Попаданка в беременную. Бывшая жена дракона

— Пустоцвет.

Слово, холодное и острое, как осколок льда, вонзилось в мучительный, вязкий туман, что клубился в моей голове. Оно не просто прозвучало — оно просверлило себе путь сквозь гудящую боль, выдергивая меня из липкой, обволакивающей темноты, в которой было так обманчиво спокойно.

— Год, Оливия. Я дал тебе год.

Голос. Глубокий, рокочущий, с бархатными, но стальными нотками. От такого голоса, будь я на сорок лет моложе, по коже побежали бы мурашки совсем иного толка. Но сейчас он был лишь источником боли, молотом, бьющим по наковальне моего сознания. Голос, привыкший не просить, а повелевать.

— Целый год, чтобы ты исполнила свой единственный долг.

С неимоверным усилием, словно поднимая могильные плиты, я разлепила веки. Ресницы склеились, во рту стоял отвратительный горько-кислый вкус, а голова раскалывалась так, будто в ней всю ночь гуляла бригада строителей с отбойными молотками.

Комната тонула в сером предрассветном сумраке. Высокие стрельчатые окна, занавешенные тяжелым бархатом, пропускали лишь скупые полосы света. Все плыло и качалось, как палуба корабля в шторм. Все, кроме одной фигуры. Силуэт мужчины у дальнего окна был до ужаса, до невозможности четким.

Высокий, широкоплечий, словно высеченный из темного мрамора и сгустившегося гнева. Длинные, иссиня-черные волосы, чуть тронутые серебром на висках, были небрежно перехвачены на затылке простой кожаной тесьмой. Он стоял спиной ко мне, глядя на что-то за окном, и сама его поза излучала напряжение и холодную ярость.

Даже со спины он был красив. Красив хищной, беспощадной мужской красотой, от которой у девчонок замирает сердце и подгибаются колени. Эх, была бы я помоложе … Мысли путались, цеплялись одна за другую. Какой еще мужик? Я ведь… на дачу ехала. В стареньком ПАЗике. С рассадой помидоров…

— Я… — я попыталась подать голос, но из пересохшего, ободранного горла вырвался лишь сиплый, едва слышный хрип. Тело ощущалось чужим, ватным и совершенно беспомощным. Словно не мое. Я едва сумела пошевелить пальцами на тяжелом, прохладном шелке простыни.

— Молчи, — отрезал он, даже не удостоив меня поворотом головы. Его голос ударил, как хлыст. — Я уже все решил. Ты не смогла подарить моему роду наследника. А жена-пустоцвет мне не нужна.

Пустоцвет… Снова это слово. Так называли в деревне яблони, что пышно цвели каждую весну, но никогда не давали плодов. Красивые, бесполезные деревья. Мой первый муж, Колька, слесарь с вечно пьяными глазами, бросил мне в лицо такое же слово тридцать лет назад, когда врачи вынесли вердикт. А теперь… откуда оно здесь? В этом странном, до жути реалистичном сне?

— Согласно закону Драконьего Рода, я развожусь с тобой. Наш союз расторгнут с этого дня.

Развод? Какое официальное, чужое слово. Я ведь одинокая женщина, ехала на дачу. Помню визг тормозов, удар, крики… Стекло, летящее в лицо…

Мужчина наконец медленно повернулся. И я утонула. Просто пошла ко дну в его глазах. Тёмных, как осенняя ночь, почти черных, в непроглядной глубине которых плясали крохотные золотые искры. Искры ярости, застарелой боли и горького разочарования. Он молод, выглядит лет на тридцать, но во взгляде читается вселенская усталость.

— Ты думала, я буду терпеть это вечно? — он начал медленно приближаться к огромной кровати, на которой я лежала. Каждый его шаг, мягкий и выверенный, отдавался гулким ударом в моей голове. Шаг хищника, загоняющего раненую добычу. — Думала, моя доброта и терпение безграничны? Я дал тебе все, что мог: имя, которое здесь уважают, статус леди Райвен, богатство, о котором ты и не мечтала. А взамен ждал лишь одно. Всего одно. И ты не справилась.

Он остановился у самого изножья кровати, возвышаясь надо мной, как судья над преступником. Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя себя крохотной, слабой, раздавленной. Кто он? Почему он так зол? И почему от его вида что-то внутри сжимается не только от страха, но и от странной, болезненной, почти щенячьей тоски?

