Ожившие по ошибке

ОТ АВТОРА

‑ «Называй меня Стюля, каждый, кто считает, что банальности типа Юля тут не проканают"....

Так начиналась известная песня Скелетонов из популярной рекламы йогуртов, глазированных сырков и творожков с кусочками желе. Помню, как мальчишкой, я даже принимал участие в школьных шуточных конкурсах, накрасив себя Скелетоном‑Диджеем, и трое ребят рядом со мной изображали Басту, Жорика и Стюлю, и мы вместе, с восторгом применяя на себя образ этих Скелетов‑Подростков, пели – «Скелетон Я».

Да уж, эти Скелетоны были словно идеальным воплощением нас, московских школьников 2000‑ых, которые охотно открывались технологическим новинкам, таким как мобильники вроде – Nokia 3310 (тогда это был просто невероятный супер‑телефон, с игрой в популярную Змейку) или гаджетам вроде всеми обожаемого Тетриса. Что уж говорить о Макдональдсе … Помню себя в футболке с изображением костей, которую надевал в школу – обязательно. Мы пытались подражать этим Скелетонам, сами не зная почему, ‑ они так быстро стали олицетворением нашей московской подростковой жизни, что мы иногда воспринимали их живыми, реально существующими друзьями, которые тусуются с нами каждый день. Удивляюсь, что я до сих пор помню их образ и характеры, и даже черепашку «Ракета» (ручная черепаха‑скелет), которая была неизменным спутником этих Скелетонов. Мне больше запомнился Диджей, носящий кепку задом наперёд, с наушниками на шее, обязательно с пультом или диском в руке, и со своим вечным рэпом, ‑ можно сказать, самый продвинутый из группы, следящий за трэндами, и конечно не мыслящий себя без музыки и вечеринок, с его ‑ клубникокольно (игра на слове «прикольно» + отсылка ко вкусу йогурта) или – забивай на скуку – включи бит, запилим микс, отожжём на тусе .... Именно ему я и подражал, причём можно сказать, ни по своей воле, потому что на конкурсе Скелетонов, где каждый класс исполнял песню и выбирали лучших, мне просто сказали: «так, ты у нас стопроцентный Диджей, встань туда и запили рэп про йогурт». Я даже не знаю, почему так решили, но наверное из‑за внешности, да ещё и волосы у меня тогда были накрашенные, стильные. Но рэп … боже, как я был далёк от этого, вообще не мой жанр. Но слава богу я справился, мои запинки попадали под ритм, и это веселило всех собравшихся и жюри, им доставляло удовольствие наблюдать как я ритмично запинаюсь, произнося слова не полностью.

Именно те воспоминания, те образы из детства и стали далеким, но ярким вдохновением для персонажей этой книги. Но только отчасти, потому что эта книга стала больше, чем я предполагал, и пока я её писал, в ней стрельнули неожиданные краски и другие глубины. История как будто начала жить сама, уже не слушаясь меня, и это очень круто, я люблю такие сюрпризы.

Так что: устраивайтесь клёво и шевелите костями. Погнали!

1. ШКОЛА, ГДЕ ПУШКИН ПЛАЧЕТ

Москва 2000‑ых: серые стены школы имени Пушкина ещё помнят те времена … Здесь когда‑то учились, сочиняли, выводили свои первые строчки будущие, порой великие писатели; здесь росли выдающиеся математики, люди науки; уже тогда начинали конструировать роботов настоящие гении инженерной мысли, ‑ хотя, если честно, таким инженером был только один, Иван Иванович, но о нём позже … Отсюда выходили и известные профессора, преподаватели: вообще, талантливые люди. Но сегодня эти стены не узнать; тут торопливые шаги двоечников, измученные коридоры терпят постоянную беготню, мат и хулиганьё, терпят орущих и дерзких подростков с их колючими взглядами, и, к сожалению, драки за школой …

Но наши Вика и Дарья, которые сейчас красуются перед зеркалом, не плохие, хоть и решили сгонять в Макдональдс. Вот представьте, стоит перемена: там у зеркала в коридоре, который залит этим скучноватым, тусклым светом от мигающих ламп, застыли девчонки в стиле «Тату», и стоят в чёрных кожаных куртках, делают себе броский макияж, одна в рваных джинсах, другая в красной клетчатой юбке.

