Тараф
- -
- 100%
- +
В шикарном бумажнике было много денег, всех трех видов, которые теперь использовались: рубли, молдавские купоны[24] и доллары, последних – аж двести. Не простой полицейский-то…
Еще в куртке была дорогая зажигалка «Зиппо» и сигареты Marlboro – не кишиневские, а импортные. И был в кармане куртки ключ от двери Деметеров.
– Как проник в квартиру? – зачем-то спросил Валерий о том, что уже понял. Подумал: неужели жена за семь лет совместной жизни настолько плохо его изучила, что решила, будто Валерий, не испугавшись угроз любовника, испугается его во второй раз и уйдет ночевать в агентство? Дура. Или надеялась, что любовник победит в драке?
Может, он это без согласования с ней…
– К…ключ дала… Не… убивай… не…нельзя… за бабу.
– Почему это нельзя? Во все века мужики друг друга убивали за женщин.
– Де…деньги… в лопатнике… двести баксов возьми… В по…потайном кармане… куртки – еще пятьсот.
При осмотре куртки ты потайной карман прохлопал. Теряешь профессионализм. – Просто стрессовая ситуация.
– Э, да ты богатенький. А что, я очень сильно похож на человека, который у любовника жены деньги из карманов тырит?
– И-извини…
Валерию вдруг стало смешно.
– Извиняю, чего уж теперь. Не вибрируй, не убью. Сейчас выпьешь свой коньяк. Вывезу тебя в какой-нибудь парк. Пистолет не заберу. Скажешь потом, что напали хулиганы.
Тебя вряд ли назовет. Он женат, нужен ли ему развод довеском к сломанному носу и челюстям? Служебное разбирательство по поводу драки с мужем любовницы для карьеры не полезно. Лечиться будет минимум полгода. Начать мстить сможет только после лечения. А там посмотрим.
Валерий вылил коньяк в чайник, «Фокс» послушно выпил пол-литра коньяка через носик.
Во время этой процедуры раздался телефонный звонок. Валерий снял трубку, сказал: «Алло». Трубка молчала.
– Слушаю вас.
Трубку положили.
Да это ведь она же звонила из гостиницы или еще откуда. Беспокоится, что любовник с ней не связывается, волнуется.
Деметер решил вывезти полицейского к Городскому озеру. Водоём находился не в центре, но от центра недалеко. Жители там только купались в летние месяцы, вечерами там никто не гулял. Детектив набросил на Ларионова свой темный плащ и нахлобучил ему на голову свою бейсболку. Было уже темно, по пути никто не встретился. Скамейки у подъезда жители дома, к счастью, давно убрали, чтобы на них не собирались пьяницы и шумные молодежные компании. На дороге к гаражу тоже никто не попался.
На номера машины Валерий натянул в гараже пятнистые чехлы, издалека в потемках можно подумать, что номера просто грязные.
Оставил Ларионова на скамейке у озера. Из макарова вынул патроны, сунул пистолет назад полицейскому в наплечную кобуру. Пистолет предварительно протер, хотя подумал: а зачем он это делает? Бумажник, наручники, кастет (тоже протертые) – в карманы Ларионова. Патроны – в воду. Удостоверение позднее, дома, разорвал и сжег.
Никаких патрулей, как и думал, не встретил: полный бардак в уличном патрулировании.
Около полуночи был еще один телефонный звонок, после валериного «Слушаю Вас» трубка снова замолчала.
Утром в понедельник частный детектив услышал в местных новостях по радио, что в субботу произошло нападение на сотрудника полиции из отдела экономических преступлений, сотрудник находится в коме. Деталей происшествия не сообщалось.
В следующем выпуске диктор поведал: «Редакции удалось выяснить, что находящийся в коме сотрудник полиции был командирован в инспекторат города из столицы. Наш источник сообщил, что направление сотрудников МВД из Кишинева в провинцию практикуется в случаях специальных расследований особо серьезных преступлений. Инспекторат не даёт никаких комментариев. Редакция продолжает анализировать ситуацию».
Жена позвонила в понедельник вечером. Во вторник в обед встретились около ее паспортного стола, в парке. Когда они приходили туда на свидания до свадьбы, он назывался «Парк имени Котовского», а теперь – просто «Городской сквер».
– Что ты сделал с Олегом?
Вот так вот. Первая фраза – не о том, что будет с дочерью, и даже не о том, как делить имущество.
– Кто это такой?
– Не кривляйся! Я же знаю, что он вечером пошел… с тобой поговорить.
– Я сюда явился, чтобы обсудить детали развода. Давай это сделаем.
– Не отводи глаз! Ты его искалечил и как-то подстроил, чтобы подумали на других. Ты просто подлец и уголовник!
– Серьезное обвинение. Улики, свидетели имеются?
– Ты страшный человек, Деметер. Бандит, как твой Боцман.
– Зато ты – милая и высоконравственная женщина.
Валерий встал со скамьи. Таким тоном и словами, какими делаются служебные доклады, рассказал, как они будут разводиться, как разделят имущество и что общаться отныне будут только через адвоката, которого Деметер подберет до конца недели.
– Хорошо, через адвоката. Я тоже тебя видеть не хочу, урод. Только сегодня вечером один звоночек тебе всё-таки сделаю, сообщу новость. Сейчас у меня настроения нет.
Повернулась и пошла к себе в учреждение.
В тот же день Валерий, поколебавшись, рассказал о случившемся Григорию, без интимных подробностей. Ему можно, он друг и много чем своему бывшему начальнику обязан. Как и Валерий ему.
Казаков отнёсся к рассказу с удивлением, но спокойно:
– Ну, этот козёл вообще оборзел. Я бы на твоем месте тоже примерно так себя повел.
Григорий был в курсе дела, и ситуацию реконструировать было легко. Ларионов, вопреки предположению Деметера, посидел на скамейке у озера совсем недолго, потом поплелся в центр города, наверное, к полицейскому общежитию, где он жил в отдельной комнате в офицерском крыле. Там и травмпункт рядом. И нарвался около сквера Шевченко на компанию из троих гопников, все – в состоянии наркотического опьянения. Пьяный, одет хорошо, на руке дорогие часы – интересная и легкая мишень. Просто ограбить показалось мало: били, в том числе лежачего ногами. Чудом не умер. Нашли его утром прохожие. В полиции быстро выяснили, кто он такой – паспорт дегенераты не взяли, только разодрали и бросили рядом.
– Он, Валер, сын большой полицейской шишки из Кишинева. К нам его папаша два месяца назад направил для наработки послужного списка: чтобы полгодика тут поошивался, на оперативной работе «внизу», и как бы отличился. А может, и чтоб на войну не послали, из Кишинева же много брали туда полицейских. Ну а потом – назад в столицу, на высокую должность в министерстве, типа, уже обоснованно. Про «специальное расследование» журналюги брешут: он в том департаменте груши околачивал. Папе в Кишинев сразу доложили, он сам приехал, всех на уши поставил. Гопников махом вычислили, взяли тепленьких, сразу раскололи. Нашли у них и его куртку, и пистолет с кобурой, и бумажник, и баксы, и «браслеты», и кастет. Так что ты, вроде, нигде не светишься.
– Кто из ваших ведет расследование? Не «общее руководство», а реально?
– Хмыля, главный жополиз.
Хмылей в инспекторате прозвали капитана Чеботару. От слова «ухмыляться» – в самом деле, постоянно была у Чеботару на лице мерзкая такая ухмылочка, если начальства рядом не было.
– Сам знаешь, у него принцип – побыстрее отрапортовать, копать не любит.
Настроение Валерия улучшилось: Чеботару был не лучшим сыщиком, и в самом деле выдвинулся на должность, которую в своё время занимал Деметер, только благодаря подхалимажу.
Вечером, как обещала, позвонила жена, сказала две фразы.
– Отец Алисы – не ты. Но алименты платить всё равно будешь, чертов дудочник! – и швырнула трубку.
Спокойно, Валера. Это ложь, обычный женский финт. Они так делают, когда хотят уязвить, вывести из равновесия. Алиса внешне – вылитый ты. И группа крови у нее как у тебя. Не ведись на тупую провокацию, просто не думай об этом. Радуйся, что ты с этой женщиной расстаешься. – Да. Всё так.
Валерий затащил велосипед к себе на пятый этаж, лифт в доме опять не работал. С огорчением отметил, что батарейки в переднем фонаре сели, светит фонарь тускло. Батарейки, в отличие от позднесоветской поры, дефицитом не были (да и вообще не стало никакого дефицита с начала 1992 года), но стоили абсурдно дорого. А фонарь с динамо-машиной на «Турист» поставить нельзя: мешают клещевые тормоза на обоих колесах.
Яичницу готовить детектив не стал: ужин отдай врагу. О разводе и словах Елены о дочери не думал – хватит уже размышлений и терзаний.
Лежа в постели, обсуждал с внутренним голосом дело Богдана Лозы. Решили, что на банальный побег от надоевшей жены непохоже. Особенно если завтра выяснится, что его родители ничего не знают. «Пижоны» к делу точно не имеют отношения – не их стиль, никого неожиданно и анонимно похищать они бы не стали, наоборот… Да и Лоза не дурак, чтобы до такого градуса довести разногласия с «крышей». Боцмана или его брата о том, причастны ли они, и спрашивать не надо: удивятся и обидятся.
Шурик Кабан, глава «предприятия» – конкурента Боцмана, разумеется, тоже ни при чем. Также не его стиль, да и «Лучафэрул» – объект боцмановский. Похитить владельца – все равно что Боцману войну объявить.
4
Kiu bone ŝmiras, bone veturas[25]
29 августа 1992, суббота
Валерий в половине шестого утра заехал за Изой на своём Москвиче-2141. Машину он берег так, как это делали советские автовладельцы, его четырехлетнее средство передвижения к путешествию через всю страну было полностью готово. Хотя страна-то маленькая. Главную проблему для Валерия составляло не количество километров, а структура, которую по привычке называли как в СССР – ГАИ (сейчас – дорожная полиция).
Иза прежде всего сообщила о том, что выяснила из вечерних звонков о клубе эсперантистов. Выяснила мало: только то, что руководитель – и в самом деле не филолог, а кто-то с кафедры социальных наук. Обещала узнать больше: пока не все знакомые из отпусков вернулись, в садах своих живут.
Рассказала, что первого сентября в университете будет торжественный митинг по случаю начала учебного года, потом студенты разойдутся, а на всех кафедрах состоятся традиционные первосентябрьские заседания с плавным переходом в традиционные же кафедральные чаепития и винопития. Около часа дня можно подходить на кафедру.
Иза, несмотря на раннее время, не выглядела сонной, была и причесана, и накрашена. Оделась она в платье с крупным аляпистым узором, Валерий тоже облачился в пеструю «колхозную» рубашонку. Почему-то гаишники, останавливая людей, одетых по-деловому, были более придирчивы и мздоимны.
– Валера, во всех моих журналистских удостоверениях написано, что корреспондент я только внештатный.
– Для патрульных это тонкости, главное – слово «пресса» на обложке. Но это все запустим, только если будут по-настоящему придираться.
Валерий закрепил на заднем сиденье гитару Изы в чехле и какой-то старый советский синтезатор. Иза в свое время училась играть на фортепиано, синтезатор отдал кто-то из уехавших в Израиль. Сам Деметер взял чемоданчик с набором своих флуеров и наев, пачку плакатов с фотографией музыкантов их тарафа, в том числе, самого Валерия. Их тараф назывался просто «Тараф». Плакаты выполняли роль афиш: внизу было оставлено свободное место для вклейки информации о конкретном концерте. Если будет настоящая проверка с досмотром на дороге, Валерий планировал рассказывать, что они музыканты, едут к коллегам участвовать в концертах, посвященных «Дню нашего румынского языка».
Выехали из города, миновали скульптуру «Гостеприимство» – рослую женщину, держащую что-то на подносе. Скульптуру горожане называли «Тёща». Деметер подумал, что свою теперешнюю тёщу он никогда в жизни больше не увидит. Традиционных для зятьев плохих отношений с матерью жены у Валерия не было. Наверное, потому, что жила далеко и виделись редко.
Дорога сначала была неинтересной – по Бельцкой степи, впрочем, распаханной ещё в древнейшие времена.
Ехали, слушая новости по автомобильному радиоприемнику «Былина». Иза вставляла свои замечания.
Диктор рассказывал, что Министерство обороны в очередной раз опровергло утверждения о том, что два месяца назад, 26 июня, был сбит самолёт Военно-Воздушных Сил Молдовы МиГ-29, совершавший боевой вылет с целью бомбёжки нефтебазы у села Ближний Хутор, контролировавшегося сепаратистами.
– Значит, точно сбили. – сказала Иза.
Журналист предоставил слово какому-то независимому эксперту. Он высказал мнение, что самолет либо сбили, либо он совершил аварийную посадку и потерян для армии Молдовы. На вопрос корреспондента, мог ли поврежденный самолёт совершить посадку вне специального аэродрома, эксперт рассказал, что МиГи благополучно приземляются и на грунтовые аэродромы, и на автомобильные шоссе.
Эксперт также отметил, что это первый в истории авиации случай, когда истребитель МиГ-29 использовался в качестве бомбардировщика. Напомнил, что Молдова стала обладательницей боевой авиации только в апреле текущего года, после того как ей был передан авиаполк советской армии, базировавшийся в военном аэропорту Маркулешты (его переименуют в аэропорт «Дечебал»). Весь летный состав авиаполка к моменту передачи самолетов уехал в Россию или Белоруссию. Летать на вновь обретенных МиГах в Молдове некому, за штурвалом самолета был, скорее всего, недостаточно опытный пилот или румынский летчик.
Под конец интервью эксперт сказал, что это не первый случай, когда у вновь созданных ВВС Молдовы пропадают самолеты. В начале марта текущего года отряды полиции особого назначения Молдовы и отряды добровольцев захватили военную базу полка гражданской обороны 14-й армии в селе Кочиеры на правом берегу Днестра. Среди трофеев были два самолёта МиГ-29, находившиеся на небольшом аэродроме данной военной части. Известно, что один из них был поврежден в ходе перестрелки. Оба самолёта бесследно исчезли. Стоимость МиГ-29 на рынке вооружений может составлять от 4 до 8 миллионов долларов.
– Может, он просто врет про эти самолеты, – предположил Валерий. – Для сенсации. С чего бы вдруг в полку гражданской обороны базироваться истребителям?
– С того, что там есть аэродром.
– Женская логика.
– На другом аэродроме места, может, не хватило, они и пустили коллег. Ты же Казакову позволяешь в свой гараж его мотоцикл на зиму ставить.
Валерий смеялся, Иза приводила новые аргументы:
– Откуда ты знаешь, что в 14-й армии тогда творилось, до того, как Россия ее своей объявила? Ты же сам говорил, что во всех силовых структурах после распада СССР было не пойми что.
Диктор рассказывал, что по всей стране завершается переоформление организаций Народного фронта Молдовы в организации Христианско-Демократического Народного Фронта. Вице-председатель ХДНФ Юрий Рошка объяснял, почему Народный фронт взял новое название и почему в качестве политической идеологии принял христианскую демократию.
Иза сердито заметила:
– Раньше они орали «Русских – за Днестр, евреев – в Днестр», сейчас будут орать «Русских по-христиански – за Днестр, евреев демократически – в Днестр».
По радио пошла реклама. Радиоканал был молдовоязычный, но вся реклама – всё равно на русском. Торговцы хотели, чтобы их рекламу понимали все.
– Валер, надоело, найди какую-нибудь музыку.
– Найди сама: мне руку придется убирать с руля, а дорога теперь демократическая. А то разделим судьбу Цоя – кстати, он на такой же машине ехал.
Иза выключила радио. Спросила, как при разводе Деметеры будут решать квартирный вопрос.
– Квартиру отдам ей.
– Ой, разумеется. Ведь ты такой благородный и заниматься всякими разменами квартиры тебе не к лицу.
– Не в том дело. У Алисы же должна быть своя отдельная комната. В нашей трехкомнатной у нее она есть.
Иза больше ничего не говорила, Валерий крутил руль, объезжая колдобины одной из главных трасс Молдовы. Дороги после обретения независимости ремонтировать, кажется, перестали.
Иза внезапно произнесла:
– Хороший ты мужик, Валера.
Деметер мельком глянул на пассажирку.
– Но не орёл![26]
Иза засмеялась.
– Моей маме это старое кино очень нравится. И мне. Хотя фильм грустный. Она его любит, но у них не сбывается… Но ее большая любовь остаётся на всю жизнь.
– В кино только так и бывает.
– Не только в кино.
– Кто сейчас в эту большую любовь верит, в рыночном-то обществе?
– Сто процентов женщин, проживающих на планете Земля. Хотя не все в этом признаются и не все ее имеют.
– Ясно. Подумаю об этом в связи с некоторыми эпизодами моей биографии.
Иза молчала километров пятнадцать. Потом, как будто паузы не было, спросила:
– Ты после возвращения Алисы где собираешься обитать, «не орёл»?
– Пока в конторе.
– Сейчас говорят: «в офисе». Но там же нет ванной. И горячей воды.
– В баню ходить буду.
Валерий запел:
Баня, баня, баня, баня, баня —Дубовый и березовый настой.Баня, баня, баня, баня, баня —Кусочек нашей жизни холостой[27].Кончилась Бельцкая степь, начались кодры[28]. Пошли красивые виды, потом густые леса кончились, но придорожные пейзажи были все равно интереснее, чем распаханная степь. На дороге стали попадаться повозки, запряженные лошадьми: сельские жители ехали на рынки.
В Каушаны из северной части страны удобнее всего добираться объезжая Кишинев, через Бендеры. Но сейчас, конечно, нельзя, ехали через Кишинев.
– Валер, а какие у тебя планы на личную жизнь после развода?
– Не придумал еще. Постараюсь сделать то, до чего раньше руки не доходили. Новый инструмент освою, не народный. Поперечную флейту или кларнет. Пожалуй, кларнет, к нему флуеристу адаптироваться, говорят, легче. Настоящие физические тренировки возобновлю. Всегда хотел пробежать марафон, а бегал только на двадцать километров.
Иза фыркнула.
– Вообще-то, когда говорят «личная жизнь», то обычно имеют в виду что-то связанное с противоположным полом.
– Григорий с кем-нибудь познакомит.
– Да уж не сомневаюсь!
Валерий надеялся, что останавливать их будут только южнее столицы: гаишники в обычных обстоятельствах склонны придираться в первую очередь к водителям из отдаленных регионов. Водитель, едущий издалека, скорее всего, отдаст деньги не препираясь.
Путешественники проехали мимо нескольких стационарных постов дорожной инспекции, их не останавливали.
– Кажется, в Кишинев въедем без финансовых потерь, – сказал частный детектив, но сглазил. У поста перед въездом в столицу дорожный полицейский взмахнул им жезлом.
– Восемь утра. А ты надеялся, что утром они еще «не разгулялись». Мне подходить с тобой к нему?
– Не надо. Выйди, но просто стой у двери, чтобы он увидел, что я не один.
Валерий читал, что в Америке водитель, когда его тормозит дорожный полицейский, должен сидеть в автомобиле, опустив стекло. Если водитель начнет выходить из машины, у него могут быть неприятности.
В Молдове, как, наверное, во всем бывшем СССР, всё наоборот: выход из машины с документами к патрульному дорожной службы – необходимое проявление уважения к последнему.
Лейтенант дорожной службы говорил по-русски.
– Валерий Ионович, а у вас с автомобильной аптечкой всё в порядке?
– Да, конечно, товарищ лейтенант, готов предъявить.
Давно уж надо говорить: «Господин лейтенант». Но Деметер к этому слову как-то не привык: веяло от него чем-то из советских кинофильмов, в которых со словом «господин» обращались друг к другу белогвардейцы.
– Тогда придумайте сами, что не в порядке, на сумму всего-то в один доллар.
– А курс сегодня какой?
– Как на дрожжах растет, подлец, по радио сказали, что уже двести семь. Но зачем нам мелочиться? Округлим до двухсот.
Когда отъехали, Иза спросила, сколько дал.
– Значит, ты ему просто так подарил примерно полкилограмма полукопчёной колбасы или сыра. Или литр подсолнечного масла.
– Да, да, или три бутылки хорошего пива. А вот на водку не хватит: еще столько же надо добавить. А на хорошее вино – ещё столько же.
Только если бы не отдал, то он бы номера с машины снял. И как в армии говорят: «Можете жаловаться».
На выезде из Кишинева по бокам дороги были возведены стены из положенных друг на друга бетонных блоков. Наверное, построили на случай, если на Кишинев пойдут танки генерала Лебедя[29]. Генерал в один из дней войны пообещал, что если войска Молдовы не прекратят атаковать ПМР, то он, позавтракав, как обычно, в Тирасполе, обедать будет в Кишиневе, а ужинать в Бухаресте.
Бетонные блоки были исписаны надписями: «Румыны, объединяйтесь!», «Молдова для молдаван», «Смерть манкуртам[30]!» и прочими в том же духе. Была надпись на русском: «ПМР – не государство, а казак – не человек». Но виднелись и надписи: «Снегур, воюй сам!», «Долой войну!» и рисунок «пацифика»: круг, внутри которого лапка голубя мира.
– Вот, Валера, – задумчиво сказала Иза, – ты до сих пор расстраиваешься, что из полиции уволился. А служил бы – может, пришлось бы воевать. И погибнуть ни за что, как трое наших городских полицейских. Так что всё, что ни делается, к лучшему.
– Да уж, Демжо бы меня точно отправил на передовую. И с Мишкой Шихманом мы бы друг в друга стреляли. Он-то воевал за ПМР.
– С Мишкой Шихманом? Его зовут как в песне Высоцкого?
– Миша Шиманский его зовут, это мы в отделе над ним так шутили. Он на самом деле твой соплеменник. А он нас в ответ называл на еврейский манер. Правда, не всех, а только тех, кто с чувством юмора. Толика – Натаном, Борю – Барухом, а Васю – Соломоном. Говорил, «Василий» переводится как «царственный», а Соломон – царь. Мы эти имена как наши радиопозывные использовали на операциях, начальство еще ругалось.
– А тебя он как звал?
Валерий улыбнулся:
– Лиор.
– Ой, и правда подходит. Можно я тебя так тоже буду иногда называть?
– Ну, зови оставшиеся семь месяцев.
– Подожди пока про месяцы. Кстати, а ведь твоя мама тоже из Приднестровья?
– Да, из-под Тирасполя. Только родни у меня там никакой не осталось. После смерти мамы и не бывал в том поселке ни разу, даже когда в Тирасполе служил. А в связи с чем ты про маму вспомнила?
– Просто в связи с Приднестровьем и твоим приднестровским товарищем.
Валерий хотел рассказать Изе случай из службы в Тирасполе, произошедший в связи с Шиманским, но раздумал.
Однажды Валерия и Василия вызвал к себе начальник их отдела.
– Я вас, товарищи офицеры, пригласил как наших молодых общественных активистов. Тебя, Василе, комсоргом выбрали, а ты, Валерий, лучший политинформатор и активный участник художественной самодеятельности. Оба имеете хорошие служебные показатели и авторитет у коллег. Думаю, сумеете провести дружескую неформальную воспитательную беседу с одним вашим товарищем по поводу атмосферы в служебном коллективе. Товарищ не понимает.
В конце разговора начальник сказал:
– Дело деликатное, политическое и не для огласки за пределами подразделения. Но поговорить надо прямо, по-комсомольски. При этом без всяких грубостей и, не дай Бог, рукоприкладства!
Василе и Валерий задержали после окончания рабочего дня своего сослуживца по фамилии Лашку. Разговор начал комсорг.
– Слушай, ты, говорят, Мишку Шихмана достаешь. Мол, еврейская морда и всё такое.
– Так он и есть еврей. И по морде, и по паспорту.
– Это да, но только у нас в отделе мы все… эти, как их… Валер, мы кто?
– Пролетарские интернационалисты. За расцвет и единство советских наций.
– Точно! – сказал Василе и шарахнул сослуживца в солнечное сплетение. Валерий, зайдя сзади, бил по печени и почкам.
– Ты перед Мишкой-то извинись. Мол, ничего плохого не имел в виду и всё такое.
Через день к Валерию и Василе подошел Шиманский.
– Вы, ребята, с Лашку обо мне говорили?
– Нет, – ответил Валерий.
– Делов не знаем, – подтвердил комсорг.
– Понял.
По дороге в прифронтовые до недавнего времени Каушаны никаких постов полиции, к удивлению Валерия, не было. На посту у въезда в сами Каушаны – город с населением в двадцать одну тысячу человек – их остановил, вглядевшись в номер на автомобиле, молодой улыбчивый гаишник, никакого автомата у него не было.
– Добро пожаловать, уважаемые гости из северной столицы! Будьте добры, Ваши документы… Валерий Ионович, документы у вас в порядке, но Вы нарушили скоростной режим…
Детектив не споря отдал деньги. Гаишник выписал квитанцию, сказал, что, если его коллеги остановят машину в городе, нужно эту квитанцию показать – оставят в покое.
5
Amikeco aparte, afero aparte[31]
29 августа 1992, суббота
С Шиманским, с которым Валерий вместе служил в отделе уголовного розыска Тираспольского управления внутренних дел, встретились, как договаривались, в кафе с магазином при нем, имевшими название на новый манер – Lumea Ceaiului (Чайный мир). Сейчас так стало модно называть магазины: «Мир обуви», «Мир кофе», даже «Мир насосов». Впрочем, и в советское время было много магазинов с названием «Детский мир».