— Наследника мне родит другая, — констатировал он безжалостно, и эта фраза прозвучала как приговор.

Конечно, родит. Мужики, что в моем мире, что, видимо, в этом сне, все одинаковые. Не работает старый станок — выкинуть, купить новый. Практично.

— Ты разочаровала меня, Оливия, — его голос стал тише, но от этого еще более жестоким. — Разочаровала как женщина и как леди рода Райвен.

Он сделал паузу, давая словам впитаться, пропитать собой воздух, отравить его окончательно. Я молчала, пытаясь удержать ускользающее сознание. Оливия… Значит, эту девочку, из моего сна, зовут Оливия.

— Я не оставлю тебя нищей, — продолжил он с тем же ледяным, отстраненным спокойствием. — Я не из тех, кто выбросит свою… бывшую жену на улицу. Я слишком чту имя своего рода. Я выделил тебе небольшой, но приличный дом в столице и достаточное содержание. Можешь жить там до конца своих дней. Не зная забот.

Дом в столице… Содержание… Мой практичный, дачный ум тут же включился, оттесняя боль. Дом с участком? Хоть сотки три? Дрова или уголь? А «содержание» — это сколько в месяц? На семена хватит? На навоз?

Он развернулся, чтобы уйти. Шаг, второй по каменному полу. Его спина была прямой и несгибаемой. Кажется, все кончено. Кажется, я снова могу провалиться в эту спасительную, безболезненную темноту.

— Собирай свои вещи, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, уже у самой двери. — Завтра на рассвете карета отвезет тебя в столицу. Ты покинешь этот замок. Навсегда.

Дверь захлопнулась. Тяжелый дубовый массив с коваными петлями. Грохот от удара всколыхнул тишину, эхом отозвался в каждом уголке огромной, холодной комнаты и в моей раскалывающейся голове.

Я осталась одна. Одна в оглушительной тишине, пытаясь собрать воедино осколки чужих воспоминаний о каком-то лорде Райвене и своих собственных, о ПАЗике и рассаде. Голова закружилась с новой силой, комната поплыла. Я попыталась приподняться на локтях, но руки подломились, и я бессильно рухнула обратно на мягкие, но холодные подушки.

Беспомощный взгляд скользнул по комнате, зацепившись за изящный туалетный столик из темного, почти черного дерева. На его идеально отполированной поверхности, рядом с серебряной шкатулкой для драгоценностей и щеткой с костяной ручкой, стоял маленький, почти незаметный пузырек из темного стекла. Пустой.

И в этот момент из самых глубин чужой памяти, как ил со дна болота, всплыл яркий, страшный образ: тонкие, дрожащие девичьи пальцы с трудом откупоривают тугую пробку… горькая, обжигающая жидкость льется в горло… А следом — волна отчаяния, такого густого, черного и всепоглощающего, что от него можно было задохнуться.

Яд.

Господи. Девочка отравилась. Бедная, глупая девочка. Из-за мужика… Да разве ж они стоят того, чтобы из-за них жизнь свою губить? Козлы они все, что лорды, что слесари. Бросил, как только узнал, что бесплодна. Все они одинаковые, на одном станке деланные.

В глубинах моего сознания, затуманенного то ли жаром от яда, то ли бредом после аварии, смешались две реальности, две боли, две трагедии. Мое собственное одиночество, мой давний приговор — «пустоцвет», — и этот яркий, жуткий, невыносимо реалистичный сон о девушке по имени Оливия. Ее отчаяние отзывалось во мне глухой, знакомой, застарелой болью.

Внезапно дверь тихо скрипнула, и в комнату, семеня, вошла молоденькая девушка в простом сером платье и белом чепце. Служанка. Она несла небольшой поднос с кувшином воды и чашкой. Увидев, что я не сплю, она испуганно вздрогнула, но потом подошла ближе. Ее взгляд метнулся к туалетному столику, и она замерла. Проследила за моим мутным взглядом и увидела то, что увидела я. Пузырек.

Она подскочила к столику, схватила его дрожащими руками.

— Миледи… — прошептала она, и ее круглые глаза расширились от ужаса. Она поднесла пузырек к носу, принюхалась и побледнела как полотно. — О, Великие Духи… Что вы наделали?.. Я… я позову господина! Лорд должен знать!

Она, спотыкаясь, выбежала из комнаты. А я осталась лежать, глядя в высокий, украшенный лепниной потолок. Сон становился все более навязчивым, детали — все более четкими.

Снаружи, в коридоре, послышались торопливые, тяжелые шаги. Они приближались. Быстро.

И в этот самый момент, меня накрыло ледяной волной осознания, от которого волосы на затылке встали дыбом.

Это не сон.

Это не бред после аварии.

Это все по-настоящему.

И тот разъяренный, но, собака такая, красивый мужик, сейчас вернется. И он будет очень, очень зол.

2

Тяжелый дубовый засов с той стороны двери с глухим, чугунным стуком упал в свои пазы. Дверь со скрипом, от которого заломило зубы и свело скулы, распахнулась настежь. На пороге стоял он.

Если мгновение назад я еще могла цепляться за абсурдную мысль о сне, то теперь эта надежда испарилась, как роса под палящим солнцем. В комнату вместе с ним ворвалась не просто злость — в ней ощущалось почти физическое давление, жар, от которого воздух загустел и задрожал.

Сейчас в его глазах не было того ледяного, отстраненного презрения. В их чернильной глубине бушевало настоящее пламя. Золотые искры, что я видела раньше, превратились в ревущий, неукротимый пожар. Он шагнул через порог, и мне показалось, что температура в просторной спальне подскочила на десяток градусов. Служанка, залетевшая следом, замерла, и вжалась в стену.

— Ты решила бросить тень на мое имя? — его голос был тихим, почти шипящим, и от этого становился еще страшнее. В нем не было крика, лишь сдавленная, клокочущая ярость. Он даже не смотрел на меня. Его взгляд, раскаленный добела, был прикован к пустому пузырьку, который все еще сжимала в побелевших пальцах перепуганная девушка. — Решила устроить это жалкое представление? Умереть в моем доме, чтобы все королевство шепталось о том, что лорд Дарек Райвен, довел свою молодую жену до могилы?

От его взгляда, даже направленного на служанку, хотелось сжаться в комок, стать меньше пылинки на ковре, просочиться сквозь щели в полу. Он медленно перевел взгляд на меня, и я почувствовала себя пригвожденной к постели.

— По закону, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, и в его голосе прорезался отчетливый металлический лязг, — в случае твоей смерти я, как безутешный вдовец, должен был бы соблюдать траур. Три года! Три проклятых года, Оливия! Ты решила отнять у меня три года, чтобы отомстить за свою никчемность? Три года, пока другие лорды женятся и рожают наследников, я должен был бы носить черное и изображать скорбь по женщине, которая не смогла выполнить свой единственный долг!

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова, да и что я могла сказать? В голове царил полнейший хаос. Какой траур? Какие три года? Я просто пыталась понять, где я, черт возьми, нахожусь, а этот великолепный, но абсолютно безумный мужчина обвинял меня в каком-то заговоре. Мой мозг, привыкший к схемам посадки огурцов и графикам полива, отказывался обрабатывать эту информацию.

— Так вот, леди Оливия, — он сделал еще один шаг ко мне, и служанка испуганно пискнула и отскочила в сторону, выронив злосчастный пузырек. Тонкое стекло со звоном разлетелось на мелкие осколки по каменному полу. «Хорошо, что пол каменный, — мелькнула идиотская мысль, — был бы ламинат, пришлось бы еще за царапины платить». — Ты будешь жить. Я заставлю тебя жить. Ты будешь жить долго и, смею надеяться, мучительно, проклиная тот день, когда решила сыграть со мной в свои жалкие, бабские игры.

Он резко развернулся к застывшей изваянием у стены служанке. Его приказ прозвучал как удар кнута:

— Лекаря! Живо! Найди магистра Элиаса, где бы он ни был! И чтобы через час она была на ногах!

С этими словами он круто развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась известковая крошка.

Я не помню отчетливо, как появился лекарь — пожилой, сухой мужчина с цепкими пальцами и пронзительным взглядом. Сознание то уплывало в вязкую, спасительную темноту, то возвращалось, выхватывая отдельные картины. Помню, как меня заставляли пить какие-то невероятно горькие отвары, от которых все внутри горело. Как прохладные, уверенные руки ощупывали мой пульс, давили на живот, заставляя тело извергать остатки яда. В один из моментов просветления я увидела склонившееся надо мной заплаканное лицо той самой служанки.

— Ох, миледи, ну как же вы так, — шептала она, утирая мне лоб влажной, прохладной тканью. — Разгневали лорда. Он же… он же дракон, миледи. Им нельзя перечить. Их ярость страшна. Когда они в гневе, они сжигают дотла все, что им дорого.

Дракон? Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. Ну да, во сне, а это все еще казалось дурным сном, все возможно. И не такие чудеса привидятся, когда автобус с тобой внутри сминается, как пустая консервная банка. Господи, что за мир, откуда драконы? Такого даже в сказках не читала, змей Горыныча читала, о трех головах, а чтобы мужик красивый, а по факту ящер злобный, никогда не слышала.

— Он ведь теперь милости своей вас лишит, — продолжала сокрушаться служанка. — Дом в столице, содержание... Все прахом пошло. Говорит, раз вы так хотели умереть, он предоставит вам эту возможность. Только медленно. И не под его родовым именем.

К вечеру силы начали понемногу возвращаться. Голова все еще кружилась, но туман постепенно рассеивался. И вместе с ним приходило осознание всего ужаса моего положения. Это не сон. Это другая, чужая реальность. И я заперта в чужом, благо молодом теле, во власти разъяренного мужика, который, к тому же, еще и дракон.

Он вернулся, когда за окном уже сгустились лиловые сумерки. Вошел без стука, тихо, как тень. На этот раз он был пугающе спокоен. И эта звенящая, холодная тишина была хуже любого крика.

— Лекарь сказал, что твоей жизни ничего не угрожает, — произнес он, останавливаясь посреди комнаты. Пламя в его глазах погасло, оставив после себя лишь выжженную черную пустоту. Он смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался заглянуть в самую душу. Я съежилась под этим взглядом, инстинктивно натягивая шелковое одеяло до самого подбородка.

— Раз ты так жаждешь забвения, я тебе его предоставлю, — наконец сказал он ровным, безжизненным голосом. — Я отменяю свое прежнее решение о доме в столице и содержании. Ты получишь то, чего, очевидно, заслуживаешь. Дальнее, заброшенное имение на северной границе. Местные называют его "Вдовьи слезы", потому что оно стоит на границе у самого Гиблого леса. Там и доживешь свой век. Может, холодный северный ветер остудит твой пыл и научит ценить жизнь, которую я тебе сегодня великодушно сохранил.

Он подошел к прикроватному столику и бросил на него тугой кожаный кошель, который с тяжелым звоном ударился о полированное дерево.

— Этого хватит, чтобы не умереть с голоду в первый же месяц. А дальше — как знаешь. Можешь снова попытаться свести счеты с жизнью. Там свидетелей не будет, а если и будут, то мое имя, уже никто не потревожит.

Он развернулся и бесшумно пошел к выходу. У самой двери остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Повозка будет ждать на рассвете у задних ворот. Не заставляй меня применять силу, Оливия.

Дверь за ним тихо закрылась, оставив меня одну в оглушительной, мертвой тишине. Я перевела взгляд с двери на кошель, потом на свои, но такие чужие, тонкие, изящные руки с длинными пальцами. Ссылка значит. Заброшенное имение на границе с Гиблым лесом.

И в этот самый момент, вместо страха или отчаяния, которые, наверное, должна была бы испытывать юная леди Оливия, я почувствовала укол злого, отчаянного веселья. Он думает, что сломал меня? Он думает, что я сдамся из-за «заброшенного имения»? Напугал ежа голым задом! Да у меня теперь есть то, о чем я и мечтать не могла: молодое, дай бог, здоровое тело, второй шанс прожить жизнь, еще и свой собственный дом с землей. Да мне в прошлой жизни, даже ипотеку не дали, чтобы свой дом купить, всю жизнь по коммуналкам.

А тут — целое имение! Пусть заброшенное, пусть у черта на куличках. Это детали.

«Ну что ж, лорд «собака злая», — подумала я, и на губах впервые за долгое время появилась слабая улыбка. — Посмотрим, кто кого. Ты еще не знаешь, на что способна женщина, получившая в собственность домик с участком».

3

После ухода лорда я еще долго лежала, глядя в потолок. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих свечей, давила на уши. Но постепенно усталость, смешанная с действием лекарских снадобий, взяла свое, и я провалилась в тяжелый, липкий сон без сновидений.

Проснулась я от ощущения, что в теле снова появилась жизнь. Боль в голове утихла, превратившись в глухое, но терпимое недомогание. Во рту больше не было омерзительного привкуса яда. Я села в кровати, и на этот раз мир не качнулся. Руки и ноги слушались. Неуверенно, со слабостью, как после долгой болезни, но слушались.

Первым делом — к зеркалу. Любопытство, чисто женское, пересилило и слабость, и страх. Опираясь на спинку кровати, а затем на стену, я, шатаясь, добрела до туалетного столика с большим зеркалом в тяжелой серебряной раме. И замерла, вцепившись в полированную поверхность.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. И какая незнакомка! Боже, да я в свои восемнадцать такой красавицей не была. Длинные, густые волосы цвета спелой пшеницы растрепанным золотым водопадом рассыпались по плечам и спине. Огромные, синие, как васильки в поле, глаза с длиннющими, загнутыми ресницами сейчас были полны удивления. Кожа — нежная, фарфоровая, без единой морщинки. Тонкая шея, изящные ключицы, проступающие под тонкой тканью ночной сорочки. Я подняла руку — и девушка в зеркале повторила мое движение.

Молодая, стройная, нежная. Я провела рукой по волосам, ощущая их шелковую тяжесть. Потрогала гладкую щеку. Да уж. После моего шестидесятитрехлетнего, измученного жизнью и огородом тела, это было… ошеломляюще. Второй шанс, завернутый в такую роскошную упаковку. И эта глупая девчонка решила все это бросить, променять на могильный холод. Из-за мужика! Пусть и красивого, как языческий бог, но все равно — козла. Какая же дура. Жалко ее до слез.

В дверь тихонько, почти неуверенно, постучали. В комнату, стараясь не шуметь, проскользнула служанка с подносом, на котором стояли кувшин и чашка. Увидев меня на ногах у зеркала, она на мгновение замерла.

— Госпожа… Вам же нельзя вставать. Магистр Элиас велел соблюдать покой.

Я медленно повернулась к ней. Девушка тут же опустила глаза, сделав едва заметный книксен.

— Воды, — сказала я просто. Голос все еще был слабым и хриплым.

Служанка, которую, кажется, молча кивнула и подошла к столику. Ее движения были быстрыми и точными. Когда она ставила поднос, рукав ее платья немного задрался, и я мельком увидела на ее руке темный, некрасивый синяк. Она тут же это заметила и торопливым, почти вороватым движением одернула рукав.

Я нахмурилась.

— Ударилась?

Вопрос был задан без всякой задней мысли, но он ударил по девушке, как пощечина.

Она вздрогнула всем телом, поднос в ее руках звякнул и из чашки пролился чай. Она рухнула на колени, и из нее полился сбивчивый, панический шепот:

— Простите, госпожа! Умоляю, простите! Я… я нечаянно… Я буду лучше исполнять свои обязанности, госпожа! Только не наказывайте больше! Пожалуйста!

Я молча смотрела на ее трясущуюся спину. Наказание. За пролитый чай. Значит, этот синяк…

Холодная, злая ярость зародилась где-то в глубине души. Не на эту несчастную, перепуганную девочку. На ту, другую Оливию. Мало того, что сама жизнь не ценила, так еще и других мучила.

— Встань, — приказала я тише, чем хотела. Девушка вжала голову в плечи. — Встань, я сказала. И прекрати трястись. Я не собираюсь тебя наказывать.

Служанка с трудом, с недоверием поднялась на ноги, все еще не смея посмотреть на меня. От всего этого представления я почувствовала дикую, свинцовую усталость. Я доковыляла до кровати и бессильно рухнула на подушки, незаметно для себя снова проваливаясь в сон, пока где-то на периферии сознания слышался тихий плач перепуганной девушки.

Разбудил меня настойчивый, но тихий голос и серое предрассветное небо за окном.

— Госпожа… Госпожа Оливия, пора вставать. Повозка уже ждет у задних ворот.

Я села, протирая глаза. Даже чувствовала себя отдохнувшей.

— Ваши сундуки уже в повозке, — доложила она, все еще держась на расстоянии. — Завтрак вам… не велено было подавать.

«Ну еще бы, — хмыкнула я про себя. — Ссыльной преступнице — завтрак. Много чести».

— Но я… — девушка замялась и указала на плетеную корзину, стоявшую у двери. — Я собрала вам немного в дорогу. Хлеб, сыр, вяленое мясо… и фляга с водой.

Я посмотрела на нее с удивлением. После всего, что она, видимо, терпела от прежней хозяйки, эта доброта была… неожиданной. Надеюсь не плюнула во флягу.

— Спасибо.

Она робко улыбнулась.

— И вот… Господин велел передать.

Она протянула мне свернутый в трубку пергамент, перевязанный лентой. Я развернула. Это были документы. Официальная бумага с гербовой печатью, подтверждающая мое, то есть леди Оливии Райвен, право на владение землями и домом в поместье «Вдовьи слезы». Мое. Собственное.

— Документы о расторжении брака господин пришлет позже, когда все будет улажено в столице.

Я бережно свернула бумагу. Мой первый в жизни документ на собственность. Не на шесть соток, а на целое имение!

Когда я, одетая в простое, но добротное дорожное платье, спускалась по задней лестнице, я не могла сдержать улыбку до ушей. Свобода! Свой дом! Сама себе хозяйка! Никаких мужей-козлов и жестоких простихосподи козло-драконов.

Садясь в простую крытую повозку, я случайно подняла голову. И увидела его. В одном из окон верхнего этажа, в темном проеме, стояла фигура лорда Дарека Райвена. Он просто смотрел, как я уезжаю. Скрестив руки на груди, неподвижный, как статуя. Я не могла разобрать выражения его лица, но чувствовала его взгляд даже на расстоянии. Я чуть шире улыбнулась, почти оскалилась, и демонстративно поудобнее устроилась на сиденье. Смотри, мол, как я «страдаю».

Повозка тронулась. Всю дорогу я смотрела в окно, а перед глазами проносилась прошлая жизнь. Как Колька бросил меня с этим клеймом «пустоцвет». Как хоронила родителей. Как осталась совсем одна в своей коммуналке. И единственной отдушиной, единственной радостью была та самая дача. Мои грядки, мои помидоры, мои яблони. Мой маленький мир, где я была хозяйкой. А теперь у меня будет целый дом.

Мы ехали долго. Пейзаж за окном менялся. Пышные зеленые долины сменились более скудными, каменистыми землями. Деревня «Вдовьи слезы» оказалась именно такой, какой я ее представляла — несколько десятков серых, приземистых домишек, разбросанных по склону холма. Бедно, но не убого. Виднелись огороды, мычали коровы. Жизнь теплилась.

— А почему «Вдовьи слезы»? — спросила я у хмурого возничего.

Он покосился на меня.

— Так ведомо почему, госпожа. Деревня на самой границе с Гиблым лесом стоит. Раньше мужики наши то в лес за дровами, то на охоту… а обратно не все возвращались. Вот и жили в деревне одни вдовы, слезы лили.

— А сейчас? — уточнила я.

— Сейчас-то получше стало, — нехотя пробурчал возничий. — Теневой клан порядок более-менее навел. Жути всякой поменьше стало, тропы расчистили. Но название-то осталось.

— Теневой клан? — это словосочетание я слышала впервые и в памяти Оливии ничего не всплыло.

— А то, — оживился возничий, рад был поболтать. — Драконы со всех королевств. Изгнанники, преступники, бастарды, кого из родов выгнали. Они в Гиблом лесу свою стаю, то есть клан, создали. Теперь сила! С ними считаться приходится, даже королям. Мощные стали, говорят, любое государство подмять могут, если войной пойдут. Зато в лесу своем порядок держат. Чужих не любят, но и нечисть гоняют.

Вот тебе и раз. Мое заброшенное имение, оказывается, на границе с резервацией драконов-уголовников. Весело.

Возничий довез меня до самого крупного дома в деревне, гаркнув пробегавшему мимо оборванному мальчишке: «Эй, пацан, где тут у вас староста?».

Мальчишка указал на дом, у которого мы и стояли. На крыльцо вышел крепкий седобородый мужик в простой, но чистой рубахе. Он смерил меня долгим, оценивающим взглядом, в котором не было ни подобострастия, ни враждебности — лишь спокойное любопытство хозяина, к которому приехали гости. Возничий спрыгнул с козел и протянул ему мои бумаги.

Староста внимательно, по слогам, прочитал документ, поднеся его близко к глазам. Он долго смотрел на гербовую печать, потом снова на меня. Наконец, цокнул языком.

— Значит, хозяйка новая, — констатировал он без особого удивления. — Что ж, добро пожаловать во «Вдовьи слезы», госпожа. Давно господский дом пустует.

Он махнул рукой в сторону одиноко возвышающегося над деревней холма, к которому вела заросшая дорога.