Ожившие по ошибке

13. Колонна красных

Школьное утро выдалось знойным — но никто и не смотрел в окно. Когда взвизгнул звонок на первую перемену, коридоры школы имени Пушкина неестественно притихли, - очень неестественно. Несколько подростков притаились на подоконниках. Одни как-то судорожно листали тетрадки, старательно делая вид, что полностью погружены в учёбу, а другие, бросая короткие, испуганные взгляды по сторонам, доставали мобильные телефоны — но тут же инстинктивно прикрывали их телами, словно оберегая какую-то запретную тайну.

Мальчишки и девчонки бесцельно бродили по коридорам, и почему-то, их глаза — широко раскрытые, настороженные, будто готовые в любой момент уловить опасность. И каждый из них инстинктивно сжимался, стараясь не выделяться, будто пытаясь стать меньше, как можно менее заметным.

Никогда прежде в этих стенах не витал такой тихий, но очень ощутимый страх. Теперь он был здесь, осязаемый, как вязкая паутина, опутывающая каждого. Школьники словно разыгрывали жалкую пантомиму «нормальной» жизни: тихие разговоры, осторожные шаги, но всё это было лишь маской, за которой скрывалась приглушённая паника.

Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, а некоторые даже не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров.

Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами — они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, и в этой кажущейся обыденности продолжала таиться угроза.

А затем - стало ещё тише. Где-то за углом, казалось, зарождалась буря, - и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, будто пытаясь подготовиться к чему-то неизбежному.

И вот он — Скелет-Георгий. Он появляется из-за угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча — это подростки в алых галстуках, напоминающие не школьников, а солдат на параде.

Они движутся с пугающей синхронностью, их шаги чёткие, уже механические. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые; они холодные, пронизывающие, будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд.

Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе - «смирно».

Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, без-эмоциональными лицами. А красные галстуки, ещё недели назад - символ гордости, - теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать.

Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, - как же она успела обрасти. Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица … они будто выточены из камня. И они сканируют каждого, не упуская ни единой детали.

И вдруг — нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой мини-мир. Он был единственным, кто не заметил надвигающейся угрозы, поглощённый игрой в своём мобильнике.

Но мгновение — и его глаза встретились с ледяным взглядом Скелета-Георгия. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, - десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него, в абсолютной тишине. Они чего-то ждут, они смотрят без единой эмоции, - это вопросительные физиономии, - десятки бесшумных вопросительных лиц.

«Чего они хотят? Что я сделал?» — читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл мгновенно — мальчик, почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания.

И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось - «Фух… На этот раз прошли мимо… Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня…»

И вскоре колонна окончательно исчезла, но при этом, всё ещё была тут.

***

Тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора; это была одинокая фигура, окружённая кольцом враждебного молчания. Солнце, будто соучастник происходящего, безжалостно палило сверху.

Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре — Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна — в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами.

В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость — поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии.

- Смотрит в окно, как петух, хаха. – наклонившись к дружку, шептал Миша, еле сдерживая смех.

И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина — активный член «Дружины Иваныча». Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей.

Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» — подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет-Дмитрий — вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь.

Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения. Лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки — они наблюдали, но не вмешивались.

— Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? — голос Скелета-Дмитрия разрезал воздух, как нож.

И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся с взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя; она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов.

— Наша Полина не прошла мимо! — провозгласил Скелет-Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор.

В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа; через секунду она уже купалась в этом моменте славы.

Скелет-Дмитрий обернулся к своему отряду:

— Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо!

И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина.

Скелет-Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест; но всё же он не двигался. И возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет-Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, - и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны.

А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине.

Скелет-Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос:

— Позор!

Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу.

— Позор! — повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора.

Как по команде, десятки рук взметнулись вверх. Теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул хор голосов:

— Позор! Позор! Позор!

Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный.

Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились.

А потом, слеза скатилась по его щеке.

14. День Победы

В день памяти Великой отечественный войны, старый Ветеран, приглашённый в школу им. Пушкина, ехал в метро, с трудом удерживая равновесие. Больная нога пульсировала тупой болью с каждым покачиванием вагона, а ордена на груди будто стали тяжелее, давили на сердце. Сначала он стыдливо опустил глаза, боялся встретиться с чужими взглядами, потом начал беспокойно озираться по сторонам, выискивая взглядом свободное место, куда можно присесть. Вокруг царило безразличие; люди вокруг вели себя так, будто ветерана не существовало вовсе. Кто-то громко смеялся, перебрасываясь шутками, кто-то небрежно бросал короткие фразы с неприкрытой грубостью, порой переходящей в откровенную брань. И никто не смотрел на старика, никто не замечал его присутствия, словно он был призраком из другого времени, неуместным гостем в этом суетливом мире.

Прямо перед ветераном сидел юноша. Сидел расслабленно и вальяжно. Он устроился так, будто занимал не сиденье в метро, а собственный трон. Ноги широко раскинуты, будто он обозначал границы своей территории, будто хотел показать всем вокруг: «Это моё пространство, и никому сюда нет доступа», и эта поза была не просто невежливой — она была оскорбительной. Она словно говорила: «Ты для меня не существуешь. Твои заслуги, твоя боль, твоя старость — ничто по сравнению с моим комфортом».

Юноша был погружён в свой собственный мир, отделённый от реальности толстыми стенками огромных наушников. Из них вырывался монотонный бит — резкий, навязчивый, словно молотом стучащий по нервам. Клубная музыка отупляюще действовала на сознание. Лицо юноши было безжизненной маской. Глаза полуприкрыты, взгляд пустой, лишённый эмоций. Усталость на лице казалась не физической, а духовной — будто он уже давно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Ни одна мышца не дрогнула, ни один мускул не выразил даже тени сочувствия, когда старик, пошатываясь, стоял прямо перед ним. Юноша видел ветерана — но не замечал его. Видел его боль — но не хотел её понимать.

Старик не хотел, или не умел, как-то привлечь к себе внимание, продемонстрировать свою боль, свою нужду, - совершенно не умел.

Глаза ветерана продолжали искать свободное сиденье, боль в ноге усиливалась, и воображение рисовало пустой пассажирский диванчик, - каким спасением это казалось старику. Но в реальности там были ноги того юноши, которые теперь казались старику огромными скалами.

А ведь всё было так просто. Если бы юноша сел чуть прямее, чуть скромнее, если бы чуть сдвинул ноги… Тогда освободилось бы место для ветерана. Но он не сделал этого. И даже не подумал об этом.

***

В школе имени Пушкина недавно развернулась картина, достойная кисти мастера: мероприятие в честь Великой Отечественной войны. Школа превратилась в живое полотно памяти и уважения. День этот, девятое мая, пропитан был эхом фронтовых шагов, ароматом гвоздик и торжественным шёпотом истории. И в самом центре этого вихря памяти стояли они — наши Скелеты. Это были неутомимые организаторы, превратившие обычный школьный день в праздник с большой буквы.

Они трудились с поразительной самоотдачей: классы заиграли новыми красками — георгиевские ленты, словно огненные нити времени, протянулись по стенам; плакаты с гордой надписью «С Днём Победы!» стали знамёнами этого дня; тематические стенды рассказывали без слов о подвигах предков. Всё было продумано до мелочей; атмосфера получилась не просто праздничной, а пронзительно искренней, будто сама история спустилась в школьные коридоры. Отражения красных флагов дрожали в оконных стёклах, как трепетные сердца, напоминая о цене Победы.

В эту торжественную симфонию вплелись фигуры ветеранов — девяностолетние старцы с медалями, с орденами чести на груди. В руках у каждого — скромные букетики гвоздик, будто хранители памяти, готовые передать эстафету новым поколениям. Они передвигались медленно, с трудом, но в их походке читалась несгибаемая гордость; их глаза, выветрившиеся временем, но не утратившие блеска, с изумлением скользили по стенгазетам, историческим фотографиям, и на мгновение реальность размывалась: они переносили себя в другую эпоху, в то время, которое защищали.

— Неужели такие школы есть? — с недоверием прошептал ветеран с тонкими, как паутинка, седыми усами, внимательно разглядывая стенд с детскими рисунками. Его пальцы, испещрённые морщинами, осторожно коснулись бумаги, будто боясь разрушить хрупкую реальность.

— А ведь я в этом классе когда-то учился… — неожиданно добавил другой, с медалями, плотно прижатыми к груди, словно они были частью его самого. Его взгляд задержался на старой фотографии у окна — там, где когда-то стояла парта, за которой он мечтал о будущем. — Вот здесь сидел… — он провёл рукой по стеклу, пытаясь стереть пыль десятилетий.

Один из ветеранов, нам с вами уже знакомый, весь погрузившись в себя, и явно, уже наполнившись в душе, тихо поделился с товарищем:

— Я в метро ехал сюда… Молодой человек сидел, ноги вытянул широко, в ушах — эти штуки… для музыки… Видел меня, но места не уступил… Ну и молодёжь пошла… — в его голосе сквозила горечь. …

Но, переступив порог школы, он словно вдохнул другой воздух. Уважение, исходившее от стен, от ребят с красными галстуками и забавной черепашкой, от Скелетов, наполнило его сердце теплом.

Знакомство с Скелетами стало для ветеранов настоящим потрясением. Сначала — ступор: форма «Дружина Иваныча», алые галстуки, - чёткая, почти советская речь. Но вскоре лёд растаял. Узнав о научном эксперименте, ветераны расслабились, их лица озарились улыбками. Скелеты, будто ожившие герои прошлого, покорили стариков мгновенно. Ветераны обращались к ним по именам, с теплотой, почти отеческой, а на остальных школьников почти не обращали внимания.

