Попаданка. Недопустимый выбор дракона

— Что ты натворила, безмозглая дрянь?!

Голос лекаря Торгеса, жирный и мерзкий, как он сам, ворвался в утреннюю тишину лечебницы и взорвал ее, разлетевшись на тысячи острых осколков. Он заскрежетал по нервам, заставив вздрогнуть даже тех несчастных, что забылись под действием снотворных трав. Воздух, до этого пахнущий болезнью и сыростью, наэлектризовался, зазвенел от напряжения. Так бывает только перед самой яростной грозой.

Я не спешила поднимать голову. Пальцы, будто живущие своей жизнью, продолжали осторожно поправлять грубое, колючее одеяло на крохотном тельце. Под ними я чувствовала чудо — тихий, ровный стук маленького сердца. Слабый, но уже не срывающийся в паническую трель. Мальчик дышал. Глубоко, спокойно, больше не хрипя и не захлебываясь каждым вдохом.

Еще вчера он горел. Настоящим, испепеляющим огнем лихорадки, что сжирала его изнутри. Его кожа была сухой и горячей, как раскаленный в горне металл, а из груди вырывались сиплые, булькающие звуки. Смерть уже стояла у его изголовья, заглядывая в полуоткрытые глаза своими пустыми глазницами.

Но я ее прогнала.

Настойка из серебристого гриба, редкого и баснословно дорогого, сделала свое дело. Пять серебряных монет, которые этот жирный боров Торгес хранил для какого-нибудь богатого купца, превратились в спасенную детскую жизнь. По-моему, чертовски выгодный обмен.

— ГДЕ?! МОЯ?! НАСТОЙКА?! — Торгеса буквально трясло. Его пухлые щеки, обычно бледные и сальные, пошли уродливыми багровыми пятнами. Редкие, вечно грязные волосы на голове встали дыбом, а маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки налились кровью, превратив его в разъяренного кабана.

Вот теперь можно было и ответить. Медленно, давая ему насладиться моим показным спокойствием, я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Без страха. Без тени раскаяния. В глубине души, там, где моя новая личность еще не до конца срослась с этим телом, я усмехнулась. Неужели этот ходячий студень всерьез думает, что может меня напугать? Меня? Я ему не бедная сиротка, я жизнь пожила.

— Я дала ее ребенку.

Голос прозвучал ровно и холодно. Ни единой дрогнувшей нотки. Мой собственный голос, а не писк забитой сироты, которая тут была еще несколько дней назад. Торгес замер, будто ему с размаху влепили пощечину. Его и без того приоткрытый рот отвис еще ниже, обнажая частокол желтых, кривых зубов. Он привык, что его помощница, эта несчастная забитая девочка, в чье тело я попала, при виде него вжимала голову в плечи и едва осмеливалась дышать. А тут — сталь в голосе и прямой взгляд. Непорядок.

— ДА-А-АЛА-А-А?! — его рев был почти осязаем. Он ударился о каменные стены, прокатился под низким потолком и заставил больных в самых дальних углах поглубже зарыться в свои вонючие одеяла. — Этому… этому подкидышу?!

Толстый, похожий на сардельку палец ткнул в сторону кровати, где лежал спасенный мной мальчик. Движение было таким резким и полным ненависти, что я инстинктивно шагнула вперед, всем телом закрывая ребенка от его взгляда. Мое. Не отдам.

— Ты хоть представляешь, СКОЛЬКО стоит эта настойка?! — Торгес, войдя в раж, начал размахивать руками, словно дешевый актер в провинциальном театре. В одной руке он сжимал глиняную колбу, и ее содержимое плескалось, вылетая наружу. По помещению тут же разнесся тошнотворный, резкий запах какой-то его фирменной мерзкой микстуры, смешиваясь с привычной симфонией ароматов — немытых тел, гноя и застарелых ран.

— Представляю, — спокойно ответила я, картинно вытирая руки о грубый фартук. — И представляю, что без нее мальчик умер бы еще до рассвета. А это, знаешь ли, плохо сказывается на репутации лечебницы. Трупы имеют свойство пахнуть.

Лекарь схватился за свои три волосины и сжал их в кулаке, словно пытаясь вырвать с корнем остатки разума. Его лицо из багрового стало приобретать нездоровый, пугающий фиолетовый оттенок. На жирном лбу выступили крупные капли пота.

— КТО?! МНЕ?! ЗА?! ЭТО?! ЗАПЛАТИТ?! А?! — он подскочил ко мне так близко, что я почувствовала ураганный запах из его рта — чудовищную смесь перегара от дешевого вина, чеснока и гнили. — Этот сопляк?!

Торгес резко развернулся к кровати. Мальчик уже не спал. Проснулся от дикого ора, но, вопреки моим ожиданиям, не плакал. Он просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел на лекаря своими огромными, бездонными темными глазами. В них не было детского страха. Только усталая, всепонимающая обреченность взрослого, который уже видел в этой жизни всё.

— Да его подбросили, как паршивого щенка! — не унимался лекарь. — В рваные тряпки завернули и оставили на пороге подыхать! Сирота! Никчемный! Вырастет — станет вором или убийцей с большой дороги!

Его жестикуляция становилась все более размашистой. Рука сбила с полки несколько склянок. Послышался звон бьющегося стекла. Разноцветные жидкости растеклись по грязному каменному полу уродливыми лужами, шипя и смешиваясь.

— А ты, идиотка, потратила на него НАСТОЙКУ ЗА ПЯТЬ СЕРЕБРЯНЫХ! ПЯТЬ! Да за эти деньги можно купить отличную дойную корову! Или двух жирных овец! Или мешок лучшей пшеницы на всю зиму!

Я скрестила руки на груди. Поза получилась вызывающей, и это не укрылось от Торгеса. Его глазки-щелочки сузились еще сильнее.

— Можно было лечить травами! Обычными травами! — он ткнул пальцем в потолок, где висели пучки засушенных растений. — Мать-и-мачехой! Зверобоем! Подорожник, в конце концов, приложить! Они стоят жалкие медяки!

Господи, ну что за идиот, на залысину себе подорожник приложи, поможет?––пронеслось в моей голове, но в слух сказала другое.

— Травы не помогали, Я три дня поила его твоими отварами. Три дня меняла компрессы. Лихорадка только усиливалась. Он умирал. Медленно и мучительно. На твоих глазах. — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу.

— МОЛЧИ! — Торгес в ярости взмахнул колбой, и остатки зеленоватой жижи полетели прямо в меня. Я легко уклонилась, даже сама не ожидала, никак не привыкну к молодому телу. Мерзкая микстура со шлепком врезалась в стену за моей спиной, оставив на сером камне мокрое, дурно пахнущее пятно. — С каких это пор ты стала такой… такой дерзкой?!

Он остановился в шаге от меня, тяжело дыша, как загнанный бык. Его жирные щеки ходили ходуном, а из-под распахнутой рубахи выпирало поросшее темными волосами брюхо.

— Раньше из тебя слова было не вытянуть! Мычала, как корова, глазки в пол! А теперь… — Он недоуменно покачал головой. — Что с тобой стряслось? Порчу навели, не иначе!

Я лишь пожала плечами. Да, в памяти этого тела еще хранились фантомные ощущения той робкой, запуганной девчонки. Той, что боялась собственной тени и вздрагивала от каждого резкого слова. Но той девочки больше не было. На ее место пришла я. И я мычать не собиралась.

— Может, повзрослела, — сухо бросила я.

— Повзрослела?! — Торгес зашелся в истеричном, лающем смехе. — Ты?! Да ты с ума сошла! Тебе семнадцать лет от роду! Ты — пустое место! Сирота! Дочь портовой шлюхи и безымянного пьяницы!

Его слова были как удары хлыста. Рассчитанные на то, чтобы причинить боль, унизить, втоптать в грязь. Но они бились о стену моего нового мироощущения и падали к ногам, не причиняя вреда. Я видела, как он наслаждается каждым оскорблением, как смакует чужую боль, получая от этого извращенное удовольствие. Типичный абьюзер. В прошлой жизни таких было пруд пруди.

— Я приютил тебя, когда тебя вышвырнули из приюта, потому что ты стала слишком взрослой! — продолжал он свой спектакль. — Дал кров! Еду! Научил отличать ромашку от полыни!

Он широким жестом указал на полки, заставленные пузырьками и пыльными банками. Большинство из них были либо пусты, либо содержали нечто сомнительное, давно потерявшее свои свойства.

— Я дал тебе место у теплой печи! Сенник! Миску каши раз в день! А ты так мне отплатила? Воровством!

— Это не воровство. — Я сделала шаг вперед, и Торгес, наткнувшись на мой стальной взгляд, инстинктивно попятился. В его глазах впервые за все время мелькнул не гнев, а страх. — Это называется «исполнение лекарского долга». Спасение жизни. Детской жизни.

— ЖИЗНИ?! — его голос сорвался на поросячий визг. — Да кому нужна его жизнь?!

Он резко развернулся к притихшим больным, которые, приподнявшись на своих соломенных тюфяках, с нескрываемым интересом наблюдали за представлением.

— Вы слышите эту полоумную?! — вопил Торгес, обращаясь к своей жалкой пастве. — Она спасает жизнь! А кто из вас, попрошаек, заплатит мне за лечение этого выродка? А? Ты? Или может ты?

Больные тут же потупили взоры и снова улеглись, натягивая одеяла до самого носа. Конечно, никто не мог заплатить. Они сами были здесь из милости, отдавая последние медяки за сомнительные отвары Торгеса.

— Да этот оборванец через год сдохнет от голода на улице! — лекарь снова развернулся ко мне, брызжа слюной. — А если не сдохнет, то станет разбойником и будет грабить честных людей! Таких, как я! Которые всю свою жизнь работают не покладая рук!

Честно работают… Я невольно окинула взглядом это убогое заведение. Десяток скрипучих коек. Смрад, от которого слезились глаза. Грязь, въевшаяся в стены и пол. Торгеса можно было назвать кем угодно — скрягой, шарлатаном, садистом, — но только не честным лекарем. Он «лечил» всех одним и тем же отваром, меняя лишь цвет жидкости и цену.

— Ты хоть знаешь, в какую сумму обходится твое содержание? — Он снова подошел вплотную, дыша мне в лицо. — Еда, одежда, крыша над головой! А отдачи — ноль! Одни убытки!

— Я работаю с рассвета до заката, — мой голос оставался ледяным. — Ухаживаю за больными, готовлю отвары, стираю грязные бинты, убираю за всеми вами…

— Работаешь?! — снова расхохотался он. — Да ты же криворукая и безмозглая! Ничего не умеешь! Только путаешься под ногами и жрешь мой хлеб!

Он схватил с полки пустую глиняную банку и с силой швырнул ее об пол. Осколки со звоном разлетелись во все стороны, едва не задев мои ноги.

— А теперь ты еще и воруешь! Мое добро! Мои кровные денежки на ветер пускаешь! Всё! Мое терпение лопнуло!

— ВОН! — Торгес ткнул в меня дрожащим пальцем. Его лицо исказила гримаса праведного гнева, так хорошо отрепетированная за годы. — Вон из моей лечебницы! Немедленно! Чтобы через час и духу твоего здесь не было!

Он промаршировал к кровати и злобно уставился на мальчика.

— И этого выродка забирай с собой! Не намерен я кормить чужие рты!

Мальчик даже не вздрогнул. Он просто смотрел на разъяренного мужчину недетскими взглядом. В них плескалась такая тоска и смирение, что у меня внутри все похолодело. Словно он уже проходил через это. Снова и снова. Словно знал, что его опять выгонят.

— Тшшш, малыш, — голос сам по себе стал мягким и ласковым. Я протянула к нему руки. — Пойдем отсюда. Здесь слишком шумно.

Ребенок безропотно подался вперед, когда я осторожно подняла его. Легкий, почти невесомый. Тонкие ручки тут же обвились вокруг моей шеи. Он молчал. Упрямо, отчаянно молчал уже четвертый день. Ни слова. Ни всхлипа. Только тишина.

— И куда же ты теперь пойдешь, а? — ехидно бросил мне в спину Торгес. — У тебя же ни гроша за душой! Ни дома! Ни родни! Подохнешь в сточной канаве!

Он был прав. У меня и правда ничего не было. Только это грубое платье, тонкий, продуваемый всеми ветрами плащ и маленький, доверчиво прижавшийся ко мне мальчик.

— И чтоб земля под тобой разверзлась! — орал он мне вслед, когда я уже толкала тяжелую дверь. — Чтоб волки тебя в лесу сожрали! Чтоб проклятые драконы спалили тебя дотла!

Драконы… Интересно. В этом мире они просто ругательство или реальная угроза? Надо будет выяснить.

Тяжелая дубовая дверь с глухим, финальным стуком захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от смрада лечебницы. Холодный утренний ветер тут же набросился на нас, ударил в лицо, забрался под тонкую ткань плаща, заставив поежиться. Я крепче прижала к себе мальчика, чувствуя, как он мелко дрожит.

Улица встретила нас серостью и сыростью. Город только просыпался. Где-то вдалеке лениво скрипнула телега, пролаяла собака. Солнце еще пряталось за плотными облаками, и длинные тени от покосившихся, будто пьяных, домов лежали на мокрых булыжниках мостовой. В воздухе пахло дождем, дымом из печных труб и еще чем-то… свободой.

Завернув за угол, я прислонилась спиной к холодной, влажной каменной стене. Ноги мелко дрожали — не от страха, нет. От банального голода. Желудок свело болезненным спазмом. Жидкая каша Торгеса была скорее водой с привкусом крупы.

— Ничего, малыш, — прошептала я, скорее для себя, чем для него, зарываясь носом в его спутанные темные волосы. — Я со всем разберусь. Мы с тобой не пропадем. Точно тебе говорю.

Ребенок молча уткнулся мне в плечо. Маленькие пальчики мертвой хваткой вцепились в ткань моего плаща, словно он боялся, что я сейчас поставлю его на землю и уйду. Как все остальные.

— В прошлой жизни мне однажды полгода зарплату не платили, — продолжила я свой бессмысленный монолог, пытаясь унять дрожь. — И ничего, выжила. Даже нашла способ заставить их все вернуть.

Я оглядела узкую улочку. Кривые домишки, прижавшиеся друг к другу. Вывески: «Пекарь Ганс», «Сапожник Бруно», «Ткани и ленты». Где-то здесь должна быть работа. Где-то должны быть люди, которым нужна помощь. А значит, нужны и мои руки.

— Руки-ноги на месте, голова варит, — бормотала я, распрямляя плечи. — Значит, справимся. В этом мире уж точно должно быть проще, чем пробиться через ипотеку и три кредита.

Я умела лечить. Память прежней хозяйки этого тела сохранила обширные знания о травах и снадобьях, а мой собственный, современный склад ума мог систематизировать и улучшить эти знания. А еще я умела выживать. Нужно было лишь найти точку приложения сил.

Пекарня? Вряд ли им нужна помощница с ребенком на руках. Сапожник? Тоже мимо. А вот лавка торговца… Может, им нужна уборщица? Или швея? Я могла и это. Могла готовить, убирать, присматривать за детьми. Да что угодно!

Я посмотрела на маленькое, доверчивое создание у себя на руках. Он перестал дрожать и теперь просто смотрел на меня. Внимательно, серьезно. Словно оценивал. Словно решал, можно ли мне верить.

— Не бойся, — сказала я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя не брошу. Теперь мы — команда.

Я оттолкнулась от стены и, крепче обняв свою драгоценную ношу, пошла вперед по улице, навстречу неизвестности. Голод скручивал живот, холод пробирал до костей, но впервые за эти несколько дней — я чувствовала, что нахожусь на своем месте. Казалось, что все только начинается, и я со всем справлюсь.

Казалось.

Небо, до этого просто хмурое и серое, решило, что с меня хватит полумер. Словно сам мир ополчился на меня за мою минутную дерзость. Первые капли были крупными и холодными. Они упали на мои щеки, на лоб мальчика, заставив его вздрогнуть. А через мгновение небеса разверзлись.

На город обрушилась ледяная стена воды.

Проливной дождь хлынул сплошным потоком, мгновенно промочив до нитки мое тонкое платье и плащ. Узкая улочка превратилась в бурлящую реку, а звуки просыпающегося города утонули в оглушительном шуме воды. Я метнулась под ближайший навес — жалкое подобие крыши над лавкой какого-то торговца. Но и он не спасал: вода стекала по нему ручьями, хлестала по лицу и плечам.

Мальчик на моих руках снова задрожал, теперь уже от холода. Его одежда промокла, и я отчаянно пыталась укрыть его своим телом, но это было все равно что пытаться спрятаться от цунами за соломинкой. Его хрупкое, только-только вырванное у смерти тельце снова оказалось под угрозой.

— Тише, тише, мой хороший, — шептала я, прижимаясь к скользкой каменной стене и чувствуя, как холод пробирает до самых костей. — Сейчас… сейчас что-нибудь придумаем…

Но что я могла придумать? Без гроша в кармане, с больным ребенком на руках, стою посреди чужого города под безжалостным ливнем. Надежда, такая яркая всего пару минут назад, скукожилась и утонула в ледяных потоках воды, бегущих по мостовой. Улица опустела. Все спрятались. Мы остались одни.

И именно в этот момент, когда отчаяние начало ледяными пальцами сжимать мое горло, я увидела их.

Из-за угла, из плотной завесы дождя, вынырнули две тени. Они отделились от серой стены напротив и двинулись в мою сторону. Два мужских силуэта.

2

Два силуэта, вынырнувшие из дождевой завесы, приближались с неторопливостью сытых хищников. Дождь барабанил по их капюшонам, стекал с плащей, но они, казалось, даже не замечали ледяных потоков. Они чуяли добычу, и она никуда не денется. Я крепче прижала к себе малыша, сжимая в объятиях это хрупкое, почти невесомое тельце, пытаясь слиться с холодной стеной, стать призраком, раствориться. Но куда там.

— Смотри-ка, Джек, — голос того, что повыше, был хриплый, прокуренный, скрежетал, как несмазанное колесо старой телеги. — А кто это тут прячется от дождя?

— Сиротка, которую выгнал Торгес, — отозвался второй, пониже ростом, но шире в плечах, словно бочонок, набитый мышцами. — Мы слышали, как он на тебя орал. Видите ли, настойку украла.

Они остановились в нескольких шагах от меня, и в полумраке я смогла разглядеть их лица. Обветренные, небритые, с глазами, в которых плескалась только жадная алчность. Мелкие хищники, падальщики, которые кормятся чужими несчастьями.

— Эй, красавица, — высокий сделал шаг вперёд. Приветствие прозвучало, как плевок, и меня передёрнуло. А на его поясе я заметила нож. Клинок тускло блестел в пасмурном свете, как глаз хищника, выжидающего удобного момента. — Тяжело тебе, небось? Без дома, без денег, с ребёнком на руках...

— Мы можем помочь, — подхватил коротышка. Его улыбка была отвратительной. Клеймо на губах, вытянутых в мерзкой гримасе, было словно меткой. — Конечно, за небольшую плату.

Я молчала, лихорадочно соображая. Что делать? Бежать? Некуда. Кричать? Никто не услышит в этом оглушительном шуме дождя. Сопротивляться? Голыми руками против двоих с ножами? Да ещё с ребёнком на руках? Сердце колотилось в груди, как пойманная в силки птица.

И тут меня осенило. В памяти всплыл урок актёрского мастерства, который я когда-то посещала, потому что на пенсии было так скучно, что я чем только не занималась. Главное — самой поверить в роль, вжиться в неё.

— О боже! — воскликнула я с таким облегчением в голосе, что оба бандита замерли от неожиданности, будто наткнулись на невидимую стену. — Наконец-то! Я так вас ждала!

Высокий недоуменно нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Чего?

— Ну конечно! — Я сделала шаг вперёд, прижимая ребёнка к груди. Мой голос дрожал, но не от страха, а от показного волнения. — Вы ведь от барона, да? Он обещал прислать людей за мальчиком!

Упоминание барона подействовало как ушат ледяной воды. Оба бандита замерли, словно статуи. В их глазах, где только что плескалась алчность, теперь отражалась тревога. Барон — это уже не просто бедная сиротка. Это власть, влияние, серьёзные проблемы для тех, кто посмеет его ослушаться.

— Барон… Крагмир? — осторожно переспросил высокий. Его голос потерял всю свою хриплую наглость.

— Ну конечно, Крагмир! — Я изобразила нетерпение, подкрепляя его жестикуляцией. — Неужели он не предупредил? Это же его внебрачный сын! Он обещал прислать людей, перевезти ребёнка в более подобающую лечебницу!

Мужчины переглянулись, и я поняла, что попала в яблочко, да так, что аж стрела вздрогнула.

— Послушайте, — заговорил высокий совсем другим тоном. Его голос стал вкрадчивым, подобострастным. — Тут какое-то недоразумение. Мы просто...

— Просто что? — Я нахмурилась, изображая растущее подозрение. — Вы не от барона? А кто тогда? И что вам нужно от ребёнка знатного рода?

— Мы… мы ничего... — пробормотал коротышка, пятясь назад, словно мой голос был осязаемой угрозой. — Мы просто хотели помочь...

— Помочь? — Я презрительно окинула их взглядом, который буквально сочился брезгливостью. — С ножами наперевес? Очень благородно!

— Простите, госпожа, — торопливо произнёс высокий. — Мы не знали... Не хотели...

— Убирайтесь! — приказала я, повышая голос. — Немедленно! Пока я не пожаловалась барону на ваше поведение!

Они не стали спорить. Развернулись и быстро зашагали прочь, растворяясь в плотной, серой завесе дождя, словно два грязных призрака. Я проводила их взглядом и только потом выдохнула. Руки дрожали, а по спине стекал холодный пот. Не от страха. От адреналина. Чёрт возьми, получилось!

— Ну что, малыш, — прошептала я мальчику, поглаживая его по голове. — Тётя Алира умеет кое-что ещё, кроме лечения травами.

Дождь продолжал лить, превращая улицу в бурлящий поток. Стоять здесь бессмысленно. Нужно было искать укрытие. Я оглядела улицу. Большинство домов были наглухо заперты. Но в конце улочки, там, где она переходила в какой-то переулок, виднелось что-то вроде сарая. Покосившиеся стены, дырявая крыша, но хоть какая-то защита от ливня.

Прижав мальчика к груди, я побежала. Холодная вода хлестала по лицу, заливалась за воротник, но я мчалась к спасению, перепрыгивая через лужи и скользя по мокрым камням.

Дверь сарая висела на одной петле и скрипнула, когда я её толкнула. Внутри пахло прелым сеном, сыростью и мышами, но было сухо. Почти. Через дыру в крыше капала вода, но основная часть помещения была защищена от дождя.

— Ну вот, — выдохнула я, опускаясь на охапку старого сена в углу. — Не дворец, конечно, но лучше, чем под открытым небом.

Мальчик сидел у меня на коленях, и я впервые смогла как следует его рассмотреть. Худенький, почти прозрачный. Тёмные волосы прилипли к голове, подчёркивая острые скулы и большие глаза. На вид лет четыре-пять, не больше. И молчал. Упорно, отчаянно молчал.

— Что же с тобой случилось, малыш? — тихо спросила я, поправляя его мокрые волосы. — Почему ты молчишь?

Он смотрел на меня внимательно, изучающе. В его взгляде не было детской наивности. Только настороженность и какая-то взрослая печаль, словно он уже видел в этом мире столько, что слов не осталось.

— Расскажи мне, — снова попыталась я. — Где ты жил? Кто о тебе заботился?

Молчание.

— Помнишь свой дом? Может быть, там были другие дети? Или взрослые, которые тебя кормили?

Ничего. Мальчик просто смотрел на меня, изучая моё лицо, словно пытаясь прочитать там ответ на все свои вопросы.

— А как тебя зовут, малыш? — мягко спросила я. — У каждого должно быть имя.

И тут произошло нечто неожиданное. Мальчик медленно потянулся к шее и достал из-под рубашки тонкий кожаный шнурок. На нём висел плоский камешек размером с монету, серый и неприметный. Он протянул мне камешек. Я осторожно взяла его, поднеся ближе к скудному свету, пробивавшемуся сквозь щели в стенах. На камне было нацарапано: «ТИМ».

— Тим? — переспросила я, поднимая глаза на мальчика. — Тебя зовут Тим?

Он не кивнул, но что-то изменилось в его позе. Плечи расправились, он перестал сжиматься, словно это имя давало ему хоть каплю уверенности.

— Хорошо, — твёрдо сказала я, возвращая ему камешек. — Будешь Тимом. Тимуркой. Тимошей. Как больше нравится?

Что-то дрогнуло в его глазах. Совсем чуть-чуть, но я заметила. Он узнал своё имя. Или то, что должно было быть его именем.

— Тим, — мягко повторила я. — Красивое имя. Сильное.

Мальчик спрятал камушек обратно за пазуху и снова уткнулся мне в плечо.

Я прижала к себе Тима. Его кожа была горячей, но не так, как вчера, когда он горел. Сейчас жар был похож на остатки догорающего костра — тепла было достаточно, чтобы согреть, но недостаточно, чтобы обжечь. Его организм боролся, и эта борьба, судя по всему, шла в нашу пользу.

Всю ночь я не спала, прислушиваясь к его дыханию и проверяя температуру. Она то поднималась, то падала, как капризная волна. Я держала его в своих объятиях, будто пыталась передать ему свою силу, свою волю к жизни. И, кажется, это сработало.

К утру его лоб стал прохладным. Дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Он спал. Крепко, без тревожных всхлипов и стонов, которых я так боялась. Он просто спал, отсыпаясь после долгой борьбы, в которую был вынужден вступить. Я поцеловала его в макушку и выдохнула с облегчением. Всё было не зря. Мы справились.