Объект 9

Алиса Арчер

Объект 9

Глава 1

Москва.

25 сентября 2028 года

Создатель первой в мире фотографии Жозеф Нисефор Ньепс вряд ли предполагал, что его изобретение когда-либо станет причиной гибели людей. И уж точно не догадывался, что спустя двести лет в мире, производящем полтора триллиона снимков в год, запись изображения с помощью оптических излучений будет использована в таких неприглядных целях, как шантаж, вымогательство, шпионаж. Его творение, пережив создателя, многократно усложнилось и в итоге обрело форму, неподвластную разуму творца. Из безобидного развлечения превратилось в орудие, способное разрушать человеческие судьбы.

Двенадцать фотографий, лежащих в черном кейсе у меня на коленях, были сделаны как раз с этой целью – уничтожить жизнь человека. Влиятельного богатого человека. Неверного мужа ревнивой жены. Гораздо более богатой и влиятельной, если судить по условиям их брачного контракта.

Он был уверен, что все продумал. Каждая деталь – комплекты сменной одежды, парики, очки с темными стеклами, оплата исключительно наличными – служила цели обмануть возможного соглядатая. Он делал все, чтобы его невозможно было поймать. Вела ли изменника любовь или страсть к авантюрам – неизвестно. Но мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем получить свои двенадцать фотографий. Двенадцать доказательств его супружеской неверности.

Я остановился у банка за двадцать минут до его закрытия. Напротив здания меня уже дожидался красный спортивный «ауди», внутри угадывался женский силуэт. Оставив конверт с фотографиями в ячейке, я вышел из банка, подошел к автомобилю и, дождавшись, когда стекло немного опустится, протянул заказчице ключ и доверенность на однократный доступ к ячейке. Взамен изящная рука приложила к стеклу смартфон с подтвержденным денежным переводом. Взглянув на шестизначную сумму, я убедился, что сделка завершена, и вернулся в машину. Перед глазами мелькали крошечные черные точки, шея окостенела, звуки приобрели болезненную отчетливость. Я чувствовал признаки надвигающейся мигрени.

Так было всегда. Стоило на несколько дней пренебречь режимом, переутомиться, подольше задержаться у компьютера – и приходила боль, вырывая из жизни по нескольку часов, а иногда и дней. Отравляла существование, сужала фокус восприятия до точки над правой бровью, заставляла ненавидеть самого себя. Но я не стал бы тем, кем являюсь, если бы не умел справляться с собственным недугом. И сейчас требовалось оперативно купировать приступ. Вариантов было всего два. Ехать домой, ложиться в теплую ванну, делать дыхательные упражнения, затем массаж затылочной и височной зон и, выпив легкое седативное, укладываться в кровать. Или прямо сейчас, пока боль еще не проявилась в полную силу, выпить таблетку cуматриптана. Лечащий врач настойчиво рекомендовал начинать с первого способа, но я всегда выбирал второй.

Приняв лекарство, я закрыл глаза и немного посидел, прислушиваясь к ощущениям. Облегчение наступало медленно, я чувствовал себя опустошенным, лишенным сил. Двадцать девять часов непрерывной слежки за объектом не прошли даром, мне требовался полноценный отдых. Дорога домой заняла бы около двух часов, поэтому я решил переночевать в офисе, на старом кожаном диване, поставленном в кабинете как раз для подобных целей. Стоит ли говорить, что с момента его покупки я спал там едва ли не чаще, чем в собственной квартире.

Оставив автомобиль на платной парковке, я поднялся на второй этаж жилой высотки, набрал код на электронной панели замка и, не зажигая света, прошел сразу в кабинет. Скинул ботинки, куртку и рухнул на диван. По шее сзади разлилось приятное тепло, и я улыбнулся, поняв, что на сегодня мигрень отступила. Пристроился поудобнее, закрыл глаза, но в темноте вдруг раздалось негромкое покашливание, и чужой незнакомый голос произнес:

– Вы не против, если я закурю?

Я подскочил на диване, словно подо мной раздался взрыв. Нащупал выключатель, врубил слабый свет. На подоконнике сидел человек. Увидев мое ошалелое лицо, он примирительно поднял руки и снова заговорил:

– Прошу прощения за столь внезапное вторжение. Я жду вас с двенадцати часов и уже начал думать, что вы не придете.

– Как вы попали в офис? – Я задыхался от возмущения и чувства странной неловкости перед незнакомцем.

– Ваш электронный замок… «Альфа-3», верно? Мне не составило труда подобрать код.

– Но я мог поехать домой! Какого резона торчать здесь до ночи?

– Там бы вас встретил мой помощник, – смущенно улыбнулся незнакомец. А я ощутил, как меня захватывает гнев вперемешку с удивлением.

– Вы вломились в мой дом?! – Мой взгляд невольно метнулся к сейфу, в котором находился травматический пистолет. Не то чтобы я собирался пустить в ход оружие, но ситуация требовала хоть каких-то действий.

– Я бы использовал более мягкую формулировку, – еще сильнее смутился незнакомец, достал пачку сигарет и вопросительно взглянул на меня. – Зашли в гости, нанесли визит уважения, пришли попросить о помощи.

– Убирайтесь отсюда! – не выдержал я. – Валите ко всем чертям, где дверь – знаете!

Сердцебиение начало утихать, я опустился на диван, сверля незнакомца недовольным взглядом. Но гость даже не пошевелился. Я отметил бледность лица, темные круги под глазами. Похоже, он тоже давно не спал. Однако схожая беда не делала нас товарищами по несчастью.

– Понимаю ваше негодование, – снова заговорил незнакомец, – однако все же прошу меня выслушать. Я не пришел бы к вам, не имея веской причины.

– Я временно не беру новых дел, – ответил я, и это соответствовало истине. Я действительно планировал отдохнуть после завершения дела об изменнике. Уехать в уютную тихую глушь, где нет телефонов, интернета, людей. Где день за днем одинаковый пейзаж и много изматывающей физической работы. Причины у клиентов будут всегда, а я не могу все время закидываться таблетками.

– Оставьте свой номер, я позвоню вам, когда вновь вернусь к работе. – Я предложил единственный вариант, который видел, но незнакомец покачал головой:

– Я заплачу. В четыре раза больше вашего обычного гонорара.

– Спасибо, но я все-таки откажусь. Если у вас срочное дело, могу порекомендовать вам коллег.

На лице гостя промелькнула растерянность.

– Я не рассчитывал на такой категоричный отказ. – Он сунул сигареты обратно в карман пиджака и нервно сцепил пальцы в замок. – Мне вас рекомендовали как серьезного специалиста, и я обратился к вам в первую очередь потому, что вы занимались делом Алексея Красильникова.

Вот оно что. А гость не так прост! Он знает, что я дорожу репутацией, и, что гораздо важнее, осведомлен о деле, которое в ближайшие тридцать лет будет храниться под грифом «совершенно секретно». Что ж, это многое объясняет: откуда взялся помощник в моей квартире и легкость, с которой незнакомец проник в офис. И как бы мне ни хотелось послать его куда подальше, уделить ему время придется.

Я покачал головой, смиряясь с неизбежностью, и пробурчал:

– Выкладывайте, что у вас.

– Меня зовут Дмитрий Сергеевич Осокин. С недавнего времени я являюсь директором Научно-исследовательского института сложных атомных технологий, и мне нужна помощь в поиске одного из его бывших сотрудников.

Я прокрутил в голове все, что слышал о названном НИИ, и задал вопрос:

– Это ведь бывший Биотех? У Москворецкого парка? Там еще пару лет назад прогремел взрыв? Нашли кости в бетонных блоках…

Брови Осокина поползли вверх, лицо приняло удивленное выражение.

– Откуда вы знаете? – сдавленно поинтересовался он. – Не думал, что вы так осведомлены…

– Осведомлен? – Настала моя очередь удивляться. – Об этом говорили по телевизору, в утреннем выпуске новостей.

– В одном-единственном выпуске новостей, – медленно проговорил гость. – Репортаж сразу же сняли с показа.

– Значит, я видел именно его. – Я пожал плечами.

– Вы помните все, что видели в новостях два года назад?

– У меня гипермнезия, – ответил я, немного резче, чем планировал. Как правило, ситуации, в которых мне приходилось упоминать о своем недуге, возникали нечасто, и я избегал разговоров о нем и уж тем более не собирался обсуждать это с клиентами.

– Вот как! – Осокин прищурился. – Сочувствую. И как вы с этим живете?

– Вполне неплохо. Особенно когда не приходится отвечать на бестактные вопросы.

– Извините.

– Давайте перейдем к делу.

– Как я уже говорил, мне нужна помощь в поиске человека. Соболь Павел Алексеевич, старший научный сотрудник того самого Института биотехнологий.

– Когда он пропал?

– Больше пятнадцати лет назад. А если говорить точно – семнадцатого октября две тысячи двенадцатого года он отправился на работу и с тех пор так и не вернулся. С ноября тринадцатого года официально признан пропавшим без вести. В две тысячи двадцать первом его супруга обратилась в суд с просьбой о признании Соболя умершим для получения наследства и вступления в повторный брак. В прошлом году истек срок официального розыска, и полиция отправила дело в архив.

– И вы хотите, чтобы я нашел его? – Я задал вопрос, вложив в него как можно больше сарказма, но Осокин, кажется, не заметил этого.

– Да.

– Вы понимаете, что расследование может ни к чему не привести?

– Да, и я оплачу вашу работу независимо от результата.

– Но для чего вы разыскиваете его?

– Меня интересуют исследования Соболя. То, над чем он работал перед тем, как исчез. Сойдет любая информация о его возможном местонахождении. И даже ваши предположения о том, куда он пропал.

«Сойдет»? Я мысленно акцентировал это слово: мало кто из обращавшихся ко мне клиентов использовал его. Точнее, никто и никогда не описывал желаемый итог подобной пренебрежительной формулировкой. Заказчикам необходим конкретный ответ, и даже в самых безнадежных случаях они надеются, что мой ответ принесет им пользу. Неужели Осокин прождал больше одиннадцати часов ради дела столь незначительного, что для него и впрямь «сойдет» любой результат? И его обещание заплатить вчетверо больше… Что-то тут явно не сходится.

– Боюсь, я все же вынужден отказаться от вашего предложения, – сказал я, поразмыслив. Осокин заметно сник, в глазах на мгновение промелькнула досада, но он быстро взял себя в руки.

– Почему? – По его тону я понял, что он не собирается сдаваться. – Я предлагаю вам несложную работу за очень хорошие деньги.

Именно это меня и смущает, подумал я, а вслух ответил:

– Мне сложно работать, когда я не понимаю мотивации клиента. Обычно ко мне приходят с просьбой отыскать пропавшего родственника или друга, помочь разобраться в семейной ситуации, но никак не найти совершенно постороннего человека во имя абсолютно непонятных целей.

Осокин задумался. Несколько минут постоял, уставившись в одну точку, затем тяжело вздохнул и проговорил:

– Видите ли, я не зря упомянул дело Красильникова. Вы тот, кто понимает, почему ему нельзя было позволить сесть в самолет. Бог знает сколько бед принесли бы те формулы, попади они в руки конкурентов. Так вот, у меня есть основания предполагать, что Соболю удалось то, что не удалось Красильникову. А это значит, что мы уже опоздали на шестнадцать лет. Мне нужна, – он сделал паузу, словно подбирая слова, – любая информация о том, с кем он контактировал перед исчезновением, с кем общался внутри института. Ведь есть вероятность, что его просто использовали и разработки вывез кто-то другой.

– А Соболя закатали в асфальт, – кивнул я.

Осокин позеленел.

– Н-нет, – запинаясь, произнес он, – найденные кости… принадлежали совсем другому человеку.

– О, я не это имел в виду. – Увидев его замешательство, я смутился. – Я просто пошутил. Неудачно.

В кабинете повисла тишина. Осокин ждал моего ответа, а я, не стесняясь, обдумывал его слова, параллельно вспоминая о деле четырехлетней давности, к которому меня привела случайность.

В беседе с клиентом, нанявшим меня разыскать нечистого на руку жениха своей дочери, укравшего, помимо прочего семейного добра, боевые награды деда, я имел неосторожность высказать мнение о мерзавцах, для которых трагическая история страны лишь повод для наживы. Со временем разговор перетек в более абстрактное русло, коснулся патриотизма, и я упомянул, что, хоть и не считаю себя ярым патриотом, уверен, что если гадить в своем собственном доме, то лучше в нем однозначно не станет. Спустя три месяца у меня на пороге появился представитель власти, и я оказался вовлечен в промышленные секреты госкорпораций.

Работа шла тяжело, мне приходилось продираться через множество запретов и ограничений, связанных с защитой технологических и коммерческих тайн, но я чувствовал, что занимаюсь действительно важной задачей. Красильников был сволочью, пытавшейся продать новейшие научные разработки за границу; упустить его значило обесценить годы исследований целого сообщества ученых. И я ни о чем не жалел, хоть и стал свидетелем довольно грубой работы спецслужб.

Прикинув все за и против и чувствуя зарождающийся внутри интерес, я ответил Осокину согласием, оговорив, впрочем, что результат, скорее всего, его разочарует. Тот повторил, что удовлетворится самыми незначительными данными и в любом случае заплатит. Не стал спорить, когда я уточнил, что работаю по предоплате, и сразу перевел мне половину оговоренной суммы. Пообещал выслать необходимую информацию на электронный ящик и, еще раз извинившись за неловкую ситуацию, направился к выходу. Уже стоя на пороге, он вдруг застыл на мгновение, словно вспоминая о чем-то, затем развернулся и уставился на меня бесконечно усталым взглядом. Несколько секунд молчал и затем тихо и очень серьезно произнес слова, отозвавшиеся в моем сознании чувством необъяснимой тревоги:

– Я сам свяжусь с вами через пару недель. До этого момента прошу не звонить мне и не пытаться найти меня иными путями. И особая просьба – держитесь как можно дальше от Института сложных атомных технологий. Ради вашей же безопасности.

Глава 2

29 сентября 2028 года

Ничто никогда не происходит без причины. Любое событие, самое необъяснимое на первый взгляд, состоит из множественной цепи причинно-следственных связей, которые ему предшествовали. И, занимаясь поиском пропавших людей, одним из ключевых факторов успеха я всегда считал установление причин, по которым эти люди захотели исчезнуть. Или причин, по которым другие могли желать их исчезновения.

Я потратил три дня на изучение папок с материалами дела Соболя, взятых на время у прикормленного архивиста, и испытал обширную гамму чувств – от жгучего любопытства до почти болезненного разочарования. И даже некоторых сожалений, что узнал о нем так поздно. Я не отказался бы принять участие в расследовании тогда – шестнадцать лет назад – и попробовать разгадать эту крайне необычную загадку.

Но теперь, спустя столько лет, невозможно закрыть все белые пятна и найти ответы на вопросы, которые возникали в голове жалящим разум роем, пока я читал полицейские отчеты и смотрел приложенные к делу видеофайлы.

Высокий мужчина в сером пиджаке и черных джинсах выходит из автомобиля, захлопывает дверцу и нажимает кнопку сигнализации на брелоке. Пересекает двор, в четыре шага преодолевает шесть ступеней и исчезает за тяжелыми деревянными дверями. Его движения скупы и конкретны, он не оглядывается, не смотрит по сторонам, весь его путь от машины до дверей института занимает сорок две секунды. Эта запись последняя, на которой можно увидеть Павла Соболя, перед тем как он бесследно исчез.

Его Chevrolet Cruze так и остался на стоянке института: легкая куртка брошена на заднее сиденье, в бардачке полный комплект документов и четыре билета в цирк на ближайшее воскресенье. В 8:36 он приложил пропуск к считывателю на турникете, поздоровался с охранником и уборщицей. В 8:45 взял стакан чая с лимоном в столовой института и поднялся на третий этаж в свой рабочий кабинет. Все. Больше информации нет. Исходя из материалов дела, в этот день Соболя больше никто не видел. Он не позвонил жене в обеденный перерыв, не появился в курилке, не зашел попрощаться с коллегами в конце дня.

В том, что мне не удастся обнаружить никаких следов, я ни секунды не сомневался. Дело об исчезновении молодого ученого было резонансным и широко освещалось средствами массовой информации. По факту пропажи Соболя было заведено уголовное дело, несмотря на фактическое отсутствие оснований считать его исчезновение криминальным. Полиция сделала все, что могла. Но, как я видел сейчас эту историю, у них не было ни единого шанса найти его. Кто бы ни позаботился о сохранении своих секретов, он сделал это несокрушимо профессионально.

Не сомневался я и в том, что Павел Соболь мертв. Более того, я был уверен, что он умер в тот же самый день, в который исчез. И это косвенно подтверждалось несколькими фактами.

Факт номер один: у Павла Соболя не было причин пропадать. Родившись в обеспеченной профессорской семье, он с ранних лет проявлял интерес к работе отца и выбрал своей специальностью семейное дело – микробиологию. Окончив институт, защитил диссертацию, получил ученую степень. В двадцать семь лет на конференции по молекулярной генетике встретил будущую жену – очаровательную журналистку, бравшую у него интервью. Три года отношений переросли в крепкий брак, в котором родилось двое детей. Все, кто знал их семью, отзывались о них как об исключительно благополучных и доброжелательных людях.

Отсутствие серьезных внутрисемейных проблем подтверждалось и тем, насколько активно семья Соболя участвовала в его поиске. Они не хотели сдаваться. Не дожидаясь результатов официального расследования, обращались к частным агентам, тратили огромные средства, оплачивая всевозможные услуги по розыску, и до последнего верили, что их родной человек вернется. Однако ни полиции, ни частным детективам не удалось обнаружить ни малейшей зацепки. Павел Соболь просто исчез.

Факт номер два: невозможность установить точное время исчезновения. Сколько я ни пытался, я не мог представить механику пропажи этого человека. Пробовал разложить ситуацию на составляющие, снова и снова перебирая в уме известные данные.

8:36 – Соболь входит в здание.

8:45 – покупает в столовой чай.

Около одиннадцати утра в лабораторию заглядывает его коллега – Игорь Корнев – и, не найдя Соболя, уходит в курилку один. Можно ли утверждать, что в это время Павла Соболя уже не было в здании? Или он отлучался в туалет? Находился в другом помещении? Информации нет. Опрошенные коллеги подтверждали, что видели Соболя с утра в столовой, но в течение дня не встречали его в коридорах института. Но этот факт не служил доказательством того, что его там не было.

Имело ли значение время пропажи? Я был уверен, что да. В особенности если Соболь был жив и сам организовал свое исчезновение. Установив более-менее точное время, можно было запросить видеоданные с камер наблюдения в аэропортах и вокзалах и, подключив программу распознавания лиц, найти его без риска опоздать на полчаса.

Еще один вопрос: как Соболь покинул здание? Через главный вход он не выходил, пломба на запасном так и осталась нетронутой. Окна первого этажа института забраны решетками, и, судя по ржавым петлям, открыть их было невозможно. Да и, выпрыгивая в окно, Соболь непременно попал бы в поле зрения камер наблюдения.

Все говорило о том, что Павел Соболь не покидал здание института. А это значит, что те, кто виноват в его исчезновении, целенаправленно лгали полиции, журналистам, его семье и каждому, кто интересовался им. Лгали на протяжении многих лет.

Но главным фактом, убедившим меня, что исчезновение Соболя было организовано не им самим, являлось то, что меньше чем через месяц после его пропажи в Научно-исследовательском институте биотехнологий произошел пожар, который начисто уничтожил все исследования, проводимые Соболем и его коллегами, а также разрушил целый этаж, где находились лаборатории. Долгие годы здание института стояло законсервированным и заброшенным, пока пару лет назад во внутреннем дворе не прогремел взрыв.

О том, чем занимался Соболь, данных почти не было. Я нашел пару научных статей в интернете и несколько ссылок на его публикации в научных журналах, из которых мне худо-бедно удалось понять, что он работал над безопасностью биотерапевтической продукции, в частности над инактивацией вирусов. Решив поискать информацию по деятельности коллег Соболя, я наткнулся на видео в блоге некоего Олега Малдера о загадочных смертях бывших сотрудников Биотеха. Мне стало не по себе. В сорокаминутном видеоролике Малдер рассказывал, что за два года после пожара в институте по разным причинам ушли из жизни девятнадцать ученых, работавших там в одно время с Соболем. Ролик датировался двенадцатым февраля две тысячи пятнадцатого года, а уже семнадцатого мая того же года сам Малдер насмерть разбился в автомобильной аварии.

Я посмотрел другие ролики блогера и понял, что Малдер был сторонником множества теорий заговора, любил порассуждать на провокационные темы и чаще всего выступал разоблачителем им самим же придуманных секретов. Он всерьез искал доказательства подмены Петра I в тысяча шестьсот девяноста седьмом году, брал интервью у плоскоземельщиков и адептов антиэволюционной теории, продвигал идеи о пришельцах в правительстве и мировом заговоре рептилоидов. Доверять такому источнику не стоило, и я решил проверить информацию сам.

Тревожное чувство, отступившее на время просмотра глупых видеороликов, нахлынуло с новой силой. Малдер оказался прав.

Первая смерть: заведующий лабораторией Супильников Иван Дмитриевич – погиб пятого апреля две тысячи тринадцатого года, через пять месяцев после пожара, не справившись с управлением автомобилем. Вылетел на встречную полосу на МКАДе и угодил под колеса фуры, перевозившей строительные материалы. Куда он гнал поздно ночью на скорости сто сорок километров в час, следствие так и не установило.

Вторая смерть: шестнадцатого апреля – биохимик Михеев Евгений Викторович – скончался от переохлаждения, отправившись купаться в озере недалеко от своего загородного участка. Он вел здоровый образ жизни, не имел вредных привычек, регулярно моржевал. Разглядывая фотографию румяного тучного здоровяка Михеева, я задался вопросом: как долго он провел в воде, прежде чем замерзнуть?

Третья смерть: девятнадцатого мая – младший научный сотрудник Яскевич Дмитрий Всеволодович – выбросился из окна, находясь в гостях у родителей. Накануне вечером он рассказывал, что собирается сделать предложение своей девушке, а утром шагнул с двенадцатого этажа. Предсмертной записки не оставил.

Беседина Галина Михайловна – смертельное ДТП; Никитин Александр Игоревич – зарезан в уличной драке, которую, по словам свидетелей, сам же и спровоцировал. Череда странных необъяснимых смертей, самый длинный промежуток между которыми – четыре месяца, а самый короткий – одиннадцать дней. Невероятно, что никто, кроме Малдера, не заметил этого. Возможно, пару смертей еще можно было списать на совпадение, но девятнадцать! Меня охватило нехорошее предчувствие. Я отправил запрос в следственный комитет на уточнение фамилий следователей, ведущих дела Михеева и Яскевича, выключил компьютер и наконец покинул рабочий кабинет.

По пути домой заехал в «Флотариум»1. Густая невесомость сенсорной депривации обволокла меня, мягко вытягивая из сознания тревожные мысли. Я парил в пустоте и желал только одного – чтобы сеанс никогда не заканчивался. Но тихая музыка вернула меня в реальность до обидного скоро. Дав самому себе обещание вернуться завтра, я принял горячий душ, выпил травяной чай и отправился домой.

Пустая квартира встретила меня духотой и мерзким кисловатым запахом. Я мысленно выругался. Ну почему, почему я все время забываю о бытовых мелочах? Такой несложный пустяк – убрать в холодильник кастрюлю с макаронами, уходя утром и зная, что не вернешься вечером. Я представил лицо Киры, увидевшей этот беспредел, и невольно улыбнулся: не забыть бы завтра позвонить сестре.

Открывать емкость, наверняка ставшую колыбелью для новой жизни, было страшновато, и я всерьез прикидывал возможность избавиться от протухшей проблемы вместе с кастрюлей, но вновь подумал о Кире и уныло побрел выбрасывать содержимое в унитаз. А после, с отчаянием понимая, что эффект от флоатинга сошел на нет, вернулся на кухню, поставил кастрюлю под струю воды. И успел заметить, как яркая красно-оранжевая гусеница скрывается в стоке. Пытаясь рассмотреть ее, я дернул кастрюлю вверх, и ледяная вода, отскочившая от круглого борта, брызнула мне на ноги. Черт! Грохнув кастрюлю обратно в раковину, я закрыл воду и ретировался в спальню. Пожалуй, мне все же стоит прислушаться к совету сестры и нанять домработницу.

В кровати я попытался расслабиться, снова вернуть ту безмятежную легкость, что дарила вода, насыщенная магниевой солью, но разум уже заполнялся мыслями о работе. Я прокрутил в голове список дел на текущую неделю, обдумал предстоящий разговор с клиентом и достал из ящика наушники-капли. Запустил белый шум и через несколько минут погрузился в сон.