— Ах, какая праздничная линейка у вас была, ребята! — не сдержал восторга ветеран с живыми, искрящимися глазами. Он остановился перед мальчиком в красном галстуке, как перед отражением своего юного «я». — Как же вас там?

— Мы — «Дружина Иваныча», — с гордостью ответил мальчик, чеканя слова, словно отдавая честь.

- Это наши Скелеты, это они всё … - неловко вскрикнула Ксюша Петрова, резко влетев в разговор и чуть не напугав ветерана.

— Да-да! — воодушевился ветеран; его голос дрожал от эмоций. — Первый раз такое вижу! Столько школ нас приглашали, но у вас я прям как дома… Ваши Скелеты — умницы! Это же наши дети, наши советские Юлечки и Танечки… — он на мгновение замолчал, будто сражаясь с подступающими слезами, затем повернулся к старому товарищу-брату и добавил с тёплой улыбкой: — А помните, как мы в пионеры вступали? Я тогда так волновался, что галстук надел задом наперёд! Ха-ха!

Эмоции переполнили ветерана; он прикрыл лицо носовым платком, скрывая слёзы радости и ностальгии. Его товарищ, слушая этот рассказ, тихо кивнул, вспоминая собственные шалости из далёкого прошлого.

Цветы, открытки, подарки лились рекой. Скелеты, идеально, как дирижёры, вели этот праздник, отодвинув на второй план учителей, старших, даже директора. Они сопровождали ветеранов по школе, рассказывали, показывали, благодарили за мирное небо. Сегодня медали ветеранов блестели, как никогда.

Кульминацией стал праздничный концерт в актовом зале — снова творение рук Скелетов. Стихи, музыкальные номера — всё было пронизано уважением к подвигу предков. Ветераны аплодировали стоя, светились, кричали «Браво!». А учителя и директор, наблюдая эту картину, впервые за долгие годы ощутили подлинную гордость.

- Дмитрий мой родной!. - кричал один из кругленьких, сияющих и бодрых ветеранов. Это был старичок, которому было лет восемьдесят семь, но его энергии, пожалуй, могли бы позавидовать и молодые. Сегодня, казалось, он не отрывал взгляда от Скелета-Дмитрия, - его голова автоматически двигалась синхронно с движениями Скелета, - он то и дело искал повода побольше побалагурить с Дмитрием, поделиться с ним воспоминаниями. Ох, как же хочется рассказать ему всё! Ветеран однозначно помолодел лет на двадцать.

Но самым трогательным моментом стал финал мероприятия. Когда последние аккорды стихли, Скелеты выстроились в линию у входа в школу. В их «руках» — маленькие белые коробочки. По команде они одновременно открыли их, и в небо взмыли белые голуби; лёгкие, как мечты, они кружили над школьной площадкой, в лучах солнца, словно унося с собой благодарность потомков. Скелеты, «Дружина Иваныча», Ветераны, Учителя, Школьники и даже ненавидящие школу, подростки, в эти секунды, как одна семья, молча смотрели, как белые птицы, отражаясь в стёклах школьных окон, устремились к горизонту. Их полёт стал живым символом надежды, соединившим прошлое, настоящее и будущее. А гвоздики, оставленные ветеранами у школьного мемориала, словно шептали ветру: «Мы не забудем».

***

Когда отзвучали последние поздравления, посвящённые девятому Мая, в классе воцарилась уютная, чуть ленивая атмосфера. Младшеклассники доедали свои тортики — кто с мечтательной улыбкой, кто с детской торопливостью. Парты, сдвинутые в спешке подготовки к мероприятию, теперь образовали огромный стол с угощениями.

В этом сладком хаосе особенно выделялся один мальчик. Его глаза горели восторгом, голос звенел от предвкушения: — Мой папа скоро купит «Гейм Бой»!

Друзья жадно ловили каждое слово, их взгляды горели завистью и восхищением.

— Синий «Гейм Бой», я хочу синий… Кстати, он нашёл место, где можно купить картриджи за дёшево. У меня будет столько игр…

Его голос дрожал от предвкушения, будто он уже держал в руках заветную коробку.

А неподалёку, Ветераны уже прощались со школой. Их лица светились тихой радостью, они уносили с собой частичку этого дня. Они выглядели довольными, и действительно - счастливыми.

Учительница вбежала в класс и взмахнула руками:

— Так, дети, быстро идёмте, попрощаемся с Ветеранами, быстро-быстро…

Дети сорвались с мест: смех, топот, радостные возгласы. Но Ветераны уже не смотрели на них. Школьники, с их шумом и смехом, стали просто фоном; они стали декорацией в этом прощальном спектакле. Ветераны были погружены в свой мир — мир воспоминаний, уважения и тихой благодарности.

И вот, один из Ветеранов, с благородной осанкой, элегантно наклонился перед металлической фигурой. Его движение было почти театральным. Он поцеловал костяную руку Скелета-Татьяны. Губы нежно коснулись холодной металлической руки. Поцелуй ветерана был настоящим, он словно вылил в этот жест всю свою душу, - душу, которая была сегодня невероятно согрета. Сколько же в этом жесте было тепла и искренности...

И голос Ветерана, - мягкий и проникновенный, наполнил коридор:

— Спасибо тебе, Танечка. И всей школе, за такой день.

15. Дыхание по Вилунасу

Алла и Антон, сотрудники научно-исследовательского института, сидели, взявшись за головы, и смотрели друг на друга с сожалением. Весь институт словно дребезжал от вальса Хачатуряна, который был включён на полную громкость, и доносился из лабораторной Ивана Ивановича. Алла с нежным и каким-то обречённым выражением лица поглядывала на Антона, прикусив губу так, словно говоря – «ну чем же тебя утешить?». Антон смотрел в сторону двери кабинета лабораторной Иваныча, и с такой напряжённой физиономией, будто сейчас полетит по коридору, вышибет ногой дверь и что ни будь с ним сделает. Алла будто чувствовала эти его мысли, и сама думала о том же, и в следующую секунду оба зажались, почувствовав вину – «боже, как они могли о таком даже подумать?», а затем – «какие мы плохие всё-таки …», а затем – «но ведь это ни в первый раз, каким бы он не был гениальным учёным, этот Иваныч, но уши дребезжат уже неделями, потолок и стены постоянно будто в землетрясении» …, а затем – «а может мы преувеличиваем? … да нет ….». И наконец, Антон, видя, что Алла уже осторожно пытается ласкать его плечо, чтобы немного утихомирить его пожар внутри, сначала хулиганисто показал средний палец в сторону двери лабораторной, а потом положил конец этой игре в молчалку и высказался:

Антон: Он спятил… Аллочка мы тут ни сможем работать, … он с ума сошёл …

Алла: Может поговорить с ним? А? давай зайдём к нему как ни будь, а чего? Почему нет? С вином, с бонбоньеркой ….

Антон: Ага, празднично зайдём и скажем – можете пожалуйста не включать на полную Хачатуряна?

Алла: Антон я серьёзно. Как ни будь мягко намекнём ему. И вообще мы же в конце концов работаем вместе, представляем этот, как он говорит, выдающийся институт. Когда в последний раз мы с ним беседовали-то? Зайдём и расспросим его о роботах этих … Ты вообще в курсе как они там престиж этой Пушкинской школы подняли? Это же повод его поздравить, это же считай Иван Иваныч совершил подвиг для школы.

Антон: Не знаю … вообще это больная тема, он же пол-жизни с этими роботами мучился ... там и государство ему мешало, не давали ему эти эксперименты проводить ...

Алла: А мы не будем говорить с ним о прошлом, просто поздравим со школой, чуть-чуть расспросим о Скелетах, он же их любит как живых, ты заметил? Мы тоже будем их ласково называть, и в конце мягко попросим насчёт музыки …

Антон: Ну не знаю, что-то мне ни хочется так с ним сближаться, честно …

***

Учёный Иван Иванович валялся на диване, погружённый в таинственный ритуал; его дыхание было неровным, прерывистым; он будто исполнял некий священный танец воздуха, механически втягивая и выталкивая его из лёгких. В лаборатории царил хаос звуков: громко, почти вызывающе, гремел вальс Арама Хачатуряна к драме Михаила Лермонтова «Маскарад». Роковые интонации, нежность и фатализм гениального композитора заполняли стены лаборатории, сплетаясь в причудливый гобелен эмоций. Музыка резала слух, вибрировала в воздухе, а Иван Иванович лежал с закрытыми глазами, полностью растворяясь в мелодии; его лицо сейчас выглядело почти блаженным. Лёгкая улыбка то и дело проскальзывала на его губах, как будто он общался с невидимым собеседником. Вокруг него царил творческий беспорядок: на столе и диване хаотично были раскиданы тоненькие книги с загадочным названием «Рыдающее дыхание». Их потрёпанные корешки и загнутые страницы рассказывали о долгих часах, проведённых за изучением этой странной методики.

Внезапно тишину разорвал звук открывающейся двери. В лабораторию ворвался Кирилл, - его лицо выражало смесь ужаса и недоумения. Он застыл на пороге, будто столкнулся с чем-то потусторонним. Несколько секунд он молча разглядывал отца, затем стремительно подошёл к магнитофону и резко выключил музыку. Тишина обрушилась на комнату, как тяжёлый занавес.