Безымянный. За гранью прошлого

Глава

ПРОЛОГ. Осколки прошлого

Анна вернулась домой на три часа раньше обычного.

Хотелось хоть один вечер провести с мужем спокойно.

Совещание с новым клиентом тот отменил в последний момент — у него случился форс-мажор, и Анна, вместо того чтобы сидеть в офисе до восьми вечера, села в машину уже в пять и поехала домой.

Дом. Слово, которое когда-то означало тепло, уют, любовь. Сейчас оно было просто адресом — трёхкомнатная квартира в центре Москвы, купленная на её деньги ещё до замужества. Игорь въехал туда после свадьбы, с одним чемоданом вещей и обещанием сделать её счастливой.

Семь лет назад. Семь лет, из которых последние три Анна жила на автопилоте: работа, дом, редкий секс по субботам, ужины в тишине, когда каждый сидел, уткнувшись в телефон.

Она заехала по дороге в ресторан, забрала заказанный ужин, поднялась на лифте, открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и замерла.

В квартире было тихо, но не пусто. Из спальни доносились звуки — приглушенные, но узнаваемые. Женский смех, мужской обволакивающий голос.

Женщину Анна не узнала, а вот мужской голос — да. Это был голос Игоря.

Анна стояла в прихожей, сжимая в руке ключи и пакет из ресторана, и не могла сдвинуться с места. Внутри всё похолодело, сжалось в ледяной комок. Она знала, что сейчас увидит. Знала, но не верила. Не хотела верить.

Медленно, словно во сне, она прошла по коридору к спальне. Дверь была приоткрыта. Анна толкнула её тихо, почти бесшумно и увидела их.

Игорь и его секретарша Лена. На её кровати. На её постельном белье, которое она сама стирала и гладила в прошлые выходные.

Несколько секунд никто не двигался. Анна стояла в дверях, они лежали на кровати, и время застыло, словно кто-то нажал на паузу.

Потом Лена взвизгнула, схватила простыню, прикрываясь. Игорь вскочил, натягивая трусы, и на его лице отразилось всё сразу — испуг, вина, раздражение.

— Аня, — выдохнул он. — Ты... ты же должна была вернуться поздно...

Вот оно. Не "прости", не "я идиот", а "ты должна была вернуться поздно".

Анна почувствовала, как внутри что-то ломается. Тихо, почти беззвучно, как трескается стекло. Только что оно служило защитой от внешнего мира и вдруг мелкий камешек и от него побежали трещины в разные стороны. Много трещин и их уже не остановить.

— Сколько? — спросила она, и голос её прозвучал странно холодно, словно это не она говорила. — Сколько это длится?

Игорь натянул штаны, провёл рукой по волосам — его фирменный жест, когда он нервничал.

— Аня, давай не будем устраивать сцену...

— Сколько?! — она повысила голос, и Лена вздрогнула, прижимая простыню к груди.

— Полгода, — буркнул нехотя. — Ну что ты хотела, Аня? Посмотри на себя! Ты превратилась в вечно уставшую, замотанную тётку. Когда мы в последний раз занимались сексом нормально? Когда ты в последний раз вообще уделяла мне внимание? У тебя то аврал на работе, то отчёты, то важные клиенты, а то и вовсе голова болит!

Анна слушала мужа, и каждое его слово било, как пощёчина.

— Я работаю, — медленно проговорила она, — чтобы оплачивать эту квартиру. Свою машину. Твои костюмы. Наши отпуска. Всё, Игорь. Я работаю, чтобы у нас было всё.

— Да кто тебя просил?! — взорвался он. — Я не нищеброд! И на свою машину я заработал сам! А то, что ты купила мне два деловых костюма, так это было исключительно твоей инициативой! Я и сам мог их себе купить, но ты же всё сама!

— Правда? — усмехнулась она. — Так почему же не покупал? То есть, выходит, что я же ещё и сама во всем виновата?

— Хватит! — рявкнул он. — Я не обязан отчитываться! Ты же сама всё это предлагала!

— Потому что любила тебя, идиот! — крикнула Анна, и слёзы наконец хлынули. — Я любила! А ты...

