ПОСЛЕДНИЕ ИЗ БЕССМЕРТНЫХ. Книга 2. Земли Элаара

— Сейчас, — выдохнул он, и не знал, сказал ли это вслух.

Первый удар пошёл через устой, с которым сцепились трое: камень под их ногами вздрогнул, как вздрагивает бок у спящего, которого толкнули, — и трое, по колено в воде, пошатнулись. Второй удар — Марек увидел, понял, и сам подбросил: ударил ножом по крепежу настила у берега, и доски ушли вниз, в воду, под ногами переднего. Тот упал — с копьём, кубарем, в пену.

Третьего удара не было. Третий — был рывок, срыв, и Арен понял, что рывок этот не его, а моста: двухвековой настил, которому три века терпелось лечь, наконец получил разрешение.

Мост сложился в воду, как складывают руки.

Он не рухнул — рушение громко. Он именно *сложился*: доски пошли вниз мягко, по связям, каменный устой заурчал водой в швах, и все, кто стоял на нём и рядом с ним — трое в броде, двое на берегу, — оказались по колено, по пояс в ручье, среди плавающих досок, у мокрых копий и мокрых бранных слов. Со скалы — ещё две стрелы Лиары, в землю, у самых ног взбирающихся. Сверху, с гребня, загарцевали двое оставшихся с лошадьми.

Арен отнял ладонь от камня — и мир качнулся и выплеснулся через его глаза и нос: тёмное пятно в глазах, горячая струйка на губе, металлический вкус, и новое, до того небывалое ощущение — будто глухая полоса на плече, то мёртвое пятно, проступила сквозь рубаху и легла на кожу *всем своим размером*, как ложится на стол печать. Он осел на мокрые доски, смотря, как по ту сторону сложенного моста в воде полощутся тёмные фигуры, как горн трубит где-то на гребне — коротко, вопросительно, — и как разведённые врозь всадники сходятся, считают, решают.

Марек вытащил его на берег под скалой за шиворот, как вытаскивают из воды мешок. Лиара спустилась камнями, мелко, неся лук наготове.

— Они не пойдут в брод снова, — сказала она быстро. — Лошадей потеряли двух. Они послали за подмогой — я видела гонца на гребне. У нас — полчаса, может, час. — Она посмотрела на Арена, на кровь под его носом, на пятно на плече, и лицо её сделалось тем, каким бывает у людей, которые умеют считать потери и не любят результата. — И ещё. Они знают теперь, что ты умеешь звать.

— Знают, — сказал Марек. Он сидел на корточках, переводя дух, и рука лежала на боку — на том самом, ушибленном у арки, — и Арен понял, что весь бой отец дрался с трещиной в рёбрах и ни разу не дал ей заметить этого. — И это хуже, чем если бы убили нас у моста. Потому что те, кто ломает дорогу, сегодня узнали: дорога отвечает. Теперь они пойдут не за мальчиком. Они пойдут за *мостами*. Они будут ломать всё, к чему он прикоснётся.

Он поднялся, морщась, и посмотрел на север, на дым над хребтом.

— Город, — сказал он. — Сегодня к вечеру. И пусть они ломают камни: у меня для них новость. Камни умеют ломаться. Мои сыновья — нет.

Арен не стал поправлять грамматику. Он смотрел, как по ту сторону сложенного моста в воде деловито вытаскивают коней, и чувствовал, как в груди, на месте гула, растёт нечто новое — тяжёлое, злое и совсем не похожее на страх. Похожее на ответ.

Город у каменной реки они увидели за два часа до заката, и увидели — по воде.

Сначала был звук: ровный, неумолчный, не похожий ни на один водяной звук, что слышал Арен, — не шум порога, не плеск мельничного колеса, а глубокое, размеренное *движение*, как будто под землёй работало нечто размером с город. Потом, с гребня, они увидели саму реку — и Лиара, шедшая впереди, остановилась так, что Арен налетел на неё.

Внизу, в широкой долине, к западу от городских стен, река текла — *по камню*.

Не в каменном русле — по *каменной трубе*. Ровная, прямая, как канал, шириной в пятнадцать саженей гладь чёрного камня тянулась от горизонта до горизонта, уходя сквозь долину и сквозь город, и по ней, в кромке бурого камня, бежала вода — быстрая, зеленоватая, и на всём её бегу ни одного порога, ни одной кочки, ни одного камня. Ни река не изменила русло. Русло изменило реку. По берегам этой водяной стрелы стояли мельницы — четыре, шесть, восемь, — и колёса их крутились на течении, сами, без ленивых запруд и мельничных плотов, потому что течение здесь не нуждалось в накоплении: оно было дано раз и навсегда.

— Русло, — сказал Марек. — Так его зовут. Я слышал имя, ещё когда. .. — он не договорил. — Город построен вокруг. Или город построили те, кто пришёл за этим.

Стены города были в два слоя: нижний — древний, чёрный, того же камня, что и канал, с башнями, стёртыми временем до круглых плеч; верхний — новый, дровяной, с бруствером и воротами, где уже к вечеру выстроилась очередь. Они встали в неё — трое усталых дорожных, с пылью на сапогах и кровью на повязке, спрятанной под рукавом. Лиара шла между Арена и Мареком, с головой, чуть наклонённой, походкой человека, которому некуда торопиться; её лук лежал в котомке, меч — под плащом, и только Арен знал, как дорого ей стоила каждая из этих мер.

У ворот стоял глашатай — не страж, а человек в гражданском, читающий с листа тем особым, буднично-задранным голосом, каким читают всем известные вещи. Арен услышал обрывок и почувствовал, как ледяная вода проливается ему за шиворот:

«. .. и того же, кто именует себя механиком, лет около двадцати пяти, темноволосого, с повреждением правой руки. Объявляется, что упомянутый задержан причастин к казни в Эйрене и к смерти людей Ордена. Доносившему — три серебряных. Укрывшему — то же. Укрывшего, знавшего и не доносившего. ..»

Лист был свежий. Чернила — суточной давности, не больше.

— Донесения летят быстрее нас, — беззвучно сказала Лиара. Она не смотрела на глашатая; она смотрела, как дежурный у ворот берёт с крестьянину котомку, заглядывает, возвращает. — Не лезь в глаза. Иди как идёшь. Ты сейчас усталый крестьянин, а не механик.

Они прошли. С тремя котомками, с кошелём, в котором осталось одиннадцать медяков и два серебряных, — прошли под аркой, мимо доски с листами, мимо лиц, ни одно из которых не задержалось на них дольше, чем положено уставшим вечером. Внутри город дышал мукой, дымом и мельничным маслом. Улицы шли к каналу, как колодцы к воде.

Ночлег нашли в трактире «Старая мельница» — низком доме на берегу, где кровати стояли впритык, зато стены были толстые, а хозяйка — немолодая женщина с руками пекаря и глазами таможенника — взяла деньги, не задавая вопросов, что после Эйрена казалось роскошью, достойной памятника. Когда сумки упали на лавку, а дверь закрылась задвижкой, Арен на мгновение позволил себе сесть и просто сидеть, глядя, как в комнате, на тонком столе, Мари — так звали хозяйку — ставит миски с горячим.

— Люди Ордена были здесь? — спросил Марек, когда она повернулась к двери. Не «есть ли». Он спросил «были ли».

Мари оглянулась. Глаза таможенника сделали одно медленное движение — от Марека к Арену, к его правой руке, лежащей на столе, к тому, как он непроизвольно держал её чуть вывернутой, защитно.

— Были, — сказала она. — И есть. Двое сидит сейчас внизу, в общем зале, третий ходит по набережной уже третий день. Спросили у меня про странников. Я сказала: странники у меня каждый вечер. — Она помолчала. — И ещё за стенами стоят всадники. Не городские. Я им сказала бы то же, но они не спрашивают. Они просто стоят. Третий день.