отсюда.

Старушка печально покачала головой и тихо всхлипнула.

— Только в живых бы остались, девочка моя.

5

Сборы заняли ровно пять минут. Простое серое платье из грубой шерсти сидело мешком. После тяжелых шелков оно показалось удивительно практичным. Я спрятала мешочек с монетами глубоко за пазуху, засунула еду на самое дно и подхватила свою тяжелую сумку.

Марта провела меня лабиринтами коридоров до широкой парадной лестницы. Дальше она идти не могла. Я начала спускаться одна, чувствуя на себе колючие взгляды. На верхней площадке, опершись о резные перила, стояли приемные родители. Они молча провожали меня взглядом, словно преступницу на эшафот.

Я уже почти достигла массивных входных дверей, когда сверху раздался звонкий, фальшиво-сочувствующий голосок.

— Я должна с ней попрощаться!

Амалия, шурша своими дорогими юбками, торопливо спускалась следом.

— В конце концов, мы целый месяц прожили как сестры.

Сверху донесся приглушенный, полный слезливого умиления голос женщины в бархате.

— Ох, наша Амалия такая добрая. Святая девочка.

«Актриса без Оскара. На публику играет. Ну-ну, давай, покажи класс».

Она догнала меня у самого выхода. Встала напротив, перекрывая путь. Ее глаза торжествующе блестели, а на губах играла змеиная ухмылочка. Она быстро окинула взглядом мою серую хламиду и остановилась на тяжелой дорожной сумке. Ее взгляд стал цепким и жадным.

— А что это у тебя там, сестрица?

Она произнесла это достаточно громко для родителей на балконе. Затем тут же понизила голос до змеиного шипения.

— Слишком объемная сумка для жалкой прислуги. Небось прихватила что-то из моих вещей напоследок?

Она бесцеремонно протянула руку, собираясь вырвать сумку из моих пальцев.

Моя реакция была молниеносной. Я резко перехватила ее запястье свободной рукой. Сжала так крепко, что тонкие косточки жалобно хрустнули. Амалия тихо пискнула от неожиданной боли и попыталась выдернуть руку, но я держала намертво.

Я наклонилась к самому ее лицу.

— Слушай сюда, девочка.

Мой шепот был тихим и тяжелым как гранитная плита.

— Твои тряпки мне даром не сдались. А вот если ты еще раз протянешь ко мне свои жадные ручки, я их тебе выверну так, что ни один лекарь не вправит. Поняла меня?

В ее темных глазах плеснулся первобытный, неподдельный страх. Спесь слетела мгновенно. Она судорожно сглотнула и мелко закивала.

Я брезгливо разжала пальцы, отпуская ее руку. Амалия отшатнулась, потирая покрасневшее запястье, и испуганно прижалась к стене.

Я поправила ремень сумки на плече.

— Счастливо оставаться.

Я толкнула тяжелую дверь и вышла на залитый солнцем двор.

На заднем дворе меня ждала простая крытая повозка. На козлах дремал хмурый возничий. А у самого колеса переминались с ноги на ногу мужчина и женщина. Мои новые родственнички.

Мужик оказался грузным и невысоким. Его бегающие поросячьи глазки суетливо осматривали двор. Женщина куталась в полинялую шаль и с откровенным недовольством рассматривала мое скромное платье. Видимо, ожидала приезда племянницы в бриллиантах для быстрой конфискации.

— Ну, явилась.

Проворчал новоявленный дядюшка.

— Садись давай. Путь неблизкий.

Я молча залезла в повозку. Внутри пахло прелым сеном. Родственнички загрузились следом и устроились на скамье прямо напротив меня. Возничий щелкнул кнутом. Повозка тяжело затряслась по брусчатке.

Дядя переглянулся с теткой и совершенно без стеснения начал обсуждать планы.

— Тянуть с девкой не будем.

Пробасил он.

— Надо ее сбывать поскорее. Пока она нашим деревенским духом не пропиталась.

Тетка довольно закивала и плотоядно оглядела меня с ног до головы. Угукнула в знак согласия.

«Ну давайте. Послушаем внимательно. Какие еще у вас гениальные планы на меня».

Я устроилась поудобнее на жесткой скамье и приготовилась слушать этот увлекательный бизнес-план.

— Ты только посмотри на нее.

Продолжила тетка оценивающим тоном.

— Кожа гладкая. Белая. Городская птица.

— И я о том же.

Подхватил новоявленный дядюшка.

— Считай благородных кровей девка. Ученая наверняка. Читать и писать умеет. Такую любой богатей с руками и ногами оторвет.

Тетка поправила свою полинялую шаль.

— Только дешево отдавать нельзя. Нам выгода нужна.

— Завтра же к старому ростовщику наведаюсь.

Уверенно заявил мужик.

— Он давно себе молодую жену ищет. За такую образованную кралю отвалит золотом щедро.

«Торгаши недоделанные. Ну посмотрим, что меня ждет. А чуть что мне не понравится, я вам быстро покажу кузькину мать».

6

Путь оказался долгим. Повозка мерно тряслась на ухабах. Родственнички вдоволь наговорились о своих планах. Затем мужик решил обозначить свою власть. Он ткнул себя толстым пальцем в грудь.

— Я твой родной дядька. Петрум Фарон. А это жена моя Гризельда. Теперь мы твоя семья. Слушаться нас будешь во всем.

Я молча кивнула. Пусть тешат свое самолюбие.

Вскоре они утомились от собственной значимости. Дядя Петрум захрапел первым. Тетка Гризельда долго клевала носом. Я тоже прикрыла глаза под монотонный скрип деревянных колес.

Проснулась я от легкого шороха. Чужие пальцы нагло тянули ремень моей дорожной сумки. Тетка решила провести инвентаризацию моего имущества прямо в пути.

Я резко перехватила ее запястье. Сжала с силой. Тетка испуганно пискнула.

— Малолетке в замке по рукам надавала. И тебе ничего не обломится. Держи свои грабли при себе.

Гризельда с силой выдернула руку. Ее лицо пошло красными пятнами от возмущения. Она злобно зашипела.

— Ишь, цаца выискалась! Да как ты смеешь со старшими так разговаривать! Дрянь неблагодарная.

Она отодвинулась в самый угол повозки. Обиженно поджала губы. Принялась бормотать себе под нос проклятия. Дядя Петрум лишь недовольно крякнул сквозь сон.

Мы ехали еще несколько часов. Повозка наконец остановилась. Деревня встретила нас мычанием коров и густым запахом навоза.

Я выглянула наружу. Двор Фаронов оказался под стать своим хозяевам. Покосившийся деревянный забор. Грязь под ногами. Приземистый, давно не крашеный домик с мутными окошками. Бедность и запустение.

Дядя Петрум резво спрыгнул на землю. Потер свои пухлые руки.

— Ну вот и дома. Вылезай давай.

Тетка Гризельда кряхтя спустилась следом. Она решила продолжить начатый в повозке конфликт.

— Давай сумку! Мы же одна семья. Все твое теперь наше. Я тебе так и быть угол в чулане выделю. Пошли.

Я молча слезла с повозки. Закинула тяжелую сумку на плечо. Дядя Петрум шагнул наперерез. Лицо его налилось дурной кровью. Он злобно рявкнул.

— Ты глухая? Совсем страх потеряла? Мы тебя приютили. Из милости кормить будем. Отдавай вещи! Че ты там прихватила с замка господского?

Он протянул свои короткие толстые пальцы к моей сумке. Решил силой забрать имущество.