Она не договорила. Развернулась и вышла из спальни.

— Аня, постой! — Игорь выскочил следом, натягивая на плечи рубашку и путаясь в рукавах. — Аня, ну давай поговорим нормально!

Она остановилась в прихожей, обернулась. Посмотрела на него — на мужчину, которому отдала семь лет жизни.

— Съезжай, — сказала тихо, но твёрдо. — Сегодня. Прямо сейчас.

— Что?

— Собирай вещи и съезжай. Квартира моя. Всё здесь моё. У тебя час.

— Аня, ты спятила! Куда я поеду?!

— Мне плевать. К ней, — она кивнула на спальню, имея ввиду его любовницу, — к своей маме, на съёмную квартиру. Мне всё равно. Но здесь ты больше не живёшь.

Она прошла на кухню, поставила пакет из ресторана на стол, достала из шкафа бутылку вина, налила себе полный бокал. Руки дрожали так, что вино расплескалось на стол, но ей было всё равно.

Игорь стоял в дверях кухни, смотрел на неё с недоверием.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Аня, ну это же глупо! Мы можем всё обсудить, решить...

— Нет, — оборвала она. — Не можем. Уходи, Игорь. Пока я не вызвала полицию.

Он постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл. Анна слышала, как хлопают двери шкафа-купе, как он шепчется о чем-то с Леной.

Через полчаса входная дверь хлопнула и в квартире стало тихо.

Анна осталась одна.

Она сидела на кухне, в тишине, и медленно допивала вино из бокала. Внутри было пусто. Совсем. Это было странно, но сейчас она ничего не чувствовала. Совсем. Не было ни боли от предательства мужа, ни злости на него, ни даже обиды.

Внутри была пустота холодная и липкая.

Семь лет. Семь лет жизни, вылетевших в трубу.

Она вытащила из пакета поднос с закусками, открыла его, подцепила кубик сыра и налила себе ещё вина. Красное, её любимое, выпила полный бокал и потом достала телефон, нашла контакт адвоката и набрала ему сообщение: "Завтра подаю на развод. Подготовь документы".

Отправила. Дождалась подтверждения, что он получил её сообщение и выключила телефон.

Привалилась спиной к стенке и расхохоталась, обведя взглядом стильно обставленную кухню.

— Сама всё предлагала, — вспомнила она слова мужа. — Ну, вот и будем придерживаться этой линии.

А через три недели, получив развод, села в автобус и уехала в деревню. Подальше от Москвы, от Игоря, от той жизни, которая рухнула в один день, когда она всего-то вернулась домой на три часа раньше.

Глава 1. Побег

Анна Кольцова смотрела в окно автобуса, наблюдая, как город постепенно растворяется за спиной, уступая место перелескам и полям.

Смотрела и пыталась убедить себя в том, что она поступила правильно, когда решила сбежать из Москвы, оставив там развалившийся брак, работу в рекламном агентстве, которая высасывала из нее все соки, подруг, которые советовали “не опускать руки” и “бороться за отношения до последнего”.

Бороться до последнего... Как будто любовь — это война.

Хотя, именно войной все и закончилось. Три недели назад она вернулась домой раньше обычного и застала Игоря с его секретаршей. Банально до смешного. До слез. До тошноты.

— Ну а что ты хотела? — выдохнул он тогда, даже не пытаясь оправдываться. Хорошо, хоть простыней прикрылся: — Посмотри на себя. Ты превратилась в вечно уставшую, замотанную тетку. Когда мы в последний раз занимались сексом? У тебя же то аврал на работе, то отчеты, а то и того смешнее — голова болит!

Вот тогда что-то внутри нее и сломалось окончательно.

Она же не робот! Разве она не может банально уставать или болеть?

Ей тридцать семь лет, она успешный маркетолог, владелица крупной компании, сбегает украдкой, как школьница, получившая за диктант двойку.

Только вот вместо родительского гнева её преследовали звонки Игоря, который до последнего не хотел мириться с разводом.

