Некоторые наиболее правдивые истории моего детства

Алекс Аргутин

Некоторые, наиболее правдивые, истории моего раннего детства.

1

Говорят, в тот день, впервые за последнюю неделю февраля, выглянуло уже весеннее солнце, и повсюду зажурчали ручьи. Так ли это – не знаю. Но идея мне нравится. Уверенно припоминаю лишь влажную от росы еще юную зелень кустов и деревьев, кривоногие мать-и-мачехи на бурых газонах и цветные тесемки на головах бесцеремонных хиппи, которые иногда проплывали мимо моей скрипучей детской коляски.

Потом были, конечно, первые шаги, неказистый трехколесный велосипед, голуби, клюющие крошки булки, брошенные им морщинистой рукой моей бабки, и пруд, до сих пор именуемый всеми Серебка. Отчего-то уроки английского в группе для дошкольников вспоминаются теперь менее ярко, чем осенние походы за грибами в тогда еще совсем дикую часть парка Сосновка, но тоже вполне естественно, словно нечто на самом деле некогда происходившее со мной.

Интересно, как сознание делает акценты на определенных вещах, когда думаешь особенно о самом раннем этапе своей жизни. А некоторые обстоятельства, казалось бы очевидные, вообще отсутствуют в реестрах воспоминаний. Понятно, их можно переместить в прошлое с более поздних позиций или воссоздать искусственно. Но спустя десятки лет соглашаешься, что в принципе, это не обязательно. Достаточно, чтобы события те действительно однажды происходили.

Помню, мне уже исполнилось года три, когда появилась на свет сестра. И это отличный исторический ориентир. Наверно, у каждого есть в прошлом подобные зацепки. Именно тогда я впервые начал задавать себе вопросы. При чем, ответы оказались не так и важны. Само появление вопроса вызывало новые, еще не испытанные ощущения, порой настолько сильные, что это требовало немедленного вмешательства.

Как раз в тот год родители раздобыли где-то домашнего питомца, вполне достойного моего интереса, – черепаху. Очень вероятно, и скорее всего, – чтобы отвлечь любопытствующий детский разум от новорожденной. Шершавый на ощупь, узорчатый панцирь, отзывавшийся на постукивание глухими щелчками, твердые чешуйки на лапах, хвосте и морде, которые втягивались внутрь при любом беспокойстве. К черепахе, естественно, я сразу же привязался, и родительская цель, казалось, была достигнута. Но однажды она сбежала от меня прямо на улице. Благодаря этому воспоминанию, я теперь понимаю, что рос еще и весьма задумчивым ребенком.

Потом, конечно, были разные другие привязанности – морская свинка, котики, жуки, которые жили в спичечном коробке. Но век их тоже оказался крайне короток и финал порой неожиданен и печален. От чего уже тогда, еще смутно и очень осторожно, я начал исследовать мысль о конечности всего сущего, и это стало наполнять происходившее еще большим, но не до конца осознаваемым смыслом. Или надеждой, что наконец пойму, отчего все постоянно меняется, и то, что было вчера моим и важным, сегодня вообще отсутствует, сколько не три глаза, просыпаясь по утрам.

Однако, разные неожиданные неприятности, бывало, случались и со мной. Так, однажды, я разбил люстру выстрелом из ракетницы, подаренной мне на четвертый день рождения, и, пытаясь замести следы катастрофы, порезал осколком палец. Чуть позже я засадил огромную занозу в живот, ползая по плохо отполированному паркету. Как-то раз вообще забросил монету между не до конца вставленным штепселем и розеткой, чем чуть не спалил квартиру. А однажды воткнул отцовские радиотелефоны от геологической рации в 220 вольт и был очень удивлен густому дыму, от которого у меня закружилась голова, а также низкому характерному звуку. Потом старшие объяснили мне, что это оказались те самые 50 герц, равные 50 колебанием мембраны динамиков в секунду, и что переменный ток в электрической сети колеблется именно с такой частотой.

Поэтому, можно смело добавить, что рос я не просто задумчивым и любопытным, но и весьма дотошным ребенком. С огромным интересом я бывало подолгу наблюдал из окна за лужами на асфальте во время затяжных осенних дождей, за водомерками на поверхности Серебряного пруда летом, за птицами, каждую осень улетавшими куда-то на юг. Я словно вел дневник наблюдения за природой, но как бы в своей голове, не записывая на бумагу. Писать и читать я еще не успел научиться. Я даже не понимал, что это называется дневником, но аккуратно фиксировал в нем все явления, которые на меня производили впечатление.

При чем, всякие там утренники в детском саду, хрестоматийные сказки, стишки и рассказы оказывались для меня не настолько важны, и тут же вылетали из головы. Но вот журчание воды в ручьях, первая капель, шум ветра в густой листве, березовый сок, стекавший по острым щепкам, воткнутым в стройные стволы, вкус клейкого молока одуванчиков и еле уловимый аромат клевера у поребрика во дворе сами собой складывались в целые истории.

Возможно, поэтому, когда в возрасте примерно пяти лет из моей жизни где-то на год исчез отец, я почти ничего не почувствовал. Слишком много вокруг еще оставалось всего неизведанного. Мне, конечно, говорили, что он геолог, и мы скоро присоединимся к нему в Африке, но для меня эти объяснения ничего не значили. Африку из окна и во время прогулок было не увидать. Но даже когда я впервые увидел настоящих негров – на борту самолета Боинг, который наконец оторвался от земли, унося нас с матерью и сестрой на другой, понаслышке очень жаркий континент, – я почти не был шокирован. Даже не смотря на то, что отчего-то места для нас троих в одном ряду не нашлось, и меня посадили отдельно. Важнее, чем внешний вид моих неожиданных соседей, для меня оказался их запах, который я запомнил с первого раза – запах совершенно иной жизни, если не физиологии, как мне тогда показалось.

Но негры доброжелательно улыбались, и я ощутил себя в безопасности. Даже гроза, в которую самолет попал где-то над Средиземным морем, меня совершенно не испугала. Ведь пахли африканцы сухими ветвями неизвестных мне еще видов растений, землей, согретой лучами невероятно яркого солнца, глиняными стенами хижин, в которых они родились.

2

Это было примерно начало весны 1972 года. Мне только исполнилось шесть. Дома снег еще не везде сошел, а в аэропорту города Лагос, где приземлился Боинг, вовсю цвели акации, пронзали небо похожие на позвоночники рыб стволы пальм, алые цветы с длинными тычинками свешивались с ярко-зеленых рододендронов вдоль дороги, по которой нас вез отец в пыльном геологическом газике, в первую нашу африканскую квартиру.

Ехать было недалеко, и вскоре мы остановились около четырехэтажного серого дома, ничем не выделявшегося на фоне остальных, в районе с очень густой застройкой, в самом центре тогдашней столицы Нигерии. В комнатах ничего толком не было, за исключением вьючного ящика, пары шкафов и кроватей под пологом, чтобы ночью не закусали малярийные комары.

Окна выходили на узкую и очень суетливую улицу. Там во всю сновали чернокожие люди, то и дело проезжали всякие тележки, прикрепленные к велосипедам или толкаемые вручную. На соседнем перекрестке громко сигналил грузовик с плотно набитым кузовом, прикрытым местами сетью, а местами выцветшим брезентом. Ему мешали проехать высыпавшиеся на неровный асфальт из опрокинувшейся повозки то ли фрукты, то ли какие овощи.

Лагос я запомнил шумным и каким-то бестолковым, очень суетным и пыльным, но пробыли мы там недолго, потому что уже на следующий день в том же пропахшем бензином и дермантином газоне мы отправились дальше. Я только-только успел ощутить откуда-то из недалека прилетавший густой, пропитанный портовыми шумами, воздух Гвинейского залива, как сумасшедшая зелень и багровая земля вдоль дороги снова захватили мое воображение. Выкрашенные белым у корней причудливые деревья, невиданные ранее иностранные автомобили и всякие лавки с плетеными и глиняными стенами, соломенными настилами вместо крыш и чернокожими людьми в национальных африканских одеждах замелькали за лобовым стеклом.

Я сидел на переднем сиденье рядом с отцом, а мать с сестрой устроились позади и тоже прилипли к окнам. Выложенные на прилавках ананасы, бананы, плоды папайи и кокосовые орехи то и дело заставляли их восхищенно ахать. Меня же больше удивляли выжженные на потрескавшихся досках рисунки женских причесок около придорожных парикмахерских. Эти изображения выглядели совершенно инопланетно, и никакой горячий ветер, то и дело залетавший в приоткрытые окна нашего транспорта, ослепительно-голубое безоблачное небо и струящаяся под колеса разметка не могли отвлечь меня от размышлений о том, сколько же времени надо провести негритянке в неподвижности, чтобы ее волосы оказались заплетены подобным образом. А как спать с таким на голове – было вообще не понятно.

А потом мы выехали из населенной местности и оказались посреди саванны. Сестра и мать задремали. Неровный, поросший высокой травой даже рядом с дорогой, этот пустынный ландшафт изредка нарушался торчавшими из серо-зеленого ковра черными стволами каких-то деревьев, скалистыми выступами темных пород, иногда огромными валунами. Но диких животных не было видно ни где. И я решил, что наверно их уже съели львы и крокодилы, и отдыхают теперь где-нибудь в прохладе медленно текущей речки. Поэтому, чтобы не думать о голоде и отдыхе, да и не мешать отцу вести машину, я тоже прикрыл глаза и откинулся на сиденье.

Все оставшиеся несколько часов поездки до города Кадуна, от африканского слова «када» – крокодил, где мне предстояло провести почти год, я шуточно раздумывал о том, как с помощью, например, палки буду отбиваться от диких животных в этом огромном мире, который уже начал приоткрываться мне с убедительностью 60-ти километров в час и тряской на многочисленных ухабах.

Но вот за окном снова замелькали деревни, тростниковые крыши и рукотворные стены сменились на городской тип строений, и мы наконец остановились перед невысоким глиняным заборчиком, за которым в глубине небольшого сада высился трехэтажный дом из бетонных блоков с одной парадной. Все квартиры на втором и третьем этаже смотрели во двор просторными лоджиями, на первом же – двумя верандами, симметрично расположенными относительно лестницы. Похоже, это была самая окраина, потому что кроме еще одного такого же дома позади нашего, рядом с которым играли негритянские дети, других городских строений поблизости не наблюдалось.

Помню, как я выпрыгнул из газона и тут же подбежал к первому дереву в саду. Еще горячее вечернее солнце уже нависло над пальмовой рощей неподалеку, бросая длинные тени к моим ногам. Я протянул руку и дотронулся до ствола, покрытого шероховатой, но тонкой и почти белой кожицей. Это прикосновение напомнило мне те, так называемые «денежные деревья», которые росли из горшков на кухонном подоконнике на родине. Только это дерево оказалось значительно крупнее, размером с наши яблони или рябины и, соответственно, толще стволом.

Ничего странного, что именно слово «родина» пришло мне на ум тогда, – я его не раз уже слышал за тот и предшествовавший ему день. И, глядя на необычно толстые листья размером в ладонь взрослого человека, которые можно было надломить, и тогда выделялся полупрозрачный сок, я вдруг осознал, как же далеко забросила меня работа моего отца.

В этот миг по стволу дерева пробежала огромная оранжевая ящерица. Заметив меня, она на пару секунд замерла в ожидании, как я поведу себя. Ящерица действительно была ярко-оранжевого цвета. Только кончики лап, хвоста и самый край змеиной морды плавно переходили в привычный зеленый.

Моя реакция не заставила себя долго ждать. «Кто же поверит в такое без доказательств?», – промелькнуло в моей голове, и я крепко схватил ящерицу за хвост. Хвост оторвался и выпал из моей руки на красную землю. Ящерица же перепрыгнула на соседнюю ветку и скрылась с глаз. Я растерялся, не зная что делать с хвостом, который продолжал извиваться под деревом, и решил осмотрелся.

В саду росло еще несколько похожих деревьев с белыми стволами и пять-шесть пышных акаций со стручками, свисавшими с них подобно длинным черным мечам. И почти на каждой ветви, греясь в лучах вечернего солнца, сидели такие же оранжевые ящерицы. Это меня от чего-то успокоило, и я побежал к своему семейству – матери и отцу с сестрой на руках, уже подошедших к нашему новому жилищу.

3

Оказалось, что мы живем на первом этаже. Справа. И вход в апартаменты, как их хочется называть теперь, по сравнению с тесными комнатами наших новостроек, был устроен через веранду. Мне до сих пор иногда снится этот не очень новый, но вполне добротный дом, с местами чуть облупившейся штукатуркой, сыроватой тенью парадной, пожелтевшей пластмассой кондиционеров, широкими лопастями вентиляторов под потолком и огромными африканскими тараканами, выползавшими поживиться чем по ночам.

У порога нас встретил стюард. Уже не молодой негр, одетый по европейски, улыбчивый и обученный не привлекать к себе внимания. Мы зашли внутрь. Там нас поджидали коллеги отца и их родственники, еще раньше прибывшие из Союза. Это были загорелые мужчины средних лет в шортах, майках или рубахах, и женщины – в цветных просторных платьях, разных комплекций и возрастов. Все они жили в соседних квартирах, и собрались, чтобы отпраздновать наш приезд.

Я вообще не очень-то любил взрослых, поэтому они мне особенно не запомнились. Советские геологи, водители, врачи, какая-то администрация. И у них были дети, примерно моего, дошкольного возраста. Но тогда я сразу прошмыгнул мимо стюарда и остальных, лишь наскоро поздоровавшись, и отправился на поиски комнаты, предназначенной для нас сестрой. Она охотно последовала за мной, так как тоже очень устала. И вот, преодолев пару просторных холлов с крашенными коричневой краской дощатыми полами, мы наконец оказались в спальне с двумя монументальными и заположенными марлей постелями и темно-коричневым шкафом.

Отчего-то мне сразу захотелось раскрыть дверцы и выдвинуть нижний ящик. Так я и поступил, и прямо обмер от неожиданности. Ящик оказался полон целыми блоками жвачки всевозможных сортов – начиная от классической пеперминт вриглис до прямо невероятных разноцветных кубиков, шариков и пластиков всевозможных ароматов, вплоть до черных лакричных жевательных конфет, вкус которых и по ныне ассоциируется у меня именно с тем временем и возрастом. Это был подарок от уже изрядно заскучавшего по нам отца. Мы, правда, так тогда этого и не поняли, но жвачек там было столько, что запас подошел к концу лишь через несколько месяцев.

Торопливо перекусив бутербродами с апельсиновым соком, которые вскоре были принесены нам родителями, и нажевавшись досыта ничтожной частью этого внезапного богатства, под шумок небольшой вечеринки через пару комнат, мы залезли в свои кровати и мгновенно заснули.

Думаю теперь, что в то время мало кто даже из взрослых по настоящему осознавал, какое это было прекрасное время, и что все происходившее, осуществлялось как-то автоматически, без какого-нибудь надрыва. Никаких особых усилий ни для чего не требовалось. Заканчиваешь институт, распределяешься по месту жительства, растешь профессионально, соглашаешься на командировку, в профкоме получаешь документы и билет на самолет. Все по плану, все заранее продумано, подготовлено и вполне осуществимо.

Да и почти во всей Африке, совсем недавно освободившейся от колониального гнета, царил тогда мир надежд и свершений. И уж точно, предреки этим краям кто-нибудь в те времена те кровавые этнические и религиозные конфликты, которые обрушатся на них спустя всего несколько лет, никто бы ему не поверил. Ни что подобное в те годы внешне никак себя не проявляло, разве что зрело где-то внутри, или в верхах демократической иллюзии, на самом деле насквозь пропитанной жадностью и эгоцентризмом тех, кто рвался к власти над этой страной, народом, который в далеком Советском Союзе увидел отзывчивого друга, может даже наставника, способного почти бескорыстно, если это было даже не так, помочь в решении самых разных проблем.

Нигерийцы действительно любили своих советских товарищей, приехавших помогать им налаживать экономику и поднимать производство. Приезжим почти ничего не угрожало, разве только змеи и ядовитые пауки, но от этого их ревностно стерегли ночные охранники-туареги. Днем их никогда не было видно и появлялись они исключительно по ночам. Впоследствии, если мне не спалось от каких новых впечатлений или раздумий, я научился угадывать их за окном по горящим в ночи белкам глаз.

Эти бывшие кочевники, возможно и беженцы от чего-то, в то время мне совершенно неведомого, как правило, – уроженцы пустынь Ливии и Аравии, – обычно одевались во все черное, пряча худые пронзительные лица под широкими повязками. На ремне они носили длинные кривые мечи и кинжалы, у некоторых были даже древние кремниевые ружья, и при свете дня они легко могли бы сойти за опасных злоумышленников. Но появлялись туареги только по ночам, видя во тьме как кошки, и никакая змея или что еще не проскользнули бы мимо них.

Поэтому, в первую ночь, также как и во все остальные в этом доме, наш с сестрой сон ничто не обеспокоило. Кроме, разве что, подвывавших над пологом пары-тройки огромных малярийных комаров.

4

Так было это или не совсем, но если судить по оставшимся у меня впечатлениям, советские геологи в Нигерии действительно обустроились неплохо. Им явно хорошо платили, дома всегда было полно еды. Огромные холодильники вечно ломились от тропических фруктов, но некоторые из них, например манго и папайю, вообще можно было рвать с деревьев.

Мы с матерью и сестрой часто посещали местные лавки, немного общаясь с аборигенами – как правило с высокими и худыми, но добродушными африканцами, очень услужливыми, улыбчивыми, явно довольными своей независимостью. Покупали немного, в основном всякую зелень, и потом медленно возвращались прогулочным шагом, с опаской заглядываясь на жалких прокаженных, присевших для отдыха на краю пыльной дороги, с интересом изучая статных негритянок-молочниц, проносивших мимо нас свою нелегкую ношу в огромных емкостях над головой.

Прогулки эти мне очень нравились. Во время общения с продавцами в лавках я мог попрактиковаться в своем дошкольном английском, и порой это у меня получалось. А еще я наконец повнимательнее разглядел рисунки на рекламных досках у парикмахерских, которые встречались и здесь. То количество косичек, которое оказывалось возможным заплести и уложить особым образом на голове за какие-то три-четыре часа, было действительно невероятным. Но отчего-то сестре эта идея не очень понравилась, и эксперимент так и не состоялся.

Раз в неделю, как правило, мы ездили в оставшиеся нетронутыми независимостью английские супермаркеты, в которых затоваривались более основательно. Иногда родители позволяли нам с сестрой углубляться в отделы с игрушками, в безнадежной тоске о которых потом пройдут все мои школьные годы. Машинки, большие и маленькие, резиновые индейцы, ковбойские пистолеты и ружья, наборы с маленькими водолазами, пожарными, астронавтами, космические бластеры, мигающие лампочками космолеты, да и вообще – чего там только не было, о чем я и до сих пор имею довольно смутное представление, так как родители явно берегли финансы.

Иногда, после покупок, мы отправлялись в какой-нибудь, опять же бывший английский клуб, где взрослые непринужденно общались и выпивали, стараясь подражать европейским манерам, насколько они их себе представляли, ну а дети смотрели американские фильмы про индейцев и мультики про разных маусов. Особенно я полюбил героического Майти-мауса, который подобно Черному Плащу спасал своих мультяшных сородичей от всевозможных врагов из породы кошачих.

А были еще и книжки с английскими и американскими детскими комиксами. Откуда они появлялись, мне до сих пор неясно. Скорее всего, родители подбирали их на кассе в супермаркете вместе с другими иностранными журналами, до кучи к покупкам. А потом, вернувшись домой, вытаскивали их из сумок, и тогда они уже попадали в мои руки. И я засматривал их до дыр. Ни на «Мурзилку», ни на «Веселые картинки» эти издания совсем не были похожи. В них не чувствовалось ни грамма морали, а лишь увлекательные приключения говорящих животных, крылатых лошадей, принцесс, похищенных драконами, супергероев и суперзлодеев.

И, конечно, был еще бассейн под открытым небом – при местной гостинице. По сравнению с преобладавшими в Кадуне малоэтажными постройками этот, можно даже сказать, – отель – казался чем-то величественным, будучи девяти этажной бетонно-стеклянной конструкцией, построенной чуть ли не по чертежам самого Корбюзье. Родители приезжали туда пообщаться с неким явно продвинутым русским переводчиком, который вел с ними скучные для меня с сестрой беседы о политике и местной экономике. Тогда мы уходили на балкон, откуда разглядывали стоянку с крохотными автомобилями, игрушечными пальмами и целым рядом мачт с флагами разных стран. А потом все отправлялись купаться и загорать.

Бассейн располагался тоже внизу, но уже с другой стороны, на специально огороженной территории. Именно там я научился плавать, – благодаря ярким надувным нарукавникам, о которых в Советском Союзе в те времена не было смысла даже мечтать. А так же очень пристрастился к Кока-Коле и трубочкам, через которые употребление этого напитка вообще превращалось в какой-то культ. Потом уже, оказавшись за партой в начальной советской школе, я был конечно очень удивлен, узнав, что это невероятно вредный напиток, специально созданный империалистической продиндустрией, чтобы советские дети прогуливали школу и вообще росли недоумками.

5

Впрочем, тогда о Советском Союзе я забыл довольно быстро. Напоминало о нем не много. Разве что детские сандалии, в которых я бегал по бардовому суглинку тропинок в саду у дома, письма от бабки, их иногда вслух зачитывали нам с сестрой родители, и хрустящие зеленые яблоки, приходившие в посылках. Но яблоки были какими-то кислыми на вкус и ни в какое сравнение не шли с местными апельсинами.

Раз в месяц по почте мы получали музыкальный альманах фирмы «Мелодия», и тогда родители доставали синего цвета проигрыватель со скругленными углами и динамиком внутри крышки, ставили на него гибкие голубые пластинки, и слушали «березовый сок» и «под крылом самолета о чем-то поет». На музыку иногда подтягивались соседи. И тут вдруг выяснялось, что в этих квадратных переплетах из полупрозрачного пластика и тонкой цветной бумаги есть еще и песни в исполнении Рея Чарльза, и Клэш, и даже Роллинг Стоунз. При чем, обычно эти записи сопровождались печатными комментариями, которые кем-нибудь обязательно зачитывались, о борьбе творческого пролетариата с эксплуататорами и капиталистами. Однако, прослушивание обычно не вызывало ни у кого бурных эмоций. Ну, может, конечно, кто и пританцовывал слегка, разливая тропические соки по высоким бокалам, или насвистывал, вскрывая штопором кокосовый орех.

Другое дело когда кто-то из коллег отца привез в Нигерию советскую «Победу». Тут вот было много сразу и чувств и удивлений, потому что по сравнению с жуками и тайотами, к которым все уже привыкли, этот автомобиль выглядел просто танком. Негритянские дети из соседней трехэтажки сразу облепили его со всех сторон, мешая нам, белым, полюбоваться детищем отечественного автопрома. «Победа» выглядела действительно монументально. Светло-бежевая эмаль кузова, серебристый никель вокруг округлых фар, металлические ручки дверей и блестящее кольцо клаксона. Особенно все это хорошо смотрелось на фоне пальмовой рощи и банановых зарослей позади спортивной площадки у соседнего, африканского дома. На радостях было решено устроить волейбольный баттл между местными и приезжими. Кто-то приволок сеть, пара наиболее активных чернокожих соседей бросилась оживлять разметку сильно подвытоптанного поля. Ну, и понеслось. К сожалению, мы проиграли. Негры оказались слажанней и быстрее.

Еще, однажды, вроде как на Майские праздники, меня нарядили советским космонавтом, сшив мне комбинезон из простыни, постиранной в оранжевой краске. Шлем соорудили из тыквы, выкрасив ее в серебристый цвет и написав над прорезью для лица гордое «СССР». На таких тыквах, но еще большего размера, местные жители обычно переправлялись через мутные воды речки, протекавшей неподалеку. Раздевшись до набедренной повязки, они складывали внутрь выпотрошенной оболочки свою одежду и, закрыв отверстие животом, гребли руками и ногами, пока не достигали противоположного берега.

Помню, как на утро после костюмированного веселья, на котором я весь вечер проходил этаким оранжево-серебристым покемоном, потягивая через трубочку спасительную прохладу Кока-Колы, мы всем семейством отправились на эту реку рыбачить. Идея, похоже, была спонтанной. Удочки мы соорудили из тонкой бечевки, которая обнаружилась среди всякого геологического скраба в хозяйстве отца, крючки выгнули из маленьких гвоздиков, за которыми в ближайшую придорожную лавку был послан наш стюард, а удилища вырезали из длинных прутьев, наломанных в высоких кустах, росших позади дома.