ПОСЛЕДНИЕ ИЗ БЕССМЕРТНЫХ. Книга 2. Земли Элаара

Глава 1. Дорога на восток

Утро пятого дня после Эйрена встретило их туманом — не тем густым, стелющимся по земле туманом, что бывает в низинах, а лёгким, рваным, цепляющимся за склоны холмов отдельными белыми лентами, будто кто-то ночью разорвал облако на куски и разбросал их по дороге. Солнце ещё не поднялось, но небо на востоке уже посветлело, приобретя тот особенный, безрадостный оттенок мокрого свинца, который Арен за эти дни научился узнавать так же верно, как прежде узнавал по звуку, какая передача в механизме сбоит. Он шёл по правому краю дороги — туда, где грунт был твёрже и где следы их сапог не так заметны для глаз, идущих позади, — и чувствовал, как внутри него, где-то под рёбрами, жила новая тяжесть, появившаяся в ту ночь на склоне над Эйреном и никуда не ушедшая с тех пор.

Не боль. Боль была понятной вещью: у неё было место, причина, границы. Тонкая тёмная полоса на плече — след чёрного железа — уже почти не ныла, кожа вокруг неё затянулась ровно и гладко, слишком гладко, как бывает гладко застывший воск, и от этого гладкого места тянулась не чувствительность, а наоборот — глухая, бесчувственная пелена, сантиметра два шириной. Марек говорил, что у Вечных раны от чёрного железа заживают неделями и месяцами. У Арена она затянулась за пять дней и оставила после себя это странное мёртвое пятно, будто кто-то вложил в его плечо кусочек чужого тела и тело смирилось.

Новая тяжесть была другой. Она приходила в те минуты, когда он поднимался слишком быстро, или когда наклонялся над водой, — и тогда мир на мгновение наклонялся вместе с ним, темнел по краям, и приходилось стоять, уперев руки в колени, пока земля не встанет обратно на место. Один раз такое случилось вчера, у ручья, и Марек успел подхватить его за локоть раньше, чем Арен успел упасть, — подхватил молча, взглядом, а не словами, и Арену в тот момент стало стыдно и страшно одновременно: стыдно, что тело предало его на виду, и страшно, что отец не удивился. Потому что отец знал, откуда это. Потому что система сама сказала им обоим, ещё там, над Эйреном, когда свет погас и они сидели в темноте, слушая, как далеко внизу шумит город: каждое пробуждение оставляет след в носителе. Не метафору. След. Арен тогда спросил, что это значит, и голос — тот ровный, не человеческий голос, складывающийся внутри черепа, а не в воздухе, — ответил не словами, а ощущением: как будто дверь, которую он только что открыл, захлопнулась ему по пяткам, и щель этой двери навсегда осталась в нём самом.

Он не рассказывал об этом Мареку во всех подробностях. Только о головокружении. Остальное — странное, тихое ощущение, будто внутри, где-то за грудиной, лежит теперь ещё один предмет, который он не клал туда и который невозможно достать, — остальное он пока держал при себе, как держат ещё не созревшую мысль. Не из недоверия. Из какого-то нового, непривычного инстинкта, который появился у него вместе с той ночью: инстинкта прятать самое важное даже от человека, которому доверяешь больше всех на свете. Это пугало его сильнее головокружения.

Пластина лежала за пазухой у отца, завёрнутая в промасленную ткань, и молчала. Она молчала уже пять дней, с тех пор как они покинули Эйрен ночью, спускаясь по тропе вдоль ручья, пока огни шахт не растворились в тумане позади, — молчала так ровно и полно, будто та страшная, невыносимая ясность, что вылилась из неё на склоне, измотала её саму. Или измотала что-то в нём, через что она говорила. Арену иногда казалось, что он чувствует эту тишину — не ушами и не кожей, а тем самым новым чувством, что жило теперь за грудиной: тишину пластины было похоже на задержанное дыхание, на человека, который сказал слишком много и теперь ждёт, что с этим делать будешь ты. Он ни разу не просил у отца её посмотреть. Марек ни разу не предлагал. Они шли, и между ними, невидимая, нерушимая, лежала эта третья вещь — тёмная, тёплая от тела отца, молчаливая, — и Арен поймал себя на том, что разговаривает с ней внутри себя, как разговаривают с человеком, которого боишься разбудить.

— Вода здесь горьче, чем вчера, — сказал Марек, не оборачиваясь. Он шёл впереди, как всегда, чуть сгорбив плечи, с привычкой человека, который три недели назад вышел из дома и не вернулся, — и в этой сгорбленности, в этой экономии каждого движения было что-то новое, чего Арен не замечал в отце прежде, дома, в мастерской. Дома Марек двигался как механик: точно, экономно, но без этой вечной готовности. Теперь же он даже во сне, сидя у костра с подложенными под голову седельной сумкой, спал как человек, привыкший просыпаться от звука шагов. Арену было тяжело смотреть на это и невозможно не смотреть.

— Горная, — ответил он. — Талый снег. Она всегда горьче.

— Я знаю, почему она горьче. Я имел в виду, что завтра её будет негде взять. Смотри вперёд.

Арен посмотрел. Дорога, вся в выбоинах и полусмытых колеях, спускалась с хребта, пересекала широкую песчаную отмель, где ручей расползался в блестящую под солнцем лужу, и терялась за поворотом, где низкие холмы смыкались, образуя ворота из земли и редкого камня. За этими воротами — карт, на которых обозначался этот край, Арен никогда не видел, — начиналось то, о чём говорили в Эйрене шёпотом и только после третьей кружки: старые земли. Земли, которые не принадлежали ни одному Совету, ни одному князю, которые не значились ни в одной налоговой книге, но по которым, по слухам, всё ещё ходили дороги, построенные до того, как люди научились ковать чёрное железо.

— За поворотом нас ждут либо пастухи, либо никто, — сказал Марек. — Пастухи лучше. У пастухов бывает кукуруза и лёд в яме.

— А если не пастухи?

— Тогда у нас есть серебро Тобена, и ты наконец перестанешь считать каждую монету вслух. Это тоже хорошо.

Арен фыркнул. Считать вслух он перестал третьего дня — после того как Марек сухо заметил, что монеты от этого не прибавляются. Но считал он про себя. Серебро старого кузнеца таяло с пугающей быстротой: за еду в двух придорожных селениях, за ночлег в сеновалах, за то, что пахло уже не спасением, а просто отсрочкой. Тобен отдал им почти всё, что берёг на чёрный день, — и Арен помнил, как монеты легли на ладонь отца в той задней комнате мастерской, помнил глухой звон свёртка и то, как Марек сжал плечо старика, не говоря ни слова. Некоторые долги измеряются не серебром. Но серебром, к сожалению, расплачиваются в трактирах.

Он обернулся. Лиара шла сзади, на расстоянии десяти шагов, — не потому что отставала, а потому что так решила сама, ещё в первый день, сказав коротко: «Я привыкла идти сзади. Кто идёт сзади, видит то, что не видит впереди». С тех пор она держалась позади, и Арену пришлось привыкнуть к этой вечной теплой точке между лопатками — знанию, что где-то там, в пределах слышимости, идёт человек с чёрным мечом, который один раз уже спас ему жизнь и который, по всем законам мира, должен был бы желать ей смерти. Утренний свет лежал на ней косо. Тёмный плащ, короткая куртка, лук за плечом — всё то же самое, только теперь на плече, там, где прежде серым нитками был нашит круг из пепла, — знак Ордена, — остался тёмный прямоугольник поношенной ткани, чуть светлее окружающей. Она срезала знак ножом в их первый вечер в дороге. Молча, уверенным движением, как срезают мозоль или гнилую нитку. Арен видел, как она потом долго держала этот серый кусок ткани в ладони, не зная, куда его деть, — и в конце концов убрала во внутренний карман, а не бросила в костёр. Карман он запомнил. Не костёр.

Она заметила его взгляд — она всегда замечала, и он так и не привык к этому, — и подняла подбородок: вперёд, мол, смотри. Арен повернулся обратно к дороге и тут же споткнулся о камень, который лежал на виду, — мир качнулся, темнота подступила к краям зрения, и он остановился, дожидаясь, пока всё встанет на место. Два удара сердца. Три. Норма.

— Хорошо смотрю, — пробормотал он себе под нос.

— Ты говорил, что не разговариваешь сам с собой, — донёсся сзади голос Лиары. Она подошла ближе, не выходя при этом из привычного положения — по диагонали, слева, откуда видно и его, и дорогу впереди. Профессиональная привычка, о которой она, наверное, даже не думала.

— Я и не разговаривал. Это была реплика вслух.

— Это и есть разговор сам с собой.

— Тогда ты его только что услышала. Значит, это уже разговор с тобой.

В уголках её губ дрогнуло то, что в другой жизни, нормальной жизни, могло бы стать улыбкой. Она посмотрела на него внимательно — тем долгим взглядом, каким она ходила и читала следы, — и Арен понял, что она видит всё: и свежую бледность после очередного головокружения, и то, как он сжимает левую руку, когда идёт, подстраивая походку под ту самую глухую полосу в плече.

— Сегодня утром — раз, — сказала она тихо. Не вопрос.

— Второй, — ответил он честно. Ей он не врал. С этим было связано что-то странное: перед отцом он прятал слабость, а перед Лиарой — нет. Может быть, потому что отец прятал правду за молчанием, и ему хотелось, по крайней мере, не добавлять к отцовской ношке своей. А перед Лиарой прятаться не имело смысла: она всё равно видела. Она была охотником. Она всю жизнь училась видеть то, что прячут.

— Надо сказать Мареку, — сказала она.

— Не надо. Он и так каждое утро смотрит на меня так, будто я — механизм с треснувшей осью.

— Ты и есть механизм с треснувшей осью. Просто треснувшая ось — это не приговор, если вовремя не грузить её сверх меры.

Он хотел возразить, что грузить её приходится не он, а кто-то другой, — судьба, кровь, древний голос, называй как хочешь, — но не успел: Марек, шедший впереди метрах в тридцати, поднял руку. Жест был коротким, отработанным, — и тело Арена отреагировало раньше разума: колени чуть согнулись, рука легла на перевязь сумки, всё внутри стало тихим и собранным. За три недели бегства это движение успело врастись в него так же глубоко, как когда-то в детстве врасталось умение держать напильник.

— Дым, — сказал Марек, когда они подошли. — Одиночный. Костёр, не печь. Час с этой стороны холма.

Лиара обошла его по склону, присела, посмотрела на воду в старом колее, потрогала землю.

— Двоеколка проехала с рассвета, — сказала она. — Тяжёлая. Колёса смазаны — слышно по брызгам на осоке, маслянистые следы. Значит, не бедняки.

— Купцы, — сказал Марек. — Или те, кто хочет, чтобы их приняли за купцов.

— Зачем хотеть такого? — спросил Арен.

Марек посмотрел на него со сдержанной укоризной, которую Арен с детства знал лучше любых слов: сын, подумай сам.

— Чтобы их не трогали, — ответил он сам себе. — Бедняков грабят. Купцов — уважают. Или боятся.

— Или караулят до места, где уважение кончается, — добавила Лиара, выпрямляясь. — Я пойду первой. Если это костёр отдыхающих — я просто женщина с луком на дороге. Если нет — вы услышите.

— А если нет, но мы не услышим? — спросил Арен, и это вырвалось прежде, чем он успел одёрнуть себя. Лиара посмотрела на него поверх плеча, и в её взгляде не было обиды — только чуть заметное уважение к тому, что он наконец сказал вслух то, о чём все трое думали.

— Тогда вы побежите не на костёр, — сказала она. — А от него. И не оглядывайтесь.

* * *

Костёр оказался принадлежать старику, женщине и телеге, нагруженной дынями. То, что с расстояния казалось загадочным дымом, на месте обернулось самым будничным зрелищем: семейство крестьян, пережидающее жару до полудня, потому что лошадь, как объяснил старик, «стареет быстрее, чем накапливается злость на старость». Дыни он продавал им за бесценок — летняя дорожная торговля в этих краях только начиналась, а до первого большого селения было ещё два дня, и первым покупателям старик, по обычаю, отпускал товар с убытком «для удачи». Арен откусил жёлтую сладкую мякоть и почувствовал, как во рту оживает вкус, который он почти забыл за три недели: вкус нормальной, не дорожной жизни.

— Так вы на восток, — сказал старик, чавкая рядом. Женщина — его дочь, судя по одному и тому же выражению усталости на обоих лицах, — молча поправляла упряжь, но уши её, заметил Арен, были направлены к разговору. — На восток сейчас многие идут. И все одни и те же вопросы задают.

— Какие вопросы? — спросил Марек. Голос у него был ровный, будничный — голос механика, интересующегося дорожными новостями. Арен научился уже слышать, как за этой будничностью отец взвешивает каждое слово собеседника.

— Про огни, — сказал старик. — Вы в Эйрене были, я вижу по сапогам — там одна глина, красная, нигде больше не бывает. Так вот, оттуда — от Эйрена — восточнее, уже недели две, как по ночам над горами огни видны. Не костры. Не деревня. Высоко, на самом хребте, где, по слухам, ничего нет, кроме камня да старой развалины. А огни — как будто кто-то город зажёг, город маленький, на весь холм. Пастухи говорят. Пастухи — они врут по праздникам, это верно, но сейчас праздника нет, а говорят всё равно.

— Что говорит Орден? — спросила Лиара. Она сидела чуть в стороне, спиной к телеге, — поза отдыхающего человека, которому всё равно, о чём говорят. Только Арен видел, как напряглась её спина при собственном вопросе. Орден. Она произнесла это слово так, как произносят имя бывшего дома: быстро, ровно, не глядя на слушателей.

— Орден молчит, — сказала дочь старика — первый раз за всё время. Голос у неё был сухой и недовольный. — Монахи проезжали через наш край неделю назад, спрашивали про чужаков. Огней не видели, не слышали, не бывало. А сами спрашивали, не замечали ли мы на дорогах механика с раненой рукой. — Она пожала плечами. — Всё руки, всё руки. У нас полдеревни ожогами покрыто, печи у людей, а им — механик нужен.

Арен жевал медленно, не глядя ни на кого. Механик с раненой рукой. Неделю назад — значит, ещё когда они были в Эйрене или только выбрались из него. Значит, Орден не просто следовал за ними по горячему следу — он расстилал перед ними сеть опережая. Марек слушал с непроницаемым лицом, но Арен видел, как палец отца, лежавший на колене, медленно постучал два раза — старая привычка, привычка человека, который считает не монеты, а шаги до беды.

— И что, много народу на восток из-за этих огней идёт? — спросил Марек.

— Да всякие, — махнул рукой старик. — Паломники есть, верят, что это знамение с неба. Смельчаки — думают, там клад. Ещё есть такие, про которых молчат, когда они проезжают: нарядные, на хороших конях, всё по-доброму, всё вежливо, а остановишься рядом с ними у воды — и хочется уйти побыстрее, сам не поймёшь, зачем. — Он почесал затылок и вдруг понизил голос, хотя вокруг не было никого, кроме собственной телеги. — Ещё говорят — одна бабка у нас в селе старая есть, она вроде как эту землю помнит со старых времён, так вот она говорит: огни — это не новые горят. Это старые проснулись. А когда старые просыпаются, говорит, лучше не ходить смотреть. Потому что смотрят вместе с тобой.

Последние слова повисли над костром. Дочь старика фыркнула и пошла к лошади — грубовато, отрезвляюще, как стряхивают с себя сон. Арен дожевал дыню и понял, что у него нет слюны: горло пересохло. Не от страха даже — от узнавания. Старые проснулись. Он думал о свете, что разлился над Эйреном в ту ночь, когда система последний раз говорила с ним; думал о том, как пластина за спиной отца тиха, как задержанное дыхание.

— За дыни спасибо, — сказал Марек, поднимаясь. Он положил на край телеги монету — больше, чем стоили дыни, — и старик не спорил, только кивнул, и в этом кивке тоже было больше, чем простое «спасибо». Люди в этих краях начинали понимать, что делается что-то необычное. Люди всегда начинают это понимать раньше тех, кто это делает.

* * *

К вечеру того же дня они увидели всадника.

Он стоял не на дороге, а в стороне от неё, на пригорке над старой сторожевой стеной — руины каких-то давних укреплений тянулись здесь обломанной линией по обоим склонам, и ворот давно не было, но место сохранило привычку быть проходом. Всадник сидел на коне неподвижно, лицом к западу, к ним. Серого плаща на нём не было. Плащ был тёмно-коричневый, дорожный, потёртый; конь — невысокий, крепкий, той породы, каких держат в горах, не в роскоши. Человек не двигался, и конь не двигался, и на какое-то мгновение Арену показалось, что это не всадник, а стоящий камень, который вечерами принимает такую форму, чтобы разглядывать дорогу.

— Он же нас ждёт, — сказал Арен тихо. У него пересохло горло, и слова вышли скрипучими.

— Двое суток, — сказала Лиара. Она стояла рядом с ними уже, беззвучно, как всегда. — Он держится от нас на расстоянии дня ходьбы. Ближе не подходит. Дальше не уходит. Я видела его след сегодня утром, в том месте, где мы ночевали позавчера, — и ещё вчера, у ручья. Он не торопит лошадь. Он просто. .. идёт туда же.

— Может, он и есть тот, кого мы должны бояться, — сказал Арен.

— Может, — согласилась она. — А может, тот, кто хочет, чтобы мы его боялись, — этот бы не ждал на виду. Страх не любит света и открытых дорог. Этот — ждёт на открытой дороге, при дневном свете, не прячась. Это либо глупец, либо человек, у которого есть причина быть уверенным.

Марек долго молчал, глядя на пригорок. Потом сказал то, что Арен боялся услышать:

— Это тот самый. С тракта. Тот, что был впереди нас, когда мы выходили из Эйрена.

— Ты уверен? Мы его почти не видели.

— Я уверен. — Марек не объяснил, откуда уверенность, и Арен не стал спрашивать. За три недели он научился: отец говорит меньше, чем знает, но когда говорит — это не догадки. — Он не нападал. Не подсылал других. Два дня — удобная дистанция: близко, чтобы не потерять, далеко, чтобы не угрожать. Он не охотится. Он. .. сопровождает.

Слово повисло в вечернем воздухе, и Арен вспомнил подземный зал под Эйреном, четверых людей с плоскими каблуками и их спокойное, вежливое «нам приказано сопроводить его. Домой». Мир, оказывается, подарил ему уже второе слово для одного и того же чувства — того, что происходит с человеком, которого везут туда, куда он не выбирал идти.

— Пойдём к нему? — спросил он.

— Нет, — сказала Лиара и Марек одновременно, и в этом несогласованном единстве Арен вдруг услышал, как сильно оба они изменились за эти дни: два человека, один из которых должен был убить другого, а второй — ненавидеть первого, теперь отвечали одним голосом.

— Он придёт сам, когда сочтёт нужным, — сказал Марек. — А пока. .. — Он помолчал, подбирая слово, и Арен догадался: отец собирался сказать «пока мы в безопасности», но не сказал, потому что слово это потеряло смысл три недели назад, в дождливое утро в мастерской. — Пока идём дальше.

Они пошли. Дорога миновала руины сторожевой стены, вышла на открытое плато, и пригорок остался слева и позади. Арен не обернулся — тренировал себя не оборачиваться, — но когда спустя полчаса плато кончилось и дорога свернула между холмами, он всё же дал себе трёхсекундную слабость. Пригорка уже не было видно. Зато на следующем возвышении, там, где дорога вилась серой лентой между полями, солнце в сотый раз за день поймало и бросило ему короткую искру — блик от чего-то металлического или просто от светлой ткани. Слишком далеко, чтобы понять. Достаточно близко, чтобы знать.

Он не сказал об этом вслух. Просто шёл дальше, и чувствовал — тем новым чувством за грудиной, которому не было названия, — как задержанное дыхание пластины за спиной отца стало чуть-чуть, на самый невозможный градус, теплее.

* * *

Они разбили лагерь у колодца — настоящего, каменного, с кольцом для ведра, у дороги, где колодцы стояли ещё со времён, когда этой дорогой пользовались достаточно часто, чтобы копать на неё воду. Кольцо было цело, верёвка — нет: оборвана чуть выше половины, конец затёрт, старый. Марек смастерил новую из прядей той самой просмолённой верёвки, что дал Тобен, — пальцы отца двигались в сумерках быстро и точно, как когда-то в мастерской, и Арен поймал себя на том, что смотрит на эти руки с каким-то странным, болезненным умилением: мир рушился, древние системы звались по имени его крови, а отец всё ещё чинил колодцы у дорог, потому что колодец с оборванной верёвкой — это вещь, которую можно починить, в отличие от почти всего остального.

Когда вода была поднята, костёр разведён, а в котелке, купленном в первом же селении за эйренское серебро, закипала похлёбка из сухого мяса и пшена, Арен сел напротив отца и сказал то, что крутилось в нём весь день, ещё с дынной телеги:

— Они ищут меня с запада на восток, и все знают, какая у меня рука. Они знают, что я механик. Они знают, что я не лечусь, как все. — Он перемешал похлёбку длинной палкой, не поднимая глаз. — Ещё две недели такой дороги, и впереди нас будут ждать в каждой деревне. Мы идём туда, где нас уже ищут.

— Да, — сказал Марек.

— И ты знал это, когда мы свернули с большой дороги.

— Да.

— Тогда зачем? Туда же просторнее, легче скрыться. ..

— Просторнее — значит виднее. А скрываться — значит оставлять следы в тех местах, где никто не ходит, а значит — замеченные следы. — Марек подбросил в костёр сучок, и искры поплыли вверх, в уже густой, звёздный темнёк. — На большой дороге мы — трое из тысяч. В глуши мы — трое из никого. Там нас найдут завтра. Здесь — когда-нибудь.

— А всадник? — спросил Арен. — Он тоже из тысяч?

Марек помолчал. Огонь трещал, тени от котелка прыгали по его лицу, оттеняя те самые глубокие складки, что залегли у него вокруг рта за последние недели.

— Всадник — причина, по которой я не повернул назад ещё два дня назад, — сказал он наконец. — Потому что если бы он хотел привести за нами других — он бы это уже сделал. А раз он идёт один и на виду, значит, либо он один и есть весь отряд, либо. .. — он замялся, и Арен закончил за него, тише:

— Либо он уверен, что нам некуда деться. Что мы придём туда, куда надо, сами.

Марек не ответил. Молчание это было тяжелее любого ответа.

Лиара сидела чуть в стороне, чинила на колене что-то в своём колчане — делала вид, что чинит, Арен понял: руки её лежали на коже неподвижно уже минут пять. Она слушала. Когда молчание затянулось, она подняла голову и сказала то, о чём, судя по её тону, думала давно:

— Орден движется с запада и по большой дороге — медленно, официально, с постоялыми дворами и допросами. Эти — дойдут до нас, но не скоро. — Она перебрала в уме расстояния, и Арен видел, как она это делает: глаза чуть сузились, взгляд стал стеклянным, будто она разглядывала карту на внутренней стороне век. — Но сегодня у дынного костра дочка старика сказала про «нарядных, на хороших конях, всё вежливых». Таких я видела. Их обувь не подходит для долгой дороги, и они едут медленно. Значит, они двигаются не быстро — они двигаются заранее. Они не догоняют нас, Арен. Они ждут впереди. — Она выдержала паузу. — И это ещё не всё. Сегодня, пока вы с Мареком спускались к ручью за водой, я осмотрела наш вчерашний лагерь.

— Ну и? — Марек поднял голову.

— Мы ушли с него вчера на рассвете. Я всегда, всегда сметаю след у костра — ты учил меня не оставлять лагерь нетронутым, Марек, в Эйрене, помнишь, у старых штолен? Так вот: кто-то стоял в моём сметённом костре босиком. След босой ноги, одна, в пепле. Нога широкая, стопа плоская. И — стоял. Просто стоял посреди пепла. Потом сошёл обратно на камень, а там я его не беру. — Она говорила ровно, но Арен видел, как побелели её пальцы, лежавшие на колчане. — Я не говорила вам с утра, потому что хотела пройти ещё раз по дороге и убедиться. Убедилась: тот же след появился в полуверсте позади нас сегодня, в росной траве у ручья. Там, где мы останавливались на десять минут, чтобы пополнить фляги.

— Босиком, — повторил Арен. Похлёбка в котелке булькнула, и никто не тронул её. — По росе. По камням. Кто ходит босиком в горах?

— Никто, — сказала Лиара. — Никто из людей.

Костёр треснул, выбросив длинную искру. Где-то далеко на востоке, над самой кромкой мира, — там, где хребты накапливали последний свет, — небо на мгновение стало чуть светлее, чем положено небу в это время суток, и потом вернулось обратно. Арен увидел, как головы Марека и Лиары повернулись туда одновременно, и понял, что не показалось. Огни. Старые проснулись. Он подумал о босом следе в пепле, о том, что кто-то стоял в мёртвом костре его вчерашнего лагеря — просто стоял, словно на месте, где люди спали, ему хотелось побыть ровно там, а не рядом, — и у него по коже пошёл холод, который не имел ничего общего с вечерним воздухом.

— Сколько групп нас сейчас ищут? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, слишком спокойным. — Орден. Люди с плоскими каблуками. Человек в сером. Всадник. Теперь ещё этот. .. кто бы он ни был. Четыре?

— Четыре, о которых мы знаем, — сказала Лиара. — Я приучила себя думать так: сколько бы ни было известных — считай, что есть ещё одна неизвестная. Она всегда есть.

— Замечательный принцип, — сказал Арен. — И что с ним делать?