— Аня, ну что за детский сад? — его последние слова всё ещё звучали у неё в памяти. — Мы же взрослые люди, мы же можем всё нормально обсудить. Давай встретимся, поговорим спокойно.

Нормально обсудить что? То, что он полгода изменял ей со своей секретаршей?

Или то, что он пытался претендовать на квартиру, которую она покупала на свои деньги ещё до свадьбы?

Деревня Сосновка встретила её тишиной и запахом прелой листвы. Дом тети Марфы стоял на отшибе, небольшой, всего на два окна, но крепкий.

Тётя умерла три года назад, оставив Анне в наследство небольшой кусочек земли с домиком и баней. С тех пор Анна ни разу здесь не была, всё собиралась продать, но руки так и не дошли.

И вот теперь, как оказалось, хорошо, что не дошли.

Было, куда уехать, точнее, сбежать.

В доме было стыло. Дом периодически протапливала соседка, но, видно, давно этого не делала, и поэтому пахло пылью и застоявшемся воздухом.

Первое, что сделала Анна, зайдя в дом, это открыла окна, вытряхнула половики и затопила печь.

К вечеру дом ожил, затрещал половицами, вздохнул теплом. Она заварила чай из трав, которые нашла в кухонном шкафу. Должно быть, их ещё тетка собирала, и впервые за последние месяцы почувствовала что-то, похожее на покой.

Тишина, после городского шума, давила, но Анна решила, что она привыкнет. Ведь живут же здесь люди, и бизнес ведут, и детей рожают. Что она, хуже, что ли?

В деревне, кстати, и дома появились новые, добротные, и улицы были заасфальтированы.

Вся неделя пролетела в хлопотах. В городе таких забот не было.

Анна приводила в порядок огород, разбирала вещи в шкафах, ходила в местный магазин за продуктами, готовила на печи, как когда-то делала это тётка.

Сама удивилась, что вспомнилось всё быстро.

Соседи смотрели с любопытством, вежливо здоровались, но в душу с разговорами не лезли. Вот она — деревенская вежливость. Только старая Степановна, живущая через дом, и дружившая когда-то с её теткой, пару раз заходила с пирогами и расспросами.

— Надолго приехала? — выспрашивала она, хитро щурясь.

— На месяц, может, больше, — уклончиво отвечала Анна.

— Одной-то не страшно? Это мы, деревенские, привыкшие, а вы-то городские! Мало ли чего. Лес рядом…

— Не страшно, — врала Анна, а на самом деле по ночам каждый шорох заставлял её вздрагивать.

Город приучил к другим страхам — там боялись грабителей и маньяков, здесь же пугало само пространство, тишина, и безлюдность.

Наконец, в один из дней, разобравшись с нехитрыми делами, Анна решила прогуляться в лес. Грибы собирать было ещё рано, но воздух там должен быть целебный, сосны, тишина...

Она, на всякий случай, взяла небольшой рюкзачок с водой и бутербродами и пошла по тропинке, которую указала Степановна.

— Только далеко не ходи, — наставляла старушка. — Лес у нас дремучий. Заблудишься — и всё, поминай как звали.

— Не заблужусь. Я ж здесь выросла! — заверила она соседку и зашагала по тропинке в сторону леса.

Лес встретил молодую женщину прохладой и полумраком. Высокие сосны смыкались кронами, пропуская лишь редкие лучи солнца, а тропинка петляла между стволов, то поднимаясь на пригорок, то ныряя в низинку.

Анна шла, вдыхая терпкий запах хвои и грибной прели, чувствуя, как напряжение последних месяцев медленно отпускает.

Вот оно, то самое. Тишина. Покой. Никаких звонков, совещаний, притворных улыбок. Только она и лес.

Она не заметила, как тропинка стала менее различимой. Потом и вовсе пропала. Анна остановилась, оглянулась. Странно. Вроде только что была здесь, четкая, натоптанная, а сейчас нет.

— Ладно, не проблема. Вернусь по своим следам, — решила и развернулась в обратном направлении, но следов не было.

Опавшая хвоя не держала отпечатков, и все сосны выглядели одинаково — высокие, прямые, безликие.

— Чёрт, — выдохнула Анна и попыталась унять первый укол паники. — Черт! Черт! Черт!

Солнце! По солнцу же можно определить направление!

Она задрала голову к небу, но кроны смыкались так плотно, что понять, где же сейчас светило, было невозможно.

— Вот же я бестолковая! — ругнулась на себя. — Телефон! У меня же есть телефон! А там карта.

Анна полезла в карман, вытащила телефон и вспомнила, что выключила его назло Игорю. Неделю тому назад. Включила обратно и вновь чертыхнулась — батарея оказалась почти разряжена, а сеть не ловила вообще. Ни одного деления.

— Ну прекрасно, — пробормотала, — просто замечательно.

Ладно, главное — не паниковать. Если идти в одном направлении, рано или поздно ты выйдешь к людям. Не так уж далеко она и ушла от деревни. Она же шла медленно, а не бежала. Гуляла!

И Анна пошла назад наугад, стараясь держать направление и прямую линию. Но лес словно дразнил её — то вставал непроходимым буреломом, заставляя сворачивать, то манил просветом, который оказывался болотцем, обходить которое приходилось с риском совсем потерять направление.

Часа через два, когда в лесу стало темнеть, Анна поняла, что заблудилась окончательно. Ноги гудели, в горле пересохло — вода в бутылке закончилась давно, как и бутерброды, которые она съела ещё в начале пути.

— Ау! — крикнула она, что было сил. — Ау! Помогите!

В ответ где-то вдали ухнул филин, потом ещё один и она вздрогнула. Стремительно темнело и к ночи резко похолодало.

Она упрямо брела вперед, спотыкаясь и держась на ногах на одном характере. Споткнувшись в очередной раз о какую-то корягу, упала, больно ударившись коленом.

Села на землю, прислонилась спиной к дереву, потерла ушибленное колено рукой и разрыдалась. Впервые за все эти месяцы — по-настоящему, навзрыд, как ребенок.

— Ну почему? — всхлипывала она в пустоту. — Почему у меня все вот так — через одно место? Зачем я вообще пошла в этот чёртов лес? Почему не проверила телефон?

Ответа не было. Стало совсем темно и холодно. Анна поежилась, кутаясь в тонкую курточку, которой явно было недостаточно для ночи в лесу, подложила под попу свой рюкзак, подтянула колени ближе к груди, обхватила их руками и уткнулась в них лицом.

Сил не осталось совсем. Вот сейчас она посидит, отдохнет и пойдет дальше…

Она не знала, что в этот самый момент ее уже ищут. Что Степановна, зайдя узнать, вернулась ли Анна из леса, обнаружила пустой дом с остывшей печью.

Не знала, что подняли на уши всю деревню, и что по единственному в деревне спутниковому телефону связались с МЧС.

Как не знала и того, что сейчас один человек, живущий в глухом лесу отшельником, получает по рации сообщение с просьбой помочь в её поиске.

Глава 2. Осколок

Макар Громов проснулся за час до рассвета. Ему не надо было смотреть на часы, чтобы знать это.

Просто открыл глаза, полежал в тишине и понял, что больше не уснёт. Так было всегда.

Он лежал на спине, глядя в потемневший от времени потолок, и медленно считал до ста. Старый армейский трюк, чтобы успокоить сердце, которое колотилось сейчас как сумасшедшее.

Сосны за окном стояли неподвижно, не было ни ветерка, только где-то вдалеке ухнула сова, да половица под кроватью жалобно скрипнула от его движения.

Макар сел, свесил ноги на пол и, окончательно просыпаясь, потёр лицо ладонями. Шрам на левом виске пульсировал глухой, ноющей болью — верная примета к перемене погоды.

Он знал эту боль. Она была, как старый враг, который напоминает о себе каждый раз, когда небо собирается плакать.

— Доброе утро, — хрипло сказал он пустому дому и усмехнулся собственной глупости.

За окном серело. Лес просыпался медленно, неохотно, как старый пёс, который не хочет вставать с подстилки.

Но лес хотя бы просыпался, в отличии от его памяти. Точнее той её части, что была до ранения.

Макар натянул штаны, футболку, которая с какого-то перепуга стала вдруг жать в плечах, накинул старую дедовскую фуфайку и вышел на крыльцо. Воздух стоял холодный и чистый, пахло хвоей и сырой землёй.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул через рот медленно, словно выпуская дым от сигареты.

Это был его ритуал. Стал, когда бросил курить.

Его дом стоял в самой чаще, куда даже местные старались не соваться, и за это деревенские называлиего отшельником.

Сам себя он называл Безымянным.

Нет, понятно, что и имя, и фамилия, и даже звание у него имелись. Но наш мозг порой выкидывает с нами странные вещи, блокируя какие-то детали или не давая нам упасть в кошмар — кто знает, как оно на самом деле.

Ещё деревенские говорили, что он дикий, злой и нелюдимый, и лучше обходить его стороной. Макар знал, что о нем так говорят. И это его устраивало — пусть говорят, лишь бы не лезли в душу.

Он взял топор, подошёл к поленнице, выбрал чурбак потолще, ухватил поудобнее топор и замахнулся, опустив с силой его на чурбак.

Удары получались тяжёлыми и чётко выверенными. Стук топора, треск щепы, тихий мат сквозь зубы, когда чурбак не удавалось расколоть с первого раза.

Монотонная работа успокаивала. Когда мышцы горели, когда пот заливал глаза, тогда голова становилась пустой и ясной, как у младенца. Тогда и можно было возвращаться в дом.

Сложил в поленицу дрова, захватил несколько сухих поленьев и пошагал в дом.

Растопил печь, поставил на один чугунный круг чайник, на второй тяжелую чугунную же сковороду. Достал хлеб, кусок сала, яйца, лук. Нехитрый сытный завтрак.

Сало ему приносил Иваныч. Макар не любил, когда ему навязывались, но отказываться от еды в глуши было глупо. Иваныч знал это и всегда оставлял пакет, вешая тот на калитку, даже не заходя во двор.

— Я не собака, чтобы мне кидали кости, — буркнул Макар деду однажды, но пакет всё равно забрал.

Иваныч тогда одобрительно покивал, ухмыльнулся в прокуренные усы и ушел.

Макар жил так уже пять лет. С тех пор, как вернулся из последней командировки, где оставил не только глаз, но и часть себя.

Дом достался от родного деда по матери, тот был лесником и тоже был нелюдим. После смерти жены жил один, пока не умер в своей постели тихо и незаметно, как и хотел.

Макар приехал сюда с одним рюкзаком, рацией, которую всучили ему МЧС-ники, наградным пистолетом и желанием никого не видеть.

В Сибирской глуши никто не задавал ему лишних вопросов, никто не смотрел на его бельмо с жалостью или брезгливостью, никто не говорил: “Ты герой, Макар”, “Главное, ты жив”.

Героем он себя не чувствовал, как и не считал, что жив — это его главная удача. Скорее уж, наказание…

Завтракал, впрочем, как и жил, Громов в тишине — громкие звуки радио или тем более телевизора раздражали, резали по шраму, отдавали в затянутый бельмом глаз.

Он сидел за столом, жевал хлеб, глядя в стену, и думал о том, что сегодня надо проверить ловушки на зайцев, сходить за водой и починить крышу в сарае — текла в углу.

Его обычный день.

Обычная рутина.

Это спасало.

К вечеру небо стало затягивать пока ещё не грозовыми, но тучами, задул ветер.

Макар вышел на крыльцо, прищурился — бельмо не пропускало свет, но здоровый глаз видел всё: как гнутся сосны, как тучи ползут с запада, тяжелые, тёмные, как вата, пропитанная чернилами.

— Буря будет, — сказал он себе. — Сильная.

Он занёс ещё дров в дом, закрыл ставни, проверил заряд на рации.

В такие дни Макар особенно остро чувствовал своё одиночество, хотя привык к нему, как привыкают к хронической боли. Она есть, она ноет, но ты с ней живешь.

Спать лёг рано, не раздеваясь, на случай если ночью придется выбегать. Закинул руки за голову, закрыл глаз и стал слушать ветер, который завывал в трубе, как раненый зверь. Глаз под бельмом саднил — верный признак того, что сон будет тяжелый и опять про войну.

И он пришёл. И опять реалистичный и живой. И опять на одном и том же моменте…

...Жарко. Невыносимо жарко. Дым и пыль забивают лёгкие, горло дерет, как наждаком.

Он бежит, пригибаясь, вдоль бетонной стены, сжимая автомат до побелевших костяшек. Где-то рядом рвутся мины, земля дрожит под ногами, в ушах стоит непрерывный звон, будто кто-то бьёт в колокол прямо над головой.

— Лёха! — орёт он. — Лёха, за мной!

Лёха Захаров, его друг, его напарник, тот, с кем они вместе прошли две командировки, бежит следом. Молодой, рыжий, конопатый, вечно улыбающийся во все свои тридцать два. Вот же дурной, мать его так!

— Да тут я, командир! — кричит Лёха в ответ, и смеётся, идиот, хотя сейчас совсем не до смеха.

Выступ, укрытие.

— Туда! — подаёт он знак, чтобы Лёха нырял следом за ним. Тот показывает поднятый вверх большой палец и сокращает расстояние, отделяющее их от этого выступа.

Вот, уже почти рядом. Уже остался всего один шаг…

Он слышал дыхание напарника за своим левым плечом…

И в этот момент Макар чувствует. Внутренним чутьем, которое спасало его уже не один раз. Он видит движение в воздухе — темную точку, летящую прямо на них.

Дальше включаются инстинкты. Думать не успевает, действует быстрее, чем мысль доходит до мозга.

Прижимает Лёху к выступу, закрывая его собой, и в тот же миг мир взрывается огнём и болью.

Осколки. Сотни осколков, режущих воздух, кожу, плоть. Что-то острое, раскалённое вспарывает левый висок, впивается в левый глаз, и Макар слышит собственный крик, и на мгновение теряет сознание. Его поглощает тишина — гулкая, плотная, ватная.

Приходит в себя и не сразу понимает, что лежит на земле. Не сразу чувствует, что под ним кто-то есть. Лёха. Он медленно отползает в сторону и поворачивает к нему голову, смотрит в лицо.

Пронзительно голубые глаза Захарова раскрыты, широкие, удивленные, застывшие… Только вот нет в них уже ни смеха, ни искры жизни. Ничего нет. Только пустота.

И струйка крови, стекающая изо рта на грязную, в пыли, щёку.

— Лёха, — шепчет и не узнаёт собственного голоса. — Лёха... Лёшка... ты чего?

Он трясёт его за плечи, но друг не отвечает. Тело мягкое, податливое, кукольное.

И он понимает, что не спас друга. Заслонил, но не спас. Нет. Он просто успел оказаться сверху. Осколки, которые летели в Лёху, вошли в него, Макара. А тот единственный, что убил Лёху, прилетел с другой стороны. Сбоку.

— Прости, — шепчет он, и слёзы смешиваются с кровью и грязью на его лице. — Лёшка, прости... я не успел...

Он сидит в пыли, прижимая к себе тело друга, и не чувствует боли от ранения. Он вообще ничего не чувствует, кроме пустоты, которая разливается внутри, холодная и липкая. Где-то рядом грохочут взрывы, кричат люди, но для него мир сузился до этих открытых пронзительных глаз.

Дотянулся всей пятерней до лица друга, закрыл глаза, оставив кровавый след на молодом лице и только тогда понял, что его кто-то трясет за плечи, оттаскивает, орёт что-то в лицо, но он не слышит.

Ничего не слышит.

Он смотрит в небо, где поднимается чёрный дым, и вновь проваливается в темноту…

Макар резко сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха на спине промокла насквозь. Он дышал часто, прерывисто, хватая ртом воздух. Огляделся и не сразу понял, что он дома, в своей избе, и что за окном воет ветер, а не война.

— Твою мать, — выдохнул, откинувшись вновь на спину, — твою мать...

Шрам на виