Голые среди волков

Придя к такому простому выводу, Пиппиг не мог взять в толк, почему Гефель твердо решил отдать малыша. Трусил он, что ли?

Гефель бросил список на стол.

– Приготовь вещи. Когда в полдень начнем выдачу, позовешь поляка и вернешь ему чемодан, – распорядился он.

Пиппиг засунул руки в карманы и сощурился.

– Конечно, пустой? – спросил он с вызовом.

Гефель взглянул коротышке в глаза.

– Нет! – бросил он и хотел уйти.

Пиппиг удержал его за руку:

– Ребенок останется здесь!

Гефель круто повернулся.

– Это не тебе решать!

– И не тебе! – отрезал Пиппиг.

Разгоряченные, они в упор смотрели друг на друга.

– Ты боишься? – примирительно спросил Пиппиг.

Гефель презрительно отвернулся.

– Чепуха!

Пиппиг снова схватил его за руку.

– Оставь ребенка здесь, Андре! – попросил он. – Ни о чем не беспокойся, я отвечу за все.

Гефель сухо рассмеялся.

– Ответишь? А если погорим, кого возьмут за жабры? Тебя или меня?.. Меня, я капо! Ничего не выйдет, ребенок отправится с поляком.

Оставив Пиппига, он ушел в канцелярию.

Пиппиг грустно посмотрел на дверь. Ему было ясно: Гефель трусил! В Пиппиге поднялась волна негодования и презрения. «Ладно, если он трусит и не желает рисковать, я сам позабочусь о безопасности малыша. Его надо убрать из склада, причем – немедленно. Если спрятать мальчонку в другом месте, Гефель уже не будет за него отвечать». Пиппиг озабоченно засопел.

Куда же деть ребенка? Сейчас он еще не знал, но это нисколько не меняло его решения. «Надо посоветоваться с Кропинским, что-нибудь придумаем!»

Нелегко было Гефелю так круто обойтись со славным Пиппигом, и он знал, что тот о нем думает.

Одно слово – и Пиппиг все понял бы. Но этого слова нельзя было произнести.

Позже пришел Кремер. Он отошел с Гефелем в угол склада.

– Этап уходит во второй половине дня.

– У меня уже есть список, – кивнул Гефель.

– Ну и как? – спросил Кремер.

Гефель смотрел мимо Кремера в окно.

– Что «ну как»? – спросил он и пожал плечами. – Ребенок, конечно, уедет.

Почувствовав в голосе Гефеля горечь, Кремер дружески сказал:

– Я ведь не изверг, Андре, но ты должен понять…

– А я, по-твоему, не понимаю? – Голос Гефеля теперь звучал почти враждебно.

Кремеру не хотелось спорить, однако он должен был проявить твердость, как бы это ни было мучительно для него самого. Поэтому он молча кивнул, протянул Гефелю руку и сказал примирительно:

– Я не стану больше с этим возиться, так и знай! Теперь все в твоих руках.

Он ушел.

Гефель мрачно смотрел ему вслед. «Теперь все в твоих руках!» Устало направился он в дальний угол склада. Мальчик сидел на шинели и забавлялся «цветной картинкой» – старой игральной картой, которую принес ему Кропинский.

Тот примостился здесь же на корточках. Увидев Гефеля, он с благодарностью взглянул на него. Гефель сдвинул шапку на затылок и провел рукой по лбу.

Ребенок уже привык к нему и улыбнулся. Но Гефель был необычно серьезен. Мельком взглянув поверх головки мальчика, он заговорил с Кропинским тоном, который ему самому показался чуждым:

– Ты отнесешь ребенка поляку.

Кропинский, казалось, не понял его, и Гефель резко добавил:

– Поляк сегодня уйдет с этапом.

Кропинский медленно поднялся.

– С этапом?

Гефель уже не мог совладать с охватившим его раздражением, ему хотелось как можно скорее поставить точку на этом деле.

– Что тут особенного? – накинулся он на Кропинского.

Кропинский машинально закивал головой. В этапе действительно не было ничего особенного. Но почему Гефель говорил с такой злобой?

– Куда этап? – спросил Кропинский.

Лицо Гефеля еще больше помрачнело, и он грубо ответил:

– Тебе какое дело? Делай, как сказано.

Глаза Кропинского широко раскрылись. Берген-Бельзен! С его губ уже готово было слететь слово протеста, но он промолчал и только смотрел с растерянной, безнадежной улыбкой в нахмуренное лицо Гефеля. А тот, боясь поддаться слабости, прикрикнул:

– Унеси ребенка, пока не пришел Цвайлинг, и…

Кропинский опустился на корточки, осторожно забрал у малыша «картинку», сложил ее вдвое и взял ребенка на руки. Когда он уже собрался идти, Гефель погладил мягкие волосики ребенка.

Лицо Кропинского просияло надеждой, он одобрительно закивал Гефелю, и в его голосе прозвучала мольба.

– Хорошо посмотри малютка! – нежно произнес он. – Такие красивые глазки, и малый носик, и малые ушки, и малые ручки… Все такое малое…

У Гефеля стеснило грудь. Как бы прощаясь, он нежно погладил ребенка по голове, медленно опустил руку, словно завешивая покровом лицо мальчика, и сказал протяжно:

– Да, да, маленький еврейский ребенок из Польши…

Кропинский оживился.

– Что значит ребенок из Польши? – сказал он, качая головой. – Дети есть на весь свет. Надо любить дети и защищать.

Измученный Гефель выругался:

– Черт побери! Да не могу я иначе! Кремер сказал мне… он требует, чтобы ребенка…

У Кропинского заблестели глаза, он решительно перебил Гефеля:

– Ты не слушай Кремер. Кремер крутой человек. Ты смотри на Красная армия. Идет все ближе, ближе, и американцы тоже. Что потом будет? Еще две недели, и фашисты все вон, и мы свободны… и малютка.

Гефель до боли стиснул зубы. Он уставился перед собой бессмысленным взглядом. Очнувшись наконец, он махнул рукой, словно отбрасывая все сомнения.

– Я передумал, – совершенно другим голосом сказал он. – Сейчас нельзя нести ребенка к поляку. Что он будет с ним делать? Когда отправляют этап, там черт знает что творится. Подожди часов до двух.

Кропинский облегченно вздохнул.

Тем временем Кремер отправился в лазарет. В одном из помещений его ждали шестнадцать человек, отобранные в команду. Они еще не знали, зачем их вызвали. Это должен был сообщить им Кремер. Он поспешно вошел в комнату и начал без обиняков:

– Товарищи, с нынешнего дня вы числитесь в санитарной команде.

Санитары с любопытством обступили его. Он знал их всех. Они были молодые, смелые, надежные товарищи и в лагере находились давно.

– Что это за штука – санитарная команда?

Кремер вкратце объяснил смысл ее назначения. В случае воздушного налета на лагерь их используют как санитаров в помощь эсэсовцам.

– Наверно, будем менять им штаны, когда они обделаются? – ехидно заметил один из санитаров под общий смех.

Собравшиеся с интересом выслушали Кремера, который сообщил, что их снабдят касками, противогазами, перевязочным материалом и разрешат выходить без охраны за наружную цепь постов.

– Ну и ну! – зашумели санитары. – Такого еще не бывало!

Кремер, усмехнувшись, кивнул:

– Видно, скоро конец.

– И начальнички занервничали, а? – сказал кто-то.

Кремер опять кивнул.

– Мне незачем подробно вам расписывать, сами поймете, что к чему. – Он оглядел всех и добавил: – Отобрали вас мы, а не начальство. Для них вы санитарная команда – и только. Понятно?

Он сделал паузу. Шестнадцать молодых людей смекнули, что речь идет о чем-то необычном, и, когда Кремер, понизив голос, заговорил еще более проникновенно, они сразу поняли, чего от них ждут.

– Хорошенько присматривайтесь. Вам придется бывать везде, так что обо всем, что заметите, сообщайте Эриху Кёну, он будет вашим командиром. Остальное я уже с ним обсудил.

Кён кивком подтвердил его слова.

– Послушайте! – Кремер снова оглядел санитаров.

– После этого я отведу вас к воротам, но вот еще что, товарищи…

Но тут Кремер вынужден был прерваться. В комнату вошел папа Бертхольд. Никто из присутствующих заключенных не счел необходимым вытянуться по стойке «смирно», как предписано. Бертхольд этого как будто и не ожидал. Он соскреб грязь со своих истоптанных сапог.

– У вас тут собрание, как я погляжу?

Его морщинистое лицо растянулось в ухмылке. Он прошёл в свой кабинет и снял пальто, но тут же вернулся и надел белый халат.

– И кто это? – спросил он, указывая на группу заключенных, обступивших Кремера.

– Новый отряд санитаров, штурмшарфюрер, – ответил Кремер в той же непринужденной манере.

– Санитаров? – пробормотал Бертхольд и набил трубку. – Опять что-то новенькое.

Посасывая трубку, которая плохо тянула, он приблизился к шестнадцати санитарам:

– Что ж, и Райхерт тоже в деле. Вечно он там, где что-то происходит.

Болтовня Бертхольда вызвала у Райхерта только ухмылку, а Кремер ее вовсе проигнорировал и снова обратился к шестнадцати санитарам.

В этом заключалась особенность конспирации. Бывший торговец сигарами не понимал двойного смысла в словах Кремера, зато его понимали остальные шестнадцать присутствующих.

– Комендатура возложила на вас особую задачу. Выполняйте работу хорошо, чтобы не к чему было придраться. Ясно?

Еще как ясно!

Бертхольд сосал трубку, слушал Кремера, словно тот оратор, и одобрительно кивал.

– Я несу за вас ответственность, – продолжил Кремер, – и требую строжайшего повиновения, военной дисциплины и соблюдения полной секретности. Никого в лагере не касается то, что вам поручено, ясно? Выполняйте, что я сказал…

– А что вы сказали?

– То, что мне приказал писарь, – ответил Кремер, и Бертхольд удовлетворенно причмокнул.

Райнебот встретил их надменной ухмылкой. Он вышел из своего кабинета, остановился перед командой и с явным наслаждением стал натягивать перчатки из свиной кожи. Затем гарцующей походкой прошелся вдоль шеренги. Заключенные стояли навытяжку, ни один мускул не дрогнул на их лицах.

Усмешка Райнебота стала язвительной.

– Вы, конечно, отобрали лучших? – обратился он к Кремеру.

– Самых наилучших, господин комендант, так точно! – безбоязненно ответил Кремер.

И вопрос, и ответ прозвучали двусмысленно.

– Надеюсь, вы предупредили ваших товарищей, какие удовольствия ожидают лагерь, если хоть один из них вздумает улизнуть?

– Так точно, господин комендант! Заключенные получили от меня необходимые инструкции.

– Великолепно! – с той же двусмысленной интонацией произнес Райнебот. – Кто же у них главный?

– Я! – выступил вперед Кён.

– Ага! – Райнебот засунул большой палец за борт шинели и забарабанил пальцами. – Конечно, Кён! Что бы ни случилось, без него не обходится.

– Он старший санитар лазарета, – пояснил Кремер.

– Ага! – сказал опять Райнебот. – Вот, значит, как обстоит дело! – и кивком дал понять Кремеру, что тот ему больше не нужен.

Команда зашагала назад в лазарет.

Двое сидевших в углу вещевого склада не подозревали, что уже довольно долго их подслушивал Цвайлинг.

Он явился на склад неожиданно. Пиппиг, стоявший в проходе между мешками с одеждой и внимательно следивший за тем, что происходило в углу, не заметил эсэсовца. Но Цвайлинг, взглянув на Пиппига, сразу понял, что на складе что-то творится. Он тихонько подкрался сзади к Пиппигу и тягучим голосом спросил:

– На что это вы пялите глаза?

Мгновенно обернувшись, Пиппиг в страхе уставился на разинутый рот Цвайлинга. Гауптшарфюрер мрачно усмехнулся и сказал:

– Молчать, ни звука!

– Господин гауптшар…

– Молчать! – грозно зашипел тот, на цыпочках подошел к штабелям мешков и прислушался.

Гефель и Кропинский, покинув «тайник», заложили проход мешками и уже направились было к длинному столу, как вдруг лицом к лицу столкнулись с Цвайлингом. У Гефеля застыла кровь в жилах, заледенело сердце. Но он быстро овладел собой. Указав на несколько штабелей, он внешне спокойно сказал Кропинскому.

– А потом положишь мешки сюда.

Цвайлинг тоже принял равнодушный вид.

– Разбираете вещи?

– Так точно, гауптшарфюрер, чтобы не завелась моль.

Кропинский хладнокровно сложил в проход еще штабель мешков.

Цвайлинг быстро подошел к Кропинскому, пнул его коленом пониже спины и отодвинул мешки в сторону.

Перепуганный Пиппиг увидел, как Цвайлинг исчез в глубине склада. Гефель и Кропинский молча обменялись выразительными взглядами.

Когда Цвайлинг вдруг вырос из-за мешков, малыш, спасаясь от эсэсовца, забился в угол и сжался в комок. Тут подоспел Гефель. Цвайлинг растянул губы в глупой ухмылке, отчего складки вокруг рта образовали нечто вроде венца.

– Ну ясно! Здесь завелась моль… – добродушно сказал он.

Коварное дружелюбие его тона насторожило Гефеля, и он решил грудью встретить опасность. Только мужество и полнейшая откровенность могли как-то спасти положение.

– Гауптшарфюрер… –    начал Гефель.

– Ну что?

– Я хотел бы объяснить…

– Понятно. Как же иначе? – Цвайлинг носком сапога указал на ребенка. – Захватите-ка эту моль с собой.

Кропинский вслед за Гефелем и Цвайлингом вошел в кабинет. Гефель опустил ребенка на пол, и малыш испуганно забился в угол. Цвайлинг указал Кропинскому на дверь, и тому пришлось удалиться.

Едва Цвайлинг уселся за письменный стол, как у ворот завыла сирена. Она ревела, как голодный хищник. Цвайлинг выглянул в окно, и Гефель решил воспользоваться ситуацией.

– Воздушная тревога, гауптшарфюрер! Не сойдете ли в убежище?

Цвайлинг осклабился, по-видимому, силясь улыбнуться. И лишь когда сирена стихла, испустив гортанный звук, он ответил:

– Не-ет! На этот раз я останусь тут, с вами.

Он закурил сигарету и стал дымить, глядя перед собой. После каждой затяжки челюсть его отвисала. Казалось, он что-то обдумывал.

Гефель, готовый ко всему, настороженно следил за странным поведением Цвайлинга. Наконец шарфюрер поднял глаза на Гефеля. И опять Гефелю показалось, будто он его прощупывает.

– Вчера они уже были за Эрфуртом, – неожиданно проговорил Цвайлинг.

Гефель молчал. «Что ему от меня надо?»

Цвайлинг, высунув кончик языка, долго смотрел на заключенного, который с самым безучастным видом стоял перед ним.

– Собственно говоря, я всегда хорошо с вами обращался… –    начал он и, сощурив глаза, через щелки стал наблюдать за Гефелем, ожидая ответа.

Но Гефель упорно молчал, не понимая, куда тот клонит.

Цвайлинг встал и прошел, волоча ноги, в угол, куда заполз ребенок. Бессмысленным взглядом он смотрел некоторое время на маленькое существо, потом осторожно потрогал его кончиком сапога. Малютка сжался, отстраняясь от сапога. Гефель стиснул кулаки.

У длинного стола Кропинский и Пиппиг усердно занимались оформлением вещей этапируемых и то и дело посматривали на застекленную перегородку. Ожидая ужасной сцены, они удивлялись, что в кабинете начальства так тихо. Вот Цвайлинг подошел к Гефелю и сказал ему, по-видимому, что-то любезное. Что же там происходит?

И в самом деле, на лице Цвайлинга застыла улыбка.

– Стоит мне захотеть, – сказал он, – стоит мне захотеть, и вы сегодня же загремите в карцер… –    Он добродушно прищурился, следя за реакцией Гефеля.

Затем Кропинский и Пиппиг увидели, как Цвайлинг, осклабившись, провел себе пальцем поперек горла.

– Смотри, кажется, дело дрянь, – испуганно прошептал Пиппиг.

На лице Гефеля ничего не отразилось. Он все так же неподвижно стоял перед эсэсовцем. Но мысль его лихорадочно работала. «Ему наверняка что-то от меня надо!»

Цвайлинг вдруг поднял голову. Зловещий гул самолетов раздавался как раз над складом. Шарфюрер долго прислушивался к грозному реву, потом опять перевел взгляд на Гефеля. Оба молча смотрели друг другу в глаза, и каждый думал свое. Маловыразительное лицо Цвайлинга не могло служить зеркалом его мыслей, и только моргающие глаза показывали, что за узким лбом идет мучительная работа.

– Но я не захочу… –    после долгой паузы произнес он.

– Знать бы, что он замышляет, – взволнованно прошептал Пиппиг.

Кропинский отозвался шепотом:

– Неужели посадит в карцер?

Внезапно кровь бросилась Гефелю в голову: он догадался, чего хочет Цвайлинг. От неожиданности он даже потерял дар речи. Цвайлинг почувствовал, что Гефель его понял. Испугавшись собственной смелости, он сел за стол и начал бесцельно перебирать бумаги. Испытующий взгляд Гефеля лишал его уверенности, но идти на попятный уже было поздно. Решающее слово было произнесено. И он еще более доверительно промолвил:

– Пока эта моль здесь, она в безопасности…

Теперь он высказался уже совсем недвусмысленно. В Гефеле боролись противоречивые чувства. Все, что до сих пор угнетало его, было отброшено одним махом, и он наконец увидел возможность надежно спрятать ребенка. Гефель решительно шагнул к Цвайлингу. Тот вдруг испугался. Он затряс указательным пальцем перед лицом Гефеля и прокаркал:

– Если вас накроют, виноваты будете вы, а не я! Вы меня поняли?

Отбросив всякую осторожность, Гефель ответил:

– Даже очень хорошо.

Цвайлинг, опасаясь, что зашел слишком далеко, сделал над собой усилие. Он сердито кивнул в сторону ребенка и обычным повелительным тоном скомандовал:

– Убрать!

Гефель взял мальчика на руки и направился к выходу. Когда он был уже у двери, Цвайлинг окликнул его:

– Гефель! – Их взгляды скрестились. Цвайлинг прищурился: – Вы хотите выйти отсюда живым, а?

Наступила пауза. Они, казалось, прощупывали друг друга.

– Так же, как и вы, гауптшарфюрер! – ответил Гефель и поспешно покинул кабинет.

Видя, что Гефель взволнован, Пиппиг благоразумно удержался от расспросов. Гефель глубоко вздохнул.

– Отнеси его на прежнее место, – сказал он, передавая Кропинскому ребенка.

Кропинский хотел что-то спросить, но Пиппиг цыкнул на него:

– Неси, живо!

Кропинский, прижав к груди ребенка, поспешно скрылся.

Ожидаемая катастрофа не разразилась, но вместо нее создалась совершенно новая и пока еще не поддававшаяся оценке ситуация. Гефель был не в состоянии что-либо объяснить, однако Пиппиг и не требовал этого. По тому, как он взглянул на Гефеля, было видно, что он догадывается о содержании разговора в кабинете. Помолчав, Гефель медленно повернулся и, тяжело ступая, ушел в канцелярию. Пиппиг не последовал за ним.

Злобными глазами Цвайлинг наблюдал за тем, что происходило за стеклянной перегородкой. Ведь они стали теперь его сообщниками. Гауптшарфюрера так и подмывало наброситься на них, заорать и в привычном опьянении властью утопить свою неуверенность. Но вдруг он испуганно обернулся: вдалеке совершенно отчетливо раздалось громыханье – одна за другой рвались бомбы. Разинув в ужасе рот, он смотрел в пустоту и прислушивался. Потом нервно потер щеку, словно проверяя, выбрита ли она.

Воздушная тревога застала шестнадцать санитаров в тот момент, когда они в необычном обмундировании выстроились перед административным зданием.

Заключенные разбегались по баракам. На дороге, ведущей к лагерю, было оживленно. Рабочие команды бегом устремлялись к воротам. Эсэсовцы спешили в свои убежища.

В связи с тревогой в кабинете Швааля собралась лагерная администрация, и, когда Райнебот вошел доложить о прибытии санитарной команды, начальник лагеря нервно повернулся к коменданту:

– Что такое?.. Ах да!

Он небрежно махнул рукой: мол, сейчас не до речей. Пусть команда немедленно приступит к своим обязанностям.

Гул самолетов наполнял воздух. Где-то неподалеку слышались разрывы.

Райнебот вышел из здания и в своей обычной манере передал санитарной команде приказ начальника лагеря:

– Можете разлетаться!

Кён крикнул:

– Санитарная команда, смирно! – Шеренга застыла. – Налево! Бегом… марш!

Райнебот насмешливо глянул им вслед, вздохнул и поспешно удалился в бомбоубежище.

Вокруг не было видно ни души, только шестнадцать санитаров в непривычных касках рысцой бежали по наружной территории лагеря. Усмехаясь, они понимающе подмигивали друг другу.

Над ними с ревом проносились бомбардировщики, грохотали разрывы.

Где это – в Гота или в Эрфурте?

У наружной цепи постов Кён доложил начальнику караула о прибытии команды и с особым удовольствием молодцевато гаркнул:

– Четыре человека – к казармам эсэс! Четыре – к интендантскому складу! Четыре – к войсковым гаражам! Остальные со мной – к домам начальства! Через десять минут после отбоя команде быть здесь в полном составе. Ясно?

– Так точно! – ответили санитары хором.

– Исполняйте!

Санитары разбежались в указанных направлениях, а начальник караула молча стоял и смотрел. На этот раз не ему пришлось командовать.

Гефель сел за стол и уставился на лежавшие перед ним списки этапа. К счастью, заключенные, работавшие в канцелярии, не заметили того, что произошло на складе, и это спасло Гефеля от расспросов любопытных. Он все еще не успокоился. Его взволновало вовсе не коварное предложение Цвайлинга, а неожиданная возможность спасти ребенка. Это казалось таким заманчивым, легким и простым, но, тем не менее, что-то теснило ему грудь. Ведь он только что обещал Кремеру убрать ребенка из лагеря. А Кремер верил его слову. Что, если он нарушит обещание?.. Если спрячет малыша?.. Цвайлинга теперь нечего бояться. Гефель смотрел на столбцы цифр. За каждым номером человек, но один номер пропущен – ребенок. У него нет номера. Он не существует. Достаточно сунуть его в чемодан и… Один из тысяч, проходя ворота, потащит нечто с собой… Гефель закрыл глаза. Разве строгое выполнение долга не есть лучшее алиби перед собственной совестью?