– Го в МакДак? Спорим, за пятнадцать минут уложимся? – спрашивает Дарья, глядя на подругу с вызовом в глазах, пока Вика ловко наносит помаду.

– Да мы за двадцать еле успели в тот раз …

– А слабо за десять? – улыбается Дарья, и её улыбка, яркая и немного опасная, точь‑в‑точь как молния на куртке; будет, наверное, распаривать сейчас школьные коридоры …

– Ты выдумщица, это нереально. – говорит Вика.

Они переглядываются, и в одних этих взглядах виден целый мир подростковой свободы: вызов правилам, жажда приключений, ощущение собственной неуловимости … и всё же лёгкая паника: «А вдруг нас поймают?»

– Слышь, а прыщавый не спалит?

– Ты чё, забыла? Ждём, как только наливает чай, и бежим, – отвечает Дарья и поправляет свои прядь волос с движением как у ловкого спец‑агента.

У них в руках старенький кассетный плеер: его пластик уже засален, там куча мелких царапин, и после щелчка кнопки включения, из динамика рвётся любимый ритм: «Нас не догонят!», и девчонки тихонько крадутся к выходу; они как тени в коридоре, идут слегка на цыпочках, втягивают плечи и стараются не дышать; а охранник, которого называют «прыщавым», опять поглощён своим ритуалом: он медленно помешивает сахар в надбитой кружке, уставившись в одну точку, и снова слышен этот противный скрежет. Конечно, для девчонок он просто цепной сторожевой пёс.

– Во повезло! – шепчет Вика.

– Ну что, насчёт трёх… погнали! – не даёт себе времени на раздумья, Дарья.

И по коридору разносится ‑ «Нас не догонят!»; плеер орёт на полную мощность и девчонки срываются с места, оставляя за собой лишь эхо смеха и адреналина, и их смех, сливаясь с ритмом музыки, превращается в нечто вроде победного клича: «Мы покоряем этот мир. Ну или хотя бы Макдак»; охранник замирает с ложкой в руке, увидев их в момент, когда они несутся к двери, и смирившись, что уже поздно, продолжает помешивать чай дрожащей рукой и бубнить себе под нос ‑ «Ну вот опять, нашли момент …».

Москва пасмурная, она встречает беглянок холодным ветром, но подружки смелые и шире распахивают куртки, подставляя воздуху свои разгорячённые лица; как будто холод смешивается с адреналином и остужает после побега щеки, и как будто пьянит девчонок, а не пугает.

‑ «Нас не догонят!» – продолжают они скандировать.

Тут спотыкается одна из девчонок, и книгу, вылетевшую из расстёгнутого портфеля, подхватывает случайно проходивший мужчина: он немного лощёный, с каким‑то журнальным лоском.

– Девчонки Тату, будете такими яркими, возьму вас в рекламу. – говорит и улыбается, взгляд немного игривый. ‑ Я как раз планирую съёмку с подростками. Будем йогурты выпускать.

– Да какие йогурты, вы чё?!…

Хоть девчонки и смеются, но в их глазах мелькает искра интереса, прямо как у котят, увидевших лазерную указку.

– Ну смотрите, только уроки часто не свистите, беглянки …

– А вы как узнали?

– Так вы же из Пушкинской школы выбежали. Моя дочь Ксюша там же учится. Может, слыхали, Ксения Петрова? .

– А, не, чё‑то не видела …

– Понимаю, школа у вас большая. Ну ладно, летите. Только осторожнее, а то опасно так нестись под Тату …

Сначала девчонки переглядываются, смеются, затем подхватывают напоследок ритм своей победной песенки и чуть ли не перекрикивая шум большого города, летят дальше по московским улицам, пока их дерзкий смех ни тает в сумерках.

Теперь переместимся в следующее утречко, там уже стоит привычный школьный гул. Коридор школы имени Пушкина превратился в стадион, и сразу рюкзаки полетели на пол, потому что это не рюкзаки ‑ это ворота; а Лёха фонтанирует на весь коридор своей энергией, он сделал мяч из носков ...

– Ну чё? До пяти голов? ‑ выкрикнул он, пиная свёрток с носками, и вид у него прям как у профессионального футболиста …

Но тут послышался грохот ведра, и из‑за угла пожаловала уборщица: встала вся злая, в мыльных брызгах, с багровеющим лицом. Подростки отлетели – «вот блин». Лёха тоже отшатнулся, но как‑то удержал на лице улыбку, и началось:

– Опять тут футбольный матч устроили?! Я тут коридоры мою, а они… Вам что, физкультуры мало?! Ты что тут свои грязные носки пинаешь?! Или идите к чёрту на седьмой этаж, там места больше, ради бога!

Но только посмеялись подростки, ещё и вовсю потешаясь над уборщицей, а та, уже, кажется, забыла о них, потому что взгляд застрял в окне, а там …

Вот они, рыжие от ржавчины, исписанные мелом любимые гаражи за школой, и по ним, как стайка воробьёв, скачут первоклашки; эти гулкие бумы слышны во дворе и чуть ли не по всей школе, будто играет огромный барабан, и каждый прыжок младшеклассника сопровождается весёленьким воплем, пока уборщица у окна холодеет.

– Мама дорогая! Они опять по крышам прыгают! Чего домой не идут, у них уроки уже закончились?! Сейчас опять допрыгаются! Ну что с ними делать…

И допрыгались! Один из мальчишек, родом кстати из Тбилиси, наш смешной Вахтангчик, конечно нехотя, но раз уж заставили, решил перепрыгнуть с одного гаража на другой, и в том самом месте, где расстояние между гаражами было приличным.

– Давай, чё слабо?! Чито‑Маргарито … – подстёгивая его, выкрикивали друзья, которые были по ловчее. А тот ни за что не сдавался:

‑ Думаййттее не могу, да? ‑ сказал и смело разогнался, и через секунду друзья увидели какую‑то лихость заправского акробата …

И вот, нога мальчишки подвернулась, от страха ещё и равновесие потерял, и уже летит вниз. К счастью, гараж был невысоким, и падение оказалось не таким страшным, и в следующую секунду дружная команда уже была рядом. Они попытались успокоить плачущего товарища, потом опешили, увидев на руке свежие царапины, взяли его и потащили на руках в школу, прямиком в кабинет медсестры. А медсестра, молодая женщина, занятая чаем и болтовнёй с коллегой, тут же вздрогнула от громких возгласов и вылетела из кабинета; её испуганный взгляд метнулся к мальчишке Вахтангу, который еле перебирал ногами. Сначала женщина встала и выпрямилась, показав себя в угрожающей позе, но быстро лицо смягчилось; она усадила мальчишку к себе на колени, достала пузырёк с зелёнкой и принялась обрабатывать царапины, говоря:

– Ну что, доигрались? Ну что с вами делать?

А стоящие рядом дружки попытались изобразить нечто вроде раскаяния, но в их глазах всё ещё искрилось веселье, хоть они и виновато опустили головы.

Уже позже закатное солнце скользило по фасаду научно‑исследовательского института. Его ленивые лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватывали из тени огромный рисунок, от которого исходила дружелюбность. Рисунок был прямо на стене здания, ‑ это блекло‑зелёная черепаха в очках, с её припавшей пылью улыбкой советских времён, и черепаха застыла над входом так, словно всё ещё охраняла секреты ушедшей эпохи. Мимо торопливо пробегали младшеклассники – те самые сорванцы, что прыгали по гаражам; их смех разносился по улице, они неслись к институту, и один из мальчишек ткнул пальцем в сторону входа:

– О, зырьте! Черепаха‑Иваныч идёт!

Остальные тут же повернули головы. Из дверей неспешно вышагивал Иван Иванович, высокий, неуклюжий учёный в измятом и пятнистом белом халате: его седые волосы, как антенны на радаре, торчали в разные стороны, очки сползали на кончик носа, грозя в любой момент упасть, а походка напоминала движения механической куклы; нос длинный и кривой, как будто его ломали раз десять …

– Черепаха‑Иваныч! Черепаха‑Иваныч! – затараторили ребята.

Они принялись его дразнить, приплясывая на безопасном расстоянии, потом кружили вокруг учёного, как назойливые мухи, то забегая вперед, то резко отскакивая назад, но Иваныч даже не сбился с шага; он был погружён в свои мысли, ничего не замечал, и в какой‑то момент лишь поправил очки, словно отмахиваясь от невидимого сквозняка. Учёный медленно брёл вперёд; он рассеянно потирал пуговицу халата и бормотал что‑то о квантовых колебаниях и лабораторных экспериментах. – «Если мы сможем стабилизировать этот резонанс… Ах, нет, это не сработает… Нужно добавить ещё один параметр…». А мальчишки хохотали и продолжали выкрикивать прозвище, пока не свернули за угол.

***

Кабинет директора Семёна Козловского весь в сигаретном дыму, ‑ он напоминает Бородинское поле в разгар сражения. Сорочка и галстук директора как выжатые, он яростно вжимает телефонную трубку в щеку, ругаясь с Министерством.

– Я делаю всё возможное! – патетично восклицает он, стряхивая пепел прямо на папку с отчетами. – Я созваниваюсь со всеми, я буквально молю о помощи… Мы не можем пасть! Это же школа имени Пушкина, в конце концов! Наше всё!

Но его безжалостно оборвали на другом конце провода, и финальным аккордом прозвучал сухой, холодный голос:

– Если в ближайшие месяцы не будет результатов, Семён Аркадьевич, вы уволены.

Выпустив через ноздри две мощные струи дыма, Козловский нервно сглотнул, и теперь его багровая лысина, влажная от пота, буквально источала пар: казалось, еще секунда, и директор засвистит, как забытый на плите чайник. Физиономия его выглядела смешной; вокруг драма творится, нужно срочно принять решение, но чем больше он суетился, тем смешнее выглядел, как загнанный в угол колобок.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла Екатерина Гусева, красавица учительница; она с трудом вгляделась в эту сизую мглу, потом яростно замахала руками и стала разгонять туман вокруг своего безупречного лица. Гусева была единственным человеком в школе, чьего взгляда Козловский опасался, или по крайней мере, вступая в спор, не касался её личности, следил за тем, чтобы не обидеть, ‑ знал, как она поставит его на место, забыв о ролях директора и учительницы.

– Семён Аркадьевич, вы решили устроить самосожжение?! Здесь же видимость как в лондонском порту! Окна откройте…

Но Козловский вжал трубку в плечо и прохрипел, даже не оборачиваясь:

– Это не самосожжение, Екатерина Сергеевна. Это догорают остатки моей репутации. Покиньте помещение!

– Даже не подумаю. – Гусева сделала решительный шаг к его столу, и ни капли не смущаясь его рыка.

В дверях за её спиной появилась завуч, она тут же прижала к носу кружевной платок и вскрикнула:

– Господи, Семён! Это газовая атака?

– Я разговариваю с Министерством! – рявкнул Козловский, выглядя так, словно кабинета сейчас для него не существует – он в Министерстве.

Перед женщинами он теперь стал похож на разъяренного моржа в тумане.

– Вы с ним живете, с этим Министерством! – отрезала Гусева и бесстрашно забрала со стола пепельницу, чтобы он до неё не дотянулся. – Идемте, Маргарита Степановна, здесь уже филиал крематория, какой‑то сумасшедший дом!

И учительницы попятились к двери.

Наконец, разговор подошёл к концу, и директор с грохотом опустил трубку. Потом поднялся, но слегка пошатываясь, после этого министерского нокаута. Он немного постоял, и его взгляд упал на портрет Пушкина, висящий на стене. В кабинете стояло такое марево, что черты лица Александра Сергеевича на портрете будто поплыли, и директор вдруг начал покачиваться на месте. Ему почудилось, что великий поэт не выдержал министерского разноса. По бакенбардам классика поползли крупные, тяжелые слезы, оставляя на холсте влажные дорожки. Что за чертовщина? Директор моргнул, но кабинет уже кружился, и Пушкин рыдал навзрыд, и словно капли его бронзового отчаяния с тихим кап‑кап разбивались о пыльный паркет. Козловский зажмурился, тряхнул головой, но видение не исчезало, и он смахнул пот со лба. Похоже, школа уже плакала в унисон со своим патроном, и Семён всерьез испугался, что следующим этапом Пушкин начнет биться головой о раму.

2. ЧЕРЕПАХА-ИВАНЫЧ И СОЧИНЕНИЕ БОРИСА

Что же происходит у Черепахи Иваныча?

В воздухе витает запах озона и перегретого металла, его лаборатория будто живёт своей жизнью и пульсирует в такт его безумным идеям, и учёный сейчас мечется по комнате с фанатичным блеском в глазах. Его пальцы судорожно перебирают кипы бумаг, чертежи, старые приборы; он то и дело останавливается, будто собирается спасти человечество, а затем снова срывается с места и бормочет что‑то о великом возрождении ...

Постоянно Иван Иванович бросает восхищённый взгляд на металлические лица под тусклым светом старой лампы. В углу лаборатории стоят четыре робота‑скелета; облик у них, не поверите, как у подростков: две девочки и два мальчика. В руках у Иваныча картонки‑таблички с именами. «Так, так, это у нас Юлечка» - говорит Иваныч под нос и вертится на месте, боясь что‑то спутать; затем подходит к одному из Скелетов и вешает на шее табличку с надписью – «Юлия». Рядом на лабораторном столе устроилась искусственная черепаха‑скелет: такой игрушечный вариант логотипа института, и также сконструированный Иванычем. Учёный берёт черепаху, аккуратно ставит её в руку Скелета, прозванной Юлией, и пытается бережным движением руки найти идеальное расположение черепахи в костлявых пальцах. Минуту он любуется Скелетом с черепахой и оглядывается в поисках остальных табличек с именами.

В этот момент, в дверях лабораторной, появляется Кирилл: молодой, подтянутый учёный с ироничной полу-улыбкой, который приходится сыном Иванычу; его аккуратный костюм контрастирует с хаосом лаборатории. Он вздыхает, наблюдая за отцом, и начинает:

– Пап, перестань. Это уже другая эпоха. Твой научный эксперимент рассмешит всю страну! Какой СССР? Даже если ты превратишь эту школу в советскую, это не повлияет на страну глобально. Выброси это из головы. Давай жить в наше время и смотреть в будущее.

Но Иван Иванович не слышит; вместо этого он подходит к роботам и обращается к ним, как к живым детям:

– Татьяна, Юлия, Георгий, Дмитрий, ну что, мои хорошие? Не расстраивайтесь. Час наш близок, я чувствую. Да, Козловский противится, но сам не ведает, что творит. Ничего, всё не за горами. Школа уже на грани. Рано или поздно моё предложение заинтересует.

Он говорит с такой нежностью, что Кириллу хочется рассмеяться, если бы ситуация не была такой абсурдной.

– Сыночек, – Иван Иванович оборачивается к сыну, и его голос становится писклявым, почти детским, – мы на грани великого возрождения! Страна моя советская вернётся, и школа моя – великий дом, откуда я родом! Видишь этих молодцев? Это мои дети, моё творение. Всё продумано: характер, культура, реакции. Они будут лучшими учениками в истории школы имени Пушкина!

– Пап, представим, что тебе разрешили провести этот эксперимент советизации. Но как ты объяснишь всё детям? Пойдёшь, встанешь перед ними и представишь этих скелетов? Ты знаешь, какие сейчас подростки? Да они разберут этих роботов на части на второй день! А эта черепаха … зачем она?

Но Иван Иванович лишь снисходительно улыбается; он уверен, что разговаривает с неразумным ребёнком:

– Сынок, всё хорошо. Не надо их представлять. Они сами пойдут в школу, как живые подростки. Поверь мне, так будет эффектнее. Рано или поздно все воспримут их как людей. Так будет проще для их психики. А черепаха … ну, сын, это же наш логотип! Пусть будет в руках у Юлии, как её любимая игрушка, как домашнее животное. Пускай носит с собой в школу. Поверь, эта черепаха ещё прославит наш институт во всём мире!

Кирилл устало трёт переносицу:

– Пап, я знаю, что институт заставил тебя сделать эту черепаху. Им лишь бы свой логотип прославлять.

И снова Иван Иванович не слушает и гладит одного из робота по металлической голове, нежно шепча:

– Я вас одену, я вас подготовлю. Настанет этот день, мои хорошие.

И дверь лаборатории со скрипом закрывается, оставляя Ивана Ивановича наедине с его фантазиями и четырьмя железными молчаливыми детьми.

***

Теперь познакомимся с Борисом Макаровым и Вовой Савельевым.

Старая деревянная скамейка, потрескавшаяся от времени, приютила Бориса Макарова, худого и темноволосого мальчика в очках – которого, к сожалению, полшколы привыкло называть "очкариком". И сейчас он весь погружён в мир своих фантазий. Его пальцы порхают над страницами тетради, с ловкостью фокусника выводят строки. Он бросает взгляд то на проезжающие вдалеке машины, то на здание научно‑исследовательского института; время от времени он таинственно улыбается рисунку - огромной черепахе в очках; и кажется, будто этот рисунок на стене, Бориса завораживает. Он смотрит, - или скорее созерцает, - затем снова уплывает в тетрадь и черкает слова.

Но тишину разрывает громкий хохот. К Борису приближается весёлая банда: это Вова Савельев, крупный светловолосый хулиган в окружении двух дружков. Вова, который выглядит в два раза крупнее своих лет, останавливается в шаге от Макарова, и его глаза искрятся насмешкой.

– Ты чё, в натуре выиграл конкурс по литературе? – расхохотался Вова. – Ахах, да, я слышал, - типа роботы оживают среди людей. Ну ты и фантазёр, Макаров, ну реально дурак. Чё ты там опять пишешь? Новую повесть? Ахаха.

Борис оторвался от тетради, посмотрел на Савельева с лёгкой грустью; в его взгляде читалась беззащитность учёного, столкнувшегося с невежеством толпы. И голос Макарова зазвучал спокойно, почти отстранённо, будто доносился из другого измерения:

– Наш учёный Иван Иванович хотел внедрить роботов в человеческие семьи, чтобы они помогали людям с хозяйством: были няньками для детей, ходили в магазины за продуктами, и облегчили жизнь людей. Но государство запретило ему проводить такие эксперименты. Они посчитали, что это ведёт к деградации человека, что люди станут лентяями и потребителями, забудут о ручном и даже умственном труде.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово:

– Если бы вы интересовались историей, то знали бы об этом. А я вот уверен, что роботы, живя среди людей, могли бы ожить. Моё сочинение рассказывает о том, как робот оживает, работая в семье прислугой, и становится членом семьи.

Вова издал странный звук носом и выглядел, примерно, как клубный электронный ди-джей, только что побывавший на оперном драматическом спектакле Марии Каллас; он недоумённо переглянулся с дружками, затем догадался, о ком шла речь, и засиял:

– Черепаха Иваныч? Ахах. Ты чё, про Черепаху Иваныча говоришь? Так он же больной! Над ним весь его научный институт ржёт. Блиинннн, Макаров, откуда столько бреда в твоей башне? Ну откуда? Ладно, сиди тут дальше, лох, мечтай о роботах.

В этот момент, нежданно, въехала во двор Ксения Петрова, как маленький солнечный зайчик на самокате. Не сбавляя скорости, катаясь весёлыми кругами, она уверенно и громко провозгласила:

– Между прочим, Макарова уже знают во всём городе! Его сочинение опубликовано в литературном журнале. Он может стать писателем. Вот увидите, потом будете гордиться, что в одной школе с ним учились. И ничего смешного в роботах нет! У них тоже может появиться сознание и душа, поняли? Всё может быть!

Снова компания Вовы разразилась гоготом, но в их смехе уже не было прежней уверенности, а скорее, попытка скрыть растерянность перед неожиданной поддержкой.

– Ой‑ой, смотри, Боря, за тебя заступились! Ахаха! Это твоя защитница, хаза. Ладно, парни, валим отсюда, а то страшно.

И Савельев махнул рукой, и банда, гогоча, удалилась. Борис проводил их взглядом, в котором смешались грусть и облегчение, после чего снова уткнулся в тетрадь. Ксения присела рядом: в её взгляде читалась не просто поддержка, а целая вселенная веры в его талант. Она осторожно коснулась ручкой его колена, всмотрелась снизу в его глаза за очками, и тихо сказала: ‑ Честно, я верю.

Рука Бориса почувствовала, как тетрадка стала втрое тяжелее.

***

И вот, поздняя ночь! Кухня в доме Козловского в напряжённом полумраке. Семён сидит, опершись локтями о столешницу. Он медленно потягивает виски, дым от сигареты клубится в воздухе, смешивается с алкогольным паром, а лицо отражает усталость и отчаяние. Его жена, Наталья, появляется из тени, бесшумно, и осторожно садится рядом; её голос мягок:

‑ Семён, что случилось? Ты сам не свой.

Козловский вздыхает:

– Министерство даёт мне два месяца. Если за это время я не изменю ситуацию в школе, меня уволят.

Несколько секунд Наталья молчит; её пальцы нервно перебирают край скатерти. Затем она тихо произносит: