Голые среди волков

Но как раз подчеркнутое равнодушие Райнебота и настороженные взгляды Клуттига, которые Кремер все время чувствовал на себе, подсказали ему, что речь идет о каком-то необычном деле.

– Шестнадцать заключенных, шестнадцать политических заключенных со стажем требуется выделить в санитарную команду, – сказал, грассируя, нахальный юнец. Говоря как бы в пространство и еще чуть равнодушнее, он пояснил, что санитарная команда при воздушных тревогах должна будет выходить за наружную цепь постов… У Кремера захватило дух, но он взял себя в руки и ничем не выдал мыслей, мелькнувших в его мозгу: шестнадцать надежных товарищей по ту сторону постов… Клуттиг, оттолкнувшись от стены, вдруг вырос перед Кремером и пролаял:

– Заключенные выходят без охраны, понятно? – С трудом сдерживая возбуждение, он прошипел: – Но не стройте себе никаких иллюзий, мы бдительны!

Он и сам не знал, в чем выразится эта бдительность. Они молча посмотрели друг на друга. Кремер спокойно встретил полный ненависти взгляд эсэсовца. И вдруг им овладело торжествующее чувство уверенности. За ненавистью, горевшей в этих бесцветных глазах с красной каемкой век, он увидел страх, один страх. Клуттиг все более распалялся, но и Кремер не был спокоен, как казалось. В его уме одна комбинация сменяла другую. Райнебот, опасаясь, что Клуттиг вот-вот потеряет самообладание, вмешался:

– Завтра утром вы доставите ко мне шестнадцать «орлов».

Кремер повернулся к стоявшему у него за спиной Райнеботу и ответил:

– Так точно!

– Они получат ящики с перевязочными материалами, противогазы и каски.

Кремер напряженно думал.

– Так точно!

Юнец ленивой походкой подошел к Кремеру и взял его за грудки.

– Если кто-нибудь из «орлов» улетит… –    Он коварно улыбнулся. – Мы сумеем возместить убытки.

Не успел Кремер ответить, как Клуттиг опять очутился перед ним и, стараясь его запугать, прошипел:

– За счет всего лагеря!

– Так точно!

Эта неизменная формула покорности, к которой прибегал Кремер, не давала Клуттигу повода для нападения.

– Я хочу знать, понятно вам! – пролаял он.

– Так точно!

Клуттиг хотел разразиться руганью, но спокойствие Кремера задушило его порыв, и он лишь прохрипел:

– Ступайте!

Едва Кремер направился к двери, как Клуттиг, потеряв самообладание, заорал:

– Стойте! – И когда Кремер с удивлением обернулся, подошел к нему вплотную и с коварным видом спросил: – Вы, кажется, были партийным активистом?

Кремер соображал: «Куда он гнет?» И ответил:

– Так точно!

– Коммунистическим?

– Так точно!

Подобная откровенность ошеломила Клуттига.

– И вы говорите мне это так… так…

На губах Кремера промелькнула чуть заметная усмешка.

– Именно поэтому я здесь.

– Нет! – резко возразил Клуттиг, снова овладев собой. – Вы здесь для того, чтобы не могли вербовать шайки заговорщиков и создавать на воле тайные организации, как в лагере!

Клуттиг впился взглядом в Кремера. За Клуттигом стоял Райнебот, заложив палец за борт кителя, и покачивался на носках.

«Тайная организация? – Кремер выдержал сверлящий взгляд. – Неужели они что-нибудь знают?» Но тут же ему стало ясно, что Клуттиг лишь закидывает удочку. «Вот, значит, что! – подумал Кремер, – вы видите во мне организатора! Тут вы дали маху!» У него было такое чувство, будто он своей широкой спиной прикрывает Бохова. И он спокойно ответил:

– Организацию, господин гауптштурмфюрер, вы ведь сами вызвали к жизни.

Оторопевший Клуттиг выдавил из себя лишь протяжно «Что-о?», а Райнебот подошел на шаг ближе.

– Неужели?

Кремер почувствовал, что его смелый выпад увенчался успехом.

– И она вовсе не тайная, – продолжал он. – Лагерь многие годы находится под самоуправлением заключенных, и мы точно выполняем все распоряжения лагерного начальства.

Клуттиг растерянно посмотрел на Райнебота, но тот, иронически посмеиваясь, казалось, потешался над ним. Это взбесило Клуттига, и он заорал на Кремера:

– Вот именно! И вы, конечно, всюду насажали своих людей.

– Приказ начальника лагеря гласил: доверять управление только порядочным и добросовестным заключенным.

– Коммунистам, не правда ли?

– О каждом заключенном, – бесстрашно возразил Кремер, – докладывали лагерному руководству, представляли кандидата и получали утверждение.

Клуттигу нечем было крыть. В бешенстве он метался по комнате и вопил:

– Негодяи все вы, сволочи, преступники!

Кремер стоял неподвижно и молча выслушивал брань Клуттига. Гауптштурмфюрер снова подошел к нему, размахивая руками:

– Мы знаем, как обстоит дело! Не думайте, что мы дураки.

Райнебот стал между Кремером и брызгавшим слюной Клуттигом.

– Ступайте! – процедил он.

Клуттиг, задыхаясь от ярости, бросился к двери, хотя она уже закрылась за Кремером.

– Пес проклятый!..

Райнебот стоял, небрежно опершись о стол.

– Я же говорил тебе, что от него ни шиша не добьешься, – заметил он с насмешкой.

Клуттиг тяжело затопал по комнате.

– Я и знать не желаю, каких мерзавцев он сыщет для этой… этой санитарной команды. – Он взмахнул кулаком. – С каким удовольствием я заехал бы ему в рыло! Пристрелил бы собаку!

Райнебот оттолкнулся от стола.

– Ты делаешь все шиворот-навыворот, господин начальник! Зачем ты орешь на него? Негодяй давно уже почуял, что он у нас на примете.

Клуттиг продолжал бушевать:

– Пусть знает, пес! Пусть знает, что мы идем по следу!

– Неверно!

Клуттиг резко остановился и выпучил глаза на молодого коменданта. Весь его гнев теперь обрушился на Райнебота.

– Ты, кажется, хочешь меня учить, как обращаться с этой сволочью?

Его сварливый тон не произвел на Райнебота никакого впечатления. Он снова закурил и задумчиво пускал дым в потолок.

– У большевиков, несомненно, есть тайная организация, согласен. Кремер у них наверняка одна из главнейших фигур, тоже согласен. – Он небрежной походкой подошел к Клуттигу. – Послушай-ка, господин начальник. Поговорим с глазу на глаз. Приказ нашего дипломата нам обоим не по вкусу, верно? Если он выпускает мышей, значит, мы должны захлопнуть ловушку. Нам нужна верхушка! И мы уничтожим ее одним ударом! – Он мотнул головой в сторону лагеря. – В конце концов, не все они большевики. Надо подсадить к ним своего человечка. Безобидного, с приветливой физиономией. Но с длинным носом, чтобы умел вынюхивать, понятно?

Он заговорщицки ухмыльнулся. Клуттига, по-видимому, эта мысль воодушевила.

– Но где ты сейчас раздобудешь такого, чтобы…

– Предоставь это мне, уж я раздобуду! – быстро и решительно ответил Райнебот.

Клуттиг капитулировал перед Райнеботом, как человеком более умным. Он расхохотался.

– А ты и вправду ловкая бестия!

На этот раз Райнебот принял его слова за похвалу и улыбнулся.

– Когда нужно, и мы можем быть дипломатами…

В той «конюшне» Малого лагеря, куда попал Янковский, царила дикая суматоха. Обитатели толпой обступили дневального, наливавшего похлебку из огромного бачка. Люди кричали, визжали и спорили на всех языках, перебивая друг друга и размахивая руками. «Старожилы» отпихивали новичков от бачка. Один оттеснял другого, а староста блока орал на всех. Снова и снова пытался он призвать к порядку изголодавшихся людей.

– Отойдите ж наконец, болваны этакие! Станьте в очередь!

Никто его не понимал, никто не обращал на него внимания. Те, кого оттеснили, с еще большим остервенением рвались снова к бачку. Другие подстерегали какого-нибудь новичка, кто уже получил порцию супа и торопливо работал ложкой или, не имея ложки, пил прямо из миски. Суп стекал у него на куртку. Ожидавшие хватали миску прежде, чем ее владелец успевал доесть, тянули ее в разные стороны, миска со звоном падала, и все кидались на нее. Счастливец, которому удавалось ее схватить, крепко прижимал трофей и проталкивался сквозь толпу к бачку, волоча за собой гроздь жалких фигур, ждавших лишь последнего глотка, чтобы завладеть посудиной.

Единственный, кто не принимал участия в свалке, был сам дневальный. Он равнодушно, не поднимая глаз, черпал поварешкой. Когда толпа слишком напирала, он освобождал себе место, действуя локтями и задом.

Вошел Пиппиг. Измученный староста блока, коренастый человек с круглой, как шар, головой, в отчаянии всплеснул руками, радуясь, что в лице Пиппига видит наконец хоть одного разумного человека.

– Каждый день одно и то же! – прохрипел он. – Хотя бы мисок дали вдоволь! Этих несчастных никак не вразумишь.

Без особой надежды на утешение беднякам Пиппиг посоветовал:

– Выставь их, а потом впускай столько, сколько у тебя мисок.

– Так они подымут вой, хоть беги.

Пиппиг ничего больше не мог придумать и, вытянув шею, озирался среди царившей сумятицы.

– Нет ли у тебя среди новичков Янковского?

– Вроде есть.

Староста блока попытался перекричать толпу:

– Янковский!

Слабый хриплый звук утонул в общем гуле.

Пиппиг принялся сам разыскивать поляка. Янковский стоял в углу, судорожно сжав руки под подбородком, и смотрел на кипевшую вокруг битву. Он заметил Пиппига и, по-видимому сразу узнав его, поспешил ему навстречу.

– Ты! Ты! Где ребенок?

Пиппиг предостерегающе приложил ко рту палец и кивнул Янковскому, чтобы тот шел с ним.

Кремер был занят с Прёллем, готовившим список этапа до Берген-Бельзена. Нужно было отправить тысячу обитателей Малого лагеря. Бухенвальд задыхался. До людей дела не было, а вот до их количества… Прёлль распределил общую численность этапа между блоками Малого лагеря так, чтобы старосты могли передохнуть. Уйдет этап, и опять освободится немного места в переполненных «конюшнях».

Составление списков по блокам поручили старостам, которые вместе с дневальными и писарями блоков решали, кого отдать. В этап назначали наиболее ослабевших. Человеческий мусор, который сгребали в кучу. Скажи тогда кто-нибудь старосте «Эй, ты что делаешь? Ты же одних полумертвых собираешь», то он бы ответил с удивлением «А нам что с ними делать?»

Безжалостный закон самозащиты вершил печальный отбор беднейших среди бедных. Хорошие – в горшочек, поплоше, те в…

Тягостное молчание повисло между лагерным старостой и его помощником. Прёлль стоял возле Кремера, который, склонившись, сидел за столом и изучал представленный ему список. Время от времени он поглядывал снизу вверх на Прёлля и морщил лоб. Оба молчали, но, по-видимому, думали об одном и том же. У Прёлля дрогнули губы в горестной улыбке.

– Опять посылаем в путь тысячу трупов…

Кремер положил локти на стол, сплел пальцы и долго разглядывал их, выпятив губу.

– Иногда я думаю, – тихо заговорил он наконец, – иногда я думаю, как же мы дьявольски очерствели.

Прёлль мысленно согласился с ним, но все-таки переспросил:

– Мы? Кого ты имеешь в виду?

– Нас! – безжалостно ответил Кремер и поднялся.

Он подошел к окну, засунул руки в карманы и стал смотреть на просторный аппельплац. В конце его, у ворот, вытянулось здание комендатуры с башней. На плоской крыше здания было установлено двенадцать гигантских прожекторов. Утром и вечером, когда лагерь выстраивался, они извергали на плац беспощадный свет и сверкающими саблями полосовали усталые лица. Вокруг башни – мостки, на которых в это холодное мартовское утро топали часовые. Тяжелый пулемет высунул через перила мостков свое вынюхивающее рыльце.

Заключенные в одиночку, парами или группами двигались по аппельплацу взад и вперед, выходили за ворота или входили в лагерь. Стоя навытяжку, с шапкой в руке, они отмечались у окошка вахты. Дежурный блокфюрер пропускал их. Сегодня он опять был не в духе – орал на заключенных, одних угощал пинками, других – кулаком по шее.

Кремер смотрел на это безучастно. Ежедневная рутина. Он думал о поручении, которое было ему совсем не по душе. Зачем столько возни с ребенком? Чтобы избежать опасности? Из-за ребенка? Исключено! Нет, тут что-то связано с Гефелем. Но что? Если бы знать, тогда ребенка, пожалуй, можно было бы… Какого черта Бохов скрытничает!.. Из-за него как слепой. Ничего не знаешь… «Не спрашивай! Делай, что я сказал. Того требует дело партии».

Кремер нахмурился. Дело партии требует, чтобы он отправил ребенка на верную смерть? Берген-Бельзен… Кто туда попадает… Он стоял, прислонившись плечом к оконному переплету. С досадой он стукнул кулаком по раме.

– Что с тобой? – услышал он голос Прёлля.

Вздрогнув, Кремер обернулся.

– Ничего, – сухо ответил он.

Прёлль догадывался, что Кремер думает о судьбе тех, кого перевозят, и ему захотел утешить его:

– Это будет последний этап. Может, американцы перехватят его.

Кремер молча кивнул и возвратил Прёллю список.

– Да, вот что еще. Сделай так, чтобы поляки, прибывшие вчера, – понимаешь? – попали в этап…

В канцелярии склада вокруг Янковского толпились заключенные, работавшие в вещевой команде. Пиппиг сунул ему в карман пайку хлеба. Янковский украдкой отщипывал от нее кусочки и отправлял в рот. Он почему-то стеснялся показать, что голоден.

– Жуй хорошенько, старина, – подбадривал его Пиппиг. – Сегодня у нас клецки с хреном.

И с этими словами он поставил перед ним кружку кофе. Янковский благодарно улыбнулся Пиппигу. Гефель, сидевший напротив, дал тому доесть, а затем Кропинский выступил в роли переводчика. Оба поляка поговорили между собой, и Кропинский сообщил:

– Он сказать, что он не отец ребенку. Отец мертвый, и мать тоже, в Освенцим, в газовая камера. Он сказать, ребенок имел три месяца, когда с отец и мать приехал из варшавский гетто в лагерь Освенцим. Он сказать, эсэс делали все дети мертвый. Этот маленький он прятать.

Янковский перебил переводчика и торопливо начал ему что-то объяснять. Кропинский перевел:

– Он сказать, ребенок не знать, что такое люди. Он только знать, что есть эсэс и что есть заключенный. Маленький очень хорошо знать, когда приходит эсэс, и прятаться, он всегда совсем тихо.

Кропинский умолк. Молчали и другие, опустив головы. Янковский с тревогой обвел их взглядом. Гефель положил руку на плечо поляка, и тот ласково улыбнулся: его поняли правильно.

– Мариан, – обратился Гефель к Кропинскому. – Спроси его, как зовут мальчугана.

Кропинский передал вопрос.

– Ребенок звать Стефан Цилиак, а отец ребенок был адвокат в Варшава, – перевел он ответ.

Гефель с глубоким сочувствием поглядел на тщедушного человечка, которому, наверно, было уже далеко за пятьдесят.

Янковский доверчиво смотрел на окруживших его заключенных. Они оказались такими добрыми, и он застенчиво улыбался, уверенный, что ребенок после стольких опасностей теперь наконец-то в надежных руках. У Гефеля стало тяжело на душе. Поляк не подозревал, почему Гефель послал за ним. Он явно радовался, что нашел славных товарищей. А Гефель думал о том, что «славные товарищи» должны будут сказать поляку: «Возьми ребенка с собой, здесь нам не до него». И тихий человек безропотно возьмет свою ношу и потащит ее дальше, оберегая искорку жизни от эсэсовского сапога. Янковский, видимо, почувствовал, что немец разглядывает его как-то по-особенному, и улыбнулся Гефелю. Но тот все больше погружался в свои мысли. Вот беспомощный человек тащит повсюду за собой частичку жизни, которую ухитрился вырвать из когтей освенцимской смерти только для того, чтобы понести навстречу смерти в Берген-Бельзене. Какая бессмыслица! Смерть, ухмыльнувшись, отберет у него чемодан: «Ишь ты, ишь ты! Какую прелесть мне принес!..» Гефель не сомневался, что заключенных повезут в Берген-Бельзен, и все в нем взбунтовалось против такой нелепости. Покончить с ней надо здесь и сейчас. Только здесь есть надежда спасти ребенка. Больше нигде на целом свете! Гефель огляделся. Все молчали, не зная, что говорить. Гефель посмотрел на Пиппига и встретил его красноречивый взгляд. Какому же велению долга последовать? Тяжкое бремя выбора сжимало сердце Гефеля, и он с болью осознал, как одинок он в этот миг. Взор Пиппига притягивал его, и он готов был кивнуть товарищу в знак безмолвного согласия. Однако Гефель лишь тяжело вздохнул и поднялся.

– Оставайтесь здесь, – сказал он заключенным, – следите, вдруг Цвайлинг заявится.

В сопровождении Янковского, Кропинского и Пиппига он направился в глубину склада. Увидев Янковского, мальчик пошел ему навстречу и, как доверчивая собачонка, дал взять себя на руки.

Янковский, прижав к себе ребенка, заплакал беззвучно, без слез. Воцарилась гнетущая тишина. Пиппиг не выдержал.

– Ну, не устраивайте тут поминки! – грубо сказал он, хотя спазмы сжимали ему горло.

Янковский спросил о чем-то Гефеля, забыв, что немец не поймет его. Кропинский пришел на помощь:

– Он спрашивать, остаться ли ребенок здесь.

И вот сейчас он, Гефель, должен сказать поляку, что тот завтра уедет с этапом, а ребенка… но он не смог произнести ни слова и почувствовал облегчение, когда Пиппиг ответил за него. Он успокаивающе похлопал Янковского по спине, мальчик, мол, конечно, останется здесь. При этом он с вызовом посмотрел на Гефеля. Тот молчал, не в силах возразить Пиппигу. Гефеля охватил страх. Ведь своим молчанием он сделал первый шаг к тому, чтобы нарушить указание Бохова. Правда, он успокаивал себя, надеясь, что завтра еще успеет вернуть поляку ребенка, но в то же время с тревогой осознал, что испытывает в этом все меньше и меньше уверенности.

И только когда Пиппиг, по-своему истолковав молчание Гефеля, улыбнулся Янковскому:

– Не горюй, старина, мы знаем, как ухаживать за ребенком!

Гефель огрызнулся:

– Не болтай глупостей!

Но его протест прозвучал слишком слабо, чтобы убедить Пиппига. Тот лишь рассмеялся.

Янковский спустил ребенка на пол и стал с благодарностью трясти Гефелю руки, что-то радостно приговаривая. И Гефелю пришлось молчать.

После того как Прёлль ушел в Малый лагерь, Кремер послал одного из работавших в канцелярии заключенных за Боховом.

– С Гефелем договорился? – в лоб спросил Бохов.

– Успею! – угрюмо ответил Кремер. – Лучше послушай, что творится.

Он коротко рассказал Бохову о своей встрече с Клуттигом и Райнеботом и сообщил о приказе начальника лагеря.

– Они что-то почуяли, это ясно, но ничего определенного не знают. Пока они считают меня главным коноводом, вы в безопасности, – заключил он свой отчет.

Бохов внимательно слушал его.

– Значит, ищут нас, – сказал Бохов. – Ну что ж, ладно! Пока не наделаем ошибок, не найдут. Но то, что ты становишься козлом отпущения, мне совсем не нравится.

– Не бойся, у меня спина широкая, всех вас прикрою!

Бохов пристально посмотрел на Кремера, уловив в его словах иронию. Поэтому он не без раздражения сказал:

– Да-да, Вальтер, конечно. Я тебе доверяю, то есть мы тебе доверяем. Ты удовлетворен?

Кремер резко отвернулся от Бохова и сел за стол.

– Нет!

Бохов насторожился.

– Что это значит?

Кремер больше не мог сдерживаться:

– Почему я должен отсылать маленького ребенка в Берген-Бельзен? В Берген-Бельзен, черт возьми! У нас ему безопаснее всего! Неужели не понимаешь? Что у вас связано с этим ребенком?

Бохов ударил кулаком по ладони.

– Не ставь меня в трудное положение, Вальтер! С ребенком ничего не связано!

– Тем хуже!

Кремер встал и заходил по комнате, стараясь успокоиться. Затем он остановился, мрачно глядя перед собой.

– Дисциплина дисциплиной, но мне это не по душе, – глухо произнес он. – Нельзя ли сделать иначе?

Бохов не ответил, а только развел руками, как бы говоря, что не видит иного выхода. Кремер подошел ближе.

– Все дело в Гефеле, не так ли?

Бохов уклонился от прямого ответа.

– От подобных вопросов тебе легче не станет.

– Ты говоришь – вы мне доверяете, – с издевкой в голосе сказал Кремер. – А я плевать хотел на такое доверие!

– Вальтер!

– Брось! Пустые слова! Это проклятое секретничанье мне надоело. Ты помешался на конспирации!

– Вальтер! Черт возьми! Ради твоей же безопасности ты не должен знать о делах больше, чем необходимо. Неужели непонятно? Ведь мы бережем тебя.

– Надо сберечь ребенка! Ты требуешь от меня… не знаю, ты или вы требуете, чтобы я слепо и без раздумий отправил ребенка на смерть!

– Кто сказал, что на смерть…

– Берген-Бельзен! Этого недостаточно? Я же не хладнокровный убийца!

Бохов резко пресек гнев Кремера, наседавшего на него.

Кремер перешел к уговорам:

– Неужели с ним нельзя поступить иначе? Я спрячу его! Ладно? А? Не сомневайся, со мной он будет в целости и сохранности.

На миг показалось, что Бохов готов уступить, но затем он стал еще энергичнее давить на Кремера.

– Исключено! Совершенно исключено! Ребенка надо убрать из лагеря немедленно! Сейчас же!

Подавленный Кремер мрачно уставился перед собой и поджал губы. В знак солидарности Бохов похлопал его по плечу, и на сердце у Бохова потеплело.

– То, что я от тебя требую, возможно, жестоко, согласен. Но ведь жестоки и обстоятельства. Конечно, дело связано с Гефелем, зачем скрывать, раз ты и сам знаешь. Скажу тебе больше, не думай, что я помешан на конспирации. Гефель сидит в уязвимом месте. Слышишь, Вальтер? В очень уязвимом. Если цепочка здесь порвется, могут полететь все звенья.

Он на минуту умолк. Кремер мрачно смотрел перед собой. Слова Бохова подействовали на него. Чтобы доказать Кремеру неосуществимость его желания, Бохов развил его же мысль.

– Ты берешь у Гефеля ребенка и где-нибудь его прячешь. Хорошо. А можешь ли ты скрыть и тот факт, что ребенка взял у Гефеля? Непредвиденная случайность, ребенка находят и…

Кремер поднял руку, но Бохов продолжал:

– Всего-навсего случайность, Вальтер, у нас же немалый опыт, дружище! Достаточно мелочи, чтобы провалить самое верное дело… и вот такой мелочью является этот ребенок. Ты не можешь зарыть его, как дохлую кошку. Кто-то должен присматривать за малышом. Этот «кто-то», представь, попадет в карцер и… выдаст тебя.

Тут Кремер уже не мог сдержаться и от души расхохотался.

– Они скорей укокошат меня, чем дождутся, чтоб я…

– Я верю тебе, Вальтер, – сердечно произнес Бохов. – Верю безусловно. Но что будет, если тебя прикончат?

– Интересно, что же? – торжествующе спросил Кремер.

– Ребенок-то останется.

– То-то и оно! – с победоносным видом возразил Кремер.

Бохов горестно улыбнулся.

– Семь тысяч советских офицеров получили здесь пулю в затылок, и ни один из них так и не узнал, что эсэсовец в халате врача, ставивший его перед измерительной рейкой, был его убийцей…

– Какое отношение это имеет к ребенку? – сердито спросил Кремер.

Однако Бохов продолжал:

– От тебя мертвого они уже ничего не добьются. Но ты же знаешь их методы. Кто поручится, что они не отвезут ребенка в Веймар? Посадят его там на колени к какой-нибудь проинструктированной нацистской тетушке: «Ты из лагеря Бухенвальд, бедняжка? А как зовут доброго дядю, который прятал тебя от злых эсэсовцев?» – Кремер прислушался. – И славная тетушка до тех пор будет выспрашивать у ребенка – по-немецки, по-русски, по-польски, смотря, какой язык малыш понимает, – пока он… Но тогда, Вальтер, уже не будет того, кто мог бы прикрыть Гефеля своей широкой спиной.

Бохов засунул руки в карманы. Он сказал достаточно. Оба помолчали. Наконец Кремер после мучительного раздумья сказал:

– Я… я зайду к Гефелю…

Он преодолел себя. Бохов тепло улыбнулся другу.

– И вовсе не обязательно, что ребенок в Берген-Бельзене… Я хочу сказать, если поляк сумел довезти малыша сюда, он сумеет провезти его и дальше. Удача и воля случая, Вальтер. И хотя мы обычно опасаемся случайностей, будем сейчас надеяться на них. Большего мы сделать не в силах.

Кремер молча кивнул. Бохов понял, что вопрос исчерпан.

– Теперь о санитарной команде, – сказал он, переходя к другой проблеме. – Тут надо действовать быстро.

Сначала он подумал было использовать эту команду как информационную группу. Мысль эта была слишком заманчивой. Но затем у него возникли сомнения. Клуттиг искал заговорщиков. Бохов потер стриженую голову.

– Знать бы, чего они замышляют!

– Тут все, по-моему, в порядке, – заметил Кремер. – Приказ ведь исходит от начальника лагеря.

Бохов махнул рукой.

– Что приказывает Швааль и что делает из этого Клуттиг, не одно и то же.

– Потому и говорю, – перебил его Кремер, – предоставьте санитарную команду мне. Полностью!

Бохов широко раскрыл глаза.

– Что ты задумал?

Кремер хитро улыбнулся.

– То же, что и ты.

– Что и я? – слукавил Бохов.

– Слушай, хватит играть в конспиратора, – обозлился Кремер, – надоело. Есть у тебя мыслишки насчет санитарной команды? – Кремер постучал себя по лбу. – Может, и в моей голове те же самые.

Бохов, чуть растерявшись, потер ладонями щеки. Кремер наседал.

– Вот видишь?! О чем думаем мы двое, о том будут думать и ребята, которых я сегодня же подберу. Полагаешь, они станут ждать, пока я им подмигну? Они будут смотреть в оба, когда попадут за ворота. При тайном руководстве и без тайного руководства… о котором они ничего знать не будут, – поспешно добавил он, чтобы успокоить Бохова. – Можешь быть уверен. А то, что они там высмотрят, я так или иначе узнаю. Зачем же тебе создавать сложную систему связи, если через меня известия пойдут по прямому проводу?