Иван, Кощеев сын
- -
- 100%
- +
Художник Аскольд Акишин
Рисунок на переплёте
К. Арбенина
© Арбенин К. Ю., 2020
© Акишин А. Е., иллюстрации, 2020
© Макет, оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2020
Пролог
Свадьбу Кощей Бессмертный и Марья-Выдумщица решили не афишировать и справить тихо, в компании самых близких друзей и родственников. Ведь неизвестно, как отнесётся мир к такому браку – не осудят ли люди, не засмеёт ли нечистая сила? Со стороны невесты приглашённых не нашлось – Марья сиротой была, со стороны жениха позвали двух кикимор из соседнего болота, оборотня Михеича, сводного Кощеева брата Верлиоку, да в свидетели пришлось взять дядьку Вия, который накануне нагрянул погостить с Черниговщины. Тиграна Горыныча решили не звать – уж больно большой и шумный, ест в двенадцать ртов и дымит сильно; а Марья уже на втором месяце была, ей от рёва и дыма нехорошо могло сделаться.
Слуги Кощея, Дыр, Бул и Щыл, привели из ближайшей деревни батюшку, отца Трофима. Поп этот славился тем, что за бутылку самогона мог хоть чёрта обвенчать. Отец Трофим, ничтоже сумняшеся, благословил новобрачных и, умыв руки, остался на обед.
Самобранке заказали только напитки, все остальные угощения Марья приготовила сама. Новых своих сородичей принимала она приветливо, для каждого находила тёплые слова, никем не брезговала, вела себя скромно, но по-хозяйски.
Для нечисти такой приём был в диковинку.
Кощей пил мало, был задумчив и молчалив.
– Ты понимаешь, – рассказывал он брату Верлиоке, когда вышли покурить, – сам не знаю, как всё получилось. Похитил её без всяких серьёзных намерений, хотел людишек постращать, позабавиться, тряхнуть бессмертностью…
– Влюбился? – Верлиока сощурил единственный глаз. – Эвона как!
Кощей отмахнулся.
– Да ну! Кровь, понимаешь, застоялась, хотел сразиться с кем-нибудь, с богатырём там или с добрым молодцем. Здоровье поправить хотел – у меня, понимаешь, кости ломит, жизнь-то у меня…
– Сидячая? Эвона как!
– Да какая сидячая! Висячая. Сто лет и три года прикованный в подвале провисел, потом ещё полтинник над златом чах, как нанятый.
– Зачах, значит? Эвона как, брат!
– Хотел косточки поразмять, помахать кладенцом двуручным. Ради спорту, ради, так сказать, соревновательности. Я б его рубить-то не стал, пару синяков поставил бы на память и отпустил восвояси, вернул бы девицу куда положено, больно нужна она… была. А тут…
– Что? – Верлиока выпятил глаз.
– Что! Ухажёр у неё оказался ненадёжный, хлипкий, спасать не пошёл! Пропал куда-то, как в воду канул, никто его с тех пор не видел. Так военно-спортивная часть дела на нет и сошла.
– Не ухажёр и был, – сказал Верлиока с презрением. – В ощип таких надо, эвона как!
– И осталась Марья у меня жить… Марьюшка…
Кощей закашлялся, выбросил прочь самокрутку.
– Понимаешь, попривыкли мы как-то друг к другу, приладились. Прикипели. Она знаешь какая рукодельница, какая мастерица! Золотые руки! Мне б давно такую бабу, я б, может, и злодействовал бы поменьше…
– Эвона как! – присвистнул единственным зубом Верлиока.
– Ну и бес меня попутал, – продолжал Кощей. – А может, не бес, а это самое – судьба!
– Непорядочки… – проскрипел оборотень Михеич. Оказывается, он тоже вышел перекурить, обернулся лестничными перилами и, оставаясь незамеченным, слышал весь разговор. – Непорядочки это, господа хорошие. Мезальянс получается.
– Не мути трясину, Михеич, – сказал Верлиока, – эвона как!
– Да я чего, я так, ничего почти, – стал оправдываться оборотень. – Я даже не о том толкую, что наш нечистый народ ентот артефакт инако толковать будет, – это и ужу понятно. Я о том говорю, что есть ещё одна сторона дельца – личная. Баба, Кощеюшка, она кого хошь до греха доведёт, хоть и нашего брата – нечистого. Я, конечно, того, не осуждаю, только предостеречь хочу. Семейная жисть – она, братцы, к мысле́ располагает, она мыслёй чревата. Начнёшь размышлять, задумываться привыкнешь – а там и до срамоты недалёко. Не заметишь, как сам в себе кончишься – в смысле злодейства и эгоизмуса. Добреньким станешь, малахольным, как Марьин прежний ухаживальщик. Вся сила во мху болотную утекёт, только её и видели. С бабой повидёсси – сам бабой обернёсси. А? Или не прав я?
Кощей и Верлиока задумались, по второй цигарке запалили…
А промеж женщин в это время свой разговор складывался.
– Ты, красавица, по какой причине на такой бабий подвиг решилась, – интересуется кикимора Людка, – по любви или из расчёту?
– По любви, тёть Люд, – отвечает Марья. – Правду говорю, тёть Люд! – Хотела Марья прибавить: «Вот те крест!» – да остереглась: у нечисти свои устои, свои приговорки и верования, сразу так с посторонним уставом влезать не стоит. – Спервоначалу-то я, конечно, испугалась, – продолжает, – рыдала горькими слезами, тосковала по родине потерянной, судьбу такую никак принять не решалась. А потом слёзы высушила, пригляделась – смотрю, а всё не так уж плохо…
– Чего ж тут плохого? – без спросу вмешалась в разговор кикимора Зинка. – За́мок отдельный, закрома немереные, яблочко на тарелочке, скатерть-самобраночка, кошелёк-самотряс! Я б сама такой подвиг совершила б – по самой что ни на есть любви, без расчёту.
– Ага! Только рожей не вышла! – задразнилась Людмила и Зинкину стопку опорожнила внаглую.
– Зря вы так, тёть Зин, – покачала головой Марья. – Я сюда не по своей воле попала, у меня перспективы за Кощея Феофаныча замуж выходить в планах не было. Только человек предполагает, а судьба… корректирует. Знать, на роду мне было написано сделаться Кощеевой женою. Я в нём человека увидела, самого обычного человека – мужика беспомощного. Гляжу: погибает бобыль без крепкой женской руки, ржавеет и мается от личной неустроенности. Я и пожалела: тут помогла, там объяснила, здесь подмела, там заштопала. Он ведь в быту – пенёк пеньком. Всё б ему злодейства да сражения, тут он на коньке, а как с конька слезет – хуже дитяти малолетнего, хоть за руку води. То всякую падаль ест, то яды пьёт без разбору, а однажды, как похолодало, вместо ушанки шапку-невидимку напялил и сам себя сутки найти не мог!
– Да, – сказала Зина, – теперича он себя вообче найти не смогёт. Ему теперича не до злодействов будет. Пропал Кащик для нашенского обчества.
– Ты щебечи, да не защебечивайся, – рекомендовала Людка. – За такие слова по шее схлопотать можно!
Чудом удалось Марье сестёр вздорных успокоить – чуть было не ознаменовали свадьбу женской сварой…
А поп Трофим знай себе пьёт горькую, изо всех кувшинчиков пробует поочерёдно и вперемешку. До того напробовался, что с места сойти не может, только рожи кикиморам корчит, сально подмигивает. И вот, когда торжество за полночь перевалило, попытался отец Трофим встать, чтобы выйти из-за стола. Поднял телеса со скамьи, а дальше нести не может! И рухнул обратно всем своим прогнившим существом, левой щекой прямо в солёные рыжики умостился. А народ внимания не обращает, народ уже и сам горазд скамейки ронять да в блюдах отлёживаться. Поэтому и не заметил никто, как у того пьяного попа из-под рясы выползла на стол змейка размером со столярную тесьму, зелёная и с пунцовой полоской на спинке. Выползла, под миску с рыжиками юркнула и дальше промеж столовых приборов поспешила.
Стекла переливчатой струйкой со стола, проскользнула между ногами пляшущих и направилась прочь из залы. Один Кощей её заприметил: выпил он сегодня мало, остроты зрения не утерял, а в сумерках оно у него только обострялось.
Пока Марья с отцом Трофимом возилась, тряпочки мочёные прикладывала да снадобье волшебное в ноздрю впихивала, Кощей вышел в замковый коридор, углядел на каменном полу едва заметный влажный след и пошёл туда, куда змейка уползла.
Привёл след в подземелье, в каменный мешок, где когда-то он, Кощей, особо буйным пленникам укорот давал. Марья недавно все пыточные инструменты вынесла, очистительными травами промыла всё дочиста и ледник здесь соорудить задумала, чтобы продукты на зиму хранить. А пока в комнате шаром покати, кипятком окати – пусто. Деваться змейке некуда, загнал её Кощей в каменный угол, ногой хвост прищемил, потом в руки взял, к лицу поднёс.
– Ага, – говорит, – попалась, гостья непрошеная!
Змейка языком своим гибельным возле Кощеевых глаз постреливает, а ужалить не решается: не по зубам ей данный субъект.
– Выкладывай, – требует Кощей, – с чем явилась?
Шушукнула что-то змейка ему в самое ухо, ядом обожгла. Кощей в руке её смял – едва не удушил.
– Будешь, – говорит ей гневно, – за то служить мне отчаянно, жизнью долг отплачивать!
В этот миг сверху, из гостевой залы, грохот и гул послышались. Это дядька Вий гопак отплясывал, на ногах не удержался – своды затряслись, свечи дрогнули. Бросился нечистый люд его поднимать, да слишком тяжёл, чучело: машет конечностями, как перевёрнутый жук, телом егозит, а назад перевернуться не может.
– Поднимите мне веки! – вопит. – Веки поднимите! Прищемили же!..
Вернулся Кощей в зал мрачнее прежнего, взгляд увесист – хоть утюги передвигай. Смотрит – свадьба расползлась по швам, никто о виновниках торжества не вспоминает. Даже слуги Кощеевы подносы побросали и с кикиморами в «блинчики» играют. Хорошо ещё, народу немного, а то развалили бы весь замок до фундамента!
А Марьюшка в голове стола сидит одиноко, бледная, руками за голову держится: ей этот бедлам уже не под силу разруливать. Кощей как на неё глянул, так вся мрачность с него сошла.
– Нехорошо тебе? – спрашивает.
Кивнула Марья, ладошкой перед лицом помахала – ветерком себя овеяла. Кощей её поднял, за талию приобнял, а потом посмотрел вокруг и рукой повёл повелительно.
– Ап! – говорит.
Замерли гости, будто в момент заморозились! Только дядька Вий конечностями шевелит, подняться пытается: нечистой силы в нём столько, что сам Кощей над ним власти не имеет.
– Хватит, – говорит Кощей Марье в образовавшейся тишине. – Пойдём, зазноба моя, в опочивальню, не могу больше своё целостное счастье в этом кабаке разменивать!
– Пойдём, – кивает Марья-Выдумщица. – Воздухом подышим, на звёздочки посмотрим, с месяцем поговорим.
И пошли они в свой обжитой уголок, что на шестом этаже Кощеева замка. Вышли на балкон, стали звёздочки считать. Десяток сосчитают – целуются, ещё сочтут – снова целуются, и так до бесконечности вселенской.
И вот тут-то забыли они, кто чистый, кто нечистый, кто смертный, кто бессмертный, кто стар, а кто молод, кто богат, а кто беден, – обо всём на свете забыли, такое сказочное забытьё на них навалилось. Здесь, под звёздами, и свадьба настоящая у них случилась, и Месяц-батюшка протрубил им в перламутровый рог, и невесомые их судьбы крепко-накрепко перекрутились и связались прочным земным узлом.
В четыре утра, ещё до первых петухов, захрапел на весь замок дядька Вий – подпортил свадебную идиллию. А в остальном удался праздник!
Через семь месяцев у Марьи-Выдумщицы и Кощея Бессмертного родился сын.
Назвали мальчика по-человечески – Иваном.
Часть первая
Глава 1
Кощей Бессмертный
А теперь и сказку начинать пора. Потому как настала такая сказочная потребность. Сказка – она ведь сказке рознь. Одну сказку да к другой сказке, да третьей сказкой приправить, да с четвёртой перемешать – глядишь, и не сказка уже, а самая заветная быль!
Вот так и у нас получилось: была сказка, да обернулась былью. Двадцать лет прошло, и всё в замке Кощеевом переменилось. Самая главная перемена – стал Кощей здоровьем совсем слаб, все болезни на него разом навалились и довели до полной злодейской профнепригодности. Слёг бессмертный в постель, лицом зачерствел, телом сгрибился. И раньше-то худощав был, а теперь вовсе кожа, кости да некоторые металлические детали организма. Не до злодейств супостату, не до колдовства, свелись все заботы к суровому прожиточному минимуму: кашки похлебать да во двор до ветру выползти.
Почему вдруг случилось с Кощеем такое, никому не ведомо. Жил да жил пятьсот лет, вредными привычками злоупотреблял на полную катушку – и ничего, а тут вдруг в три года скрутило ирода в пеньковую верёвку. Были, знать, на то причины, были, да только мало кто о них догадывался. Ведь о Кощеевом истощении знали только жена Марья да сын Иван. А на слуг Кощеевых Марья заклятье навела: пусть попробуют языком на стороне лишнее болтать! То есть Марья никакого заклятья всерьёз навести не смогла б, но взяла прислугу на испуг. Умная женщина Марья, ничего не попишешь. Это она решила окрестное население о бедственном положении Кощея не извещать. Иначе, думает, стабильность в мире нарушится, понаедут богатыри сводить счёты с немощным узурпатором. На лёгкую победу мало ли охотников!
Марья-Выдумщица главенство в семье взяла задолго до того, как болезни Кощея к койке приковали. Вскорости после свадьбы всю инициативу у мужа перехватила, стала им командовать и хозяйством распоряжаться единолично. Кощей не сопротивлялся, ибо влюблён был до беспамятства, до полного паралича воли. А когда опомнился, менять что-либо было уже поздно. С той поры махнула жизнь своим флюгерным хвостиком и повернулась к лесу передом, к Кощею задом. Стал он к своим обязанностям формально относиться, без огонька, без задоринки, а потом вовсе затух – перегорел. Перестал злодейничать, превратился в мелкого нервозного ворчуна, лишь домашних и мучил – только на них теперь пороху хватало. Стал Кощей Бессмертный о смерти задумываться, литературу всякую почитывать. В общем, всё случилось, как предрекали оборотень Михеич и кикиморы, типун им всем на язык за такие предсказания!
Кикиморы первое-то время в доме ошивались, подкармливались с Кощеева стола, Марье по замку да в поле помогали, но потом пошла у них интрига, стали они рожи за Марьиной спиной строить да фиги в карманах держать: мол, мужик-то Марьин – того, совсем под подол подлип! Марья это почувствовала и как только власть свою в полный вдох ощутила, так и прогнала родственниц в болото, с глаз долой.
Нацепила Марья-Выдумщица на передник ключи от всех замко́в и взяла в свои ловкие, работящие руки всё Кощеево хозяйство – от чердака до подвала, да и пустилась помогать окрестным крестьянам, особливо малоимущим. Обеды бесплатные устраивала (благо скатерть-самобранка всегда под рукой), для детишек ёлки разыгрывала, леденцы по воскресеньям рассылала. Раздавала просителям монеты из кошелька-самотряса, но не бездумно раздавала, не транжирила, а развела, как в народе говорили, бюрократию и политес. К каждому нуждающемуся подходила индивидуально – не из скопидомства, а только из осторожности; она-то уяснила себе, что́ есть волшебство и как оно может некрепкого человека надломить да на изломе высосать.
Замок Кощеев благодаря Марье за эти годы преобразился и благоустроился. Раньше что в нём было – темень, плесень, сырость, а теперь – свет, газ, горячая вода, подъёмная машина, на каждом окне занавески, на каждой двери ручка и шпингалет. Всё это Марья-Выдумщица своей головой придумала и в жизнь воплотила. Даже поклеила в рыцарских залах обои в клеточку, даже в винном погребе повесила по стенам полочки и крючки для кружек – не замок, а дом культуры! Марья и думает: зачем такой огромной жилплощади в праздности пропадать, и так всем по отдельной комнате выделено, включая малоинтересных слуг, а в зальных помещениях можно гостей принимать! В бывшей пыточной устроила Марья библиотеку для сельских ребят, в перестроенной душегубной палате определила лекционный зал. Приглашать стала и своих, человеческих, и нечистую силу, а поскольку одни с другими особо пересекаться не любили, то по чётным дням принимали нечисть, по нечётным – людей. В выходные тоже через раз увеселительные вечера устраивали.
В общем, замок жил теперь подвижной общественной жизнью, кипел и посвистывал, как чайник с кипятком. Только Кощей, бедняга, не радовался – изнемогал не по дням, а по часам, и по чётным, и по нечётным – одинаково. Скоро превратился в чучело человекообразное, глянуть мучительно – мумия, да и только.
Одно развлечение у Кощея осталось – смотреть человеческие новости, всякие успокоительные сказки и приключения. Для того дела рядом с кроватью на тумбочке положено было волшебное блюдце с яблочком; катнёшь яблочко по блюдцу – весь мир в нём отражается, всё интересное показывают в цвете и со звуком.
А в то утро, с которого наша сказка начинается, вышло с Кощеем недоразумение. Мелкое, но уж больно неприятное. Кощей ведь не только телом ослаб да духом обмяк, он и разумом поизносился: память подводить стала. Проснулся и не помнит, кто он. Долго лежал, вспоминал, в зеркало смотрелся, тень собственную на стенке опознавал. Что, думает, за спичка обгорелая? Потом обернулся, увидел свои былые портреты, по стенам развешанные, и лишь тогда что-то припомнил. А как всплыла в голове автобиография – так и самому страшно сделалось.
С горя сел Кощей на кровати, ножки цыплячьи свесил, взял с блюдца яблоко и принялся от него ножичком кусочки отрезывать да в рот складывать. Долго каждый кусочек обсасывал – без зубов иначе нельзя. Когда уж от яблока четвертинка осталась, Кощея как током прошибло: это ж фрукт не для еды, это ж волшебный инвентарь, из комплекта с блюдцем! Ай-ай-ай! И напал на Кощея двойной отчаянный страх: во-первых, он теперь без окна в мир, а во-вторых, от Марьи попадёт.
Марья, когда сообразила, в чём дело, руками всплеснула да ключами на мужа замахнулась.
– Ах ты, – шипит, – сапог медный! Кость суповая! Ты что же, мракобес, безобразничаешь?!
Кощей тихо лежит, одеяло на глаза надвигает – знает по многолетнему опыту, что лучше перетерпеть, пока жена весь пар не выпустит. А Марья только ещё начала, только приступила – столько у неё в словарном запасе эпитетов, что не все в сказке упомянуть возможно, на некоторые перо не поднимается! Такую Кощею отповедь устроила, что портреты на стенах – и те в краску вошли.
Слуги Кощеевы в таких случаях берушами пользовались или воск свечной в уши засовывали – защитят слух и ждут пятнадцать минут. Потом – ничего, можно уже пробки из ушей вынимать. А ведь пока Марья в замок хозяйкой не вошла, ничего эти твари не боялись, сами могли кого хочешь испугать до смерти.
А жена всё горланит, не прерывается:
– Где я теперь новое волшебное яблочко найду, ущерб ты скупоносый?! Еды ему мало!
И как шмякнет осиротевшим блюдечком об пол! Лишь дребезги по стенам разлетелись. Всё, теперь весь комплект из строя вышел – ни яблочка, ни блюдечка!
Марья лишь после этого звона остановилась, опомнилась, присела в изнеможении на край кровати Кощеевой. Муж из-под одеяла лицо показал, ослабелую руку к столику протянул, дал отпить живой водички из стакана. Марья хлебнула пару раз, потом успокоительных капель накапала, тоже выпила. Стала к ней природная бабья мудрость возвращаться.
– Прости, Кащик, – говорит мужу и по лысине гладит. – Не сдержалась. Нервы, мироедушка…
И поцеловала его в сморщенный лобик. Ладошкой осколки с постели смахнула.
– Сейчас подмету, – говорит. – Люди сказывают, это к счастью, когда посуда бьётся. А в нашем замке вся посуда железная – вот и поди сыщи с ней счастье-то! Это блюдце единственный в доме фарфор был. Знать, какое-то единственное счастье на нашем горизонте обозначилось.
– Неужто счастье? – скулит Кощей.
– А ты не бойся, старый, переживём. Всё переживали – и счастье переживём.
Сходила Марья за веником и принялась осколки в кучку сметать. Подмела, навела в спальне порядок, одеяло поправила. Ещё раз вздохнула да уже идти хотела, а тут вдруг Кощей голос подал.
– Погоди, – говорит, – Маруся, постой. Есть у меня к тебе разговор важный. Не могу больше, Маруся. Никакого терпения не осталось, никаких сил. Зови сына, буду его о главном просить.
Глава 2
Иван, Кощеев сын
Ивану к тому сказочному моменту двадцать первый годок пошёл. Только он, несмотря на такой серьёзный возраст, совсем ещё не оперившийся мо́лодец был – сила есть, энергии хоть отбавляй, а приложить не к чему. Он же ничего, кроме замка родительского да близлежащих территорий, не видывал. Выберется, бывает, в деревню – с девицами подружится, с парнями подерётся или, наоборот, в лес прогуляется – на болоте с русалками словом перекинется, с лешим свару затеет… Только разве это для двадцатилетнего лба школа жизни? Привык на всём готовеньком: что хочешь папашка достанет, за ценой не постоит, всему мама научит, ей премудрости долго разыскивать не надо. Но ведь своим умом пора молодцу жить, своими руками необходимое добывать!
А самая большая загвоздка в том состоит, что до сих пор никто понять не может – смертный Иван или же бессмертное получудище? То есть по материнской линии пошёл или по отцовской? И никто ответа не даёт: гадалок да ворожей о том спрашивали, у колдунов интересовались – в их практике ещё такого брачного курьёза не встречалось. И существует Иван как бы под вопросом, как бы в неизвестности – сколько ему отмерено? От постоянной на эту тему задумчивости на лице несколько складок образовалось – не по возрасту взрослых. И в натуре переплелись черты великовозрастного дитяти и юноши, готового к важным жизненным свершениям. Он внешне и на маму похож, и на папу, смотря какое настроение преобладает. То он властен и рассудителен, а то злобен и воинствен. Плечами широк, ростом статен, хоть кость узкая, – это всё в отца. Зато лицом румян и рукой тяжёл – это в мать. С виду вроде человек человеком, а когда разозлится, всё тело холодной судорогой сводит, кулаки каменными становятся, торс покрывается кольчужными мурашками и по суставам проступают металлические элементы – всяческие заклёпки, шестерни и тумблеры. И делается Иван опасен для окружающих и для самого себя. Потому и людей сторонится. Но и к нечистой силе не спешит примкнуть: ей он ещё более чужд. А какая у него сущность – этого никто ни словом, ни делом не определил. И растёт Иван задумчивым лоботрясом, ремёслами не занимается. Никто ему особо не близок, всё-то он особнячком да закоулочком. А ведь пора уже проявляться – по годкам судя, перезрелок, в деревнях парни в этом возрасте уж детей своих вовсю ремнём порют, не стесняются. А у Ивана интересы детские, какие бывают у единственного в семье ребёнка: в солдатики поиграть, книжки почитать, подумать вдоволь, да в окно посмотреть, да рыбу поудить или же в лес за грибами прогуляться. Один всё время Иван, с родителями – так себе отношения. Такая у них семья: вроде все вместе, а на деле – каждый по себе. Будто расщепила их родовое древо молния, и пошли все побеги расти в разные стороны.
…Пришёл Иван к Кощею, встал перед ложем отцовским весь из себя горделивый и самостоятельный, руки за пояс засунул, морщится от лекарственных запахов. Давненько не был Иван в отцовских палатах! Глядит на сына Кощей Бессмертный, сказать что-то хочет, а что сказать – забыл: склероз!
– Э-э-э… – кряхтит, одеяло поправляет.
А одеяло короткое: на шею подтянет – ноги голышом остаются. Увидел Иван эти ноги старческие, с синими ногтями, с жилами корневидными, с узкими покойницкими пятками – сразу вся спесь с него сошла и румянец по пути стёрла. Стало Ивану отца так жалко, будто не бессмертный ирод перед ним, а самый обыкновенный пшиковый старик. Иван, может быть, впервые через эти босые конечности к батюшке почувствовал любовь и соучастие.
– Ты чего, Иван? – спрашивает Кощей.
Иван, чтобы смущение скрыть, принялся постель поправлять, ноги отцовские под одеяло убрал. Стоит в растерянности.
– Ты присаживайся, Ваня, – говорит Кощей, а сам руками шею свою цыплячью прикрывает – он про ноги-то догадался, теперь не хочет, чтобы сын остальную худобу разглядел. – Мне с тобой поговорить надо. Только я не помню о чём. Вся память из головы ушла, а в каком направлении – не сказала.
– Ничего, батя, – говорит Иван. – Сейчас вместе вспомним. Одна голова хорошо, а две лучше.
– Во-во, Вань. Сосед мой, Тигран Горыныч, тоже так говаривал. А сам голов-то своих не жалел, много у него их было. Одной головой, говорит, больше, одной… Погоди, Вань, это я к чему?
Кощей на локте приподнялся, озирается, водицы живой испить ищет.