Но вот мучительное чувство вины нахлынуло снова. И снова у Гефеля появилось гнетущее ощущение, будто издалека на него смотрят два глаза, молча и неотступно. Глаза ребенка? Или глаза жены («…горячо целую тебя…»)? Или его собственные глаза? Были ли это вообще глаза? Быть может, это вовсе палец, указывающий на него? Это молчаливое существо кричало на него, кричало, кричало! Еще никогда за все годы заточения Гефель не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас.

Он бежал от заманчивого предложения Цвайлинга. Бежал от безмолвного взора Пиппига. Только от себя он не мог убежать, хотя и сознавал, что слишком слаб, чтобы принять решение на свой страх и риск.

Гефель вышел к Пиппигу. Тот по-прежнему стоял у длинного стола, словно поджидая товарища. В воздухе висел непрерывный гул. Похоже было на массированный налет. Цвайлинг стоял в углу своего кабинета у окна и наблюдал за небом. Взглянув в сторону Цвайлинга и убедившись, что тот их не видит, Гефель шепнул Пиппигу:

– Пойдем.

Они прошли в дальний угол склада. Кропинский сидел в углу, качал ребенка на руках и нашептывал ему польские слова. Затем он положил ребенка и подошел к ним. Он сгорал от нетерпеливого ожидания. Все трое стояли близко друг к другу. Гефель повел головой в сторону кабинета гауптшарфюрера.

– Цвайлинг предложил мне оставить ребенка.

В отличии от Кропинского, который жадно ловил каждое слово Гефеля, Пиппиг остался безучастным.

– Я так и предполагал, – сухо заметил Пиппиг. – Вроде выкупа, если дела повернутся иначе. Совсем не глупо. Ну а ты что?

Гефель нерешительно пожал плечами. Пиппиг рассердился.

– Чего ты боишься? Если это делается с его разрешения, то теперь он у тебя в руках, господи, Андре, он тебя не выдаст.

Гефель, все еще колеблясь, возразил:

– Если оставим ребенка, Цвайлинг решит, что мы приняли его предложение…

– Даже если и так, не все ли нам равно?

– А если Розе проболтается?

– Этого я держу в ежовых рукавицах, не бойся… –    сказал Пиппиг и решительно добавил: – Ребенок остается!

Гефель попытался еще что-то возразить, но Кропинский похлопал его по плечу:

– Ты хороший товарищ!

Гефелю было больно видеть радость этих двоих. Хотя чувство вины перед ребенком онемело в его груди, тем сильнее тяготило оно, когда он думал о Кремере. В растерянности от своей нерешительности Гефель молча засунул руки в карманы и горько улыбнулся.

Воздушная тревога продолжалась. В бараках заключенные толпились у печек, которые согревали только стоявших вблизи, ибо топили скупо. Дополнительное тепло поступало от человеческих тел, сгрудившихся в тесном помещении. Многие спали, облокотившись на стол, – ни шум, ни грохот им не мешал. Лагерь как вымер, просторный аппельплац опустел, у ворот тоже никого не было видно. Лишь на вышках вокруг лагеря часовые, переминаясь с ноги на ногу, поглядывали на небо.

За лагерным ограждением, у казарм эсэсовцев, патрулировали четверо из санитарной команды. Внимательно присматриваясь, они неторопливо шагали от здания к зданию. Сколько же из этих казарм заполнено?

Другая группа ходила по лесу с северной стороны лагеря. Отсюда сквозь деревья хорошо просматривались дали Тюрингии. Под косыми взглядами часовых четверка двигалась вдоль ограды.

У этой группы тоже было задание: найти, учитывая расположение леса и вышек, место в ограде, наиболее удобное для прорыва на случай восстания.

Трофейные каски скрывали пытливые взгляды санитаров. Временами четверка, словно желая передохнуть от наскучившего патрулирования, останавливалась полюбоваться ландшафтом. Однако при этом безобидном любовании «туристы» запоминали ориентиры, прикидывали на глаз дистанции и шепотом, чтобы не услышали часовые, делились результатами наблюдений.