Ара Прекрасный и Сулейман Великолепный

Притча

Балкон на вершине дворца‑мечети, будто доходящий до самих облаков, был настолько огромен, что казалось, там могло бы уместиться больше ста человек. И балкон этот был украшен огромным количеством разнообразных цветов, – их было так много, что сам балкон терялся в них, а их сладкий, пьянящий аромат мягко смешивался с соленым, прохладным воздухом Босфора.

Правитель только‑только просыпался, стоя на этой парящей над миром высоте. Голова была тяжёлой, после вчерашнего празднества, в глазах все еще пульсировали отголоски той безумной, роскошной ночи. Перед мысленным взором Султана до сих пор мелькали сотни живых огней: фантастический Сад Тюльпанов, и раскинувшийся у подножия дворца исполинский ковер из цветов; в эту ночь он был открыт для каждого жителя столицы Константинополь; сад превратился в сияющий карнавал для тысяч ликующих горожан, и в какой‑то живой океан, утопающий в темноте; это было так красиво; там, между редкими бутонами, ползла целая армия черепах, с восковыми свечами на спинах‑панцирях. И эта ночь до сих пор отзывалась в теле Султана томной, похмельной усталостью.

Теперь, с трудом стряхнув с себя остатки ночного дурмана, правитель наблюдал, как рассвет окрашивает багрянцем величественный пролив, разделяющий обитаемые миры. Глаза Сулеймана, огромные, удивительные, таили в себе столько глубины, словно в них плескалось всё Средиземноморье. Его голову венчал большой, округлый тюрбан, напоминавшее застывшее шелковое облако. Повелитель, пытаясь освежиться, медленно провел кончиками пальцев по влажным от росы лепесткам, ‑ в утренней тишине он едва слышно заговорил с этими цветами. А на широких перилах балкона, прямо среди бутонов, замерла маленькая черепаха – его самый верный, молчаливый советник, переживший вместе с ним не один десяток государственных бурь; её древний, иссеченный временем панцирь был искусно инкрустирован тончайшим золотым узором и драгоценными камнями, и они сейчас благородно вспыхивали в лучах восходящего солнца, сразу выдавая в ней священный талисман династии, а не простое садовое создание. Наклонившись, Султан нежно погладил теплое золото на её спине, и тихо шепнул ей, как старому другу: «Пока мы дышим одним утренним воздухом, этот мир будет стоять».

А там, далеко внизу, за дворцом, не зная о тайных мыслях своего владыки, каики‑лодки – точь‑в‑точь как венецианские сёстры‑лодки – мягко ломали зеркальную гладь воды, превращаясь издалека в цепочки чистого, струящегося золота. В них, бок о бок, встречали утреннее солнце люди разных миллетов со всех концов земли. Армянские ювелиры бережно везли шкатулки с тончайшим филигранным серебром, а греческие мореходы уверенно держали весла, словно зная назубок характер каждого ветра. Тут же суетились статные турки – воины и чиновники в суровых сукнах; и мудрые еврейские врачи, держащие под мышками свитки с древними текстами. Рядом замерли смуглые арабы в белоснежных одеждах, везущие священные благовония, и молчаливые персы, чьи лодки были доверху нагружены дорогим шелком и сотканы словно из самих ароматов шафрана. В соседних лодках сурово молчали широкоплечие балканские гвардейцы‑славяне в расшитых кафтанах, чьи руки привыкли к тяжелой стали; рядом с ними спорили хитрые венецианские послы в тёмном бархате, то и дело поглядывающие в свои подзорные трубы. В отдельном, богато украшенном каике, принадлежащем высокопоставленному сановнику, чинно восседали чернокожие юноши в парчовых чалмах, с внимательными, острыми глазами, с кожей цвета горького шоколада, и один из этих отроков, прижав к груди священную книгу, заворожённо всматривался в проплывающие мимо дворцовые стены; пройдут года, изменятся эпохи, и этот самый мальчик – будущий прадед великого русского поэта Александра Пушкина – уплывёт далеко на север, навстречу своей удивительной судьбе, о которой сейчас не знает ни он сам, ни смотрящий на него с высоты Султан. А чуть поодаль, на самом носу одного из каиков, смеялись гордые черкесские всадники, придерживая породистых коней; и уже настраивали свои лютны бродячие и уже пританцовывающие цыганские музыканты, готовясь разбудить портовые таверны.

Всё это невероятное разнообразие народов, ремёсел и судеб сливалось в единый живой узор великой гавани Константинополя, самого большого и богатого города Европы.

Султан Сулейман Великолепный медленно перевел свой глубокий, нежный, красивый взгляд с суетливого пролива назад, снова на пригревшуюся на перилах Черепаху. Опершись на бархатные подушки балкона и чувствуя, как утренняя прохлада наконец окончательно протрезвляет его, он обратился исключительно к ней. В тишине уходящей ночи он тихо, но искренне попросил своего маленького, мудрого друга удержать эту хрупкую гармонию миров – гармонию, которая ожила, сплотилась под его огромным балконом и теперь нуждалась в неторопливой стойкости, понятной лишь им двоим. Потом, взгляд Сулеймана снова скользнул по пёстрой веренице лодок; но тогда в памяти его ожили тени прошлого – капризного, гордого и порой столь неблагодарного. Он вспомнил, как однажды, к подножию его трона явились греческие старейшины. Они долго и витиевато жаловались ему, требуя урезать им налоги. «Мы приносим империи больше пользы, чем остальные, – высокомерно заявляли они, – наши корабли кормят столицу, наши умы направляют торговлю». Султан тогда лишь тонко улыбнулся и ответил, что закон един и платить всё равно будут все. А затем посоветовал им посмотреть на притихших в углу армян: «Они трудятся молча, созидая красоту из камня и серебра. Вы же, в отличие от них, слишком высокомерны, и это ослепляет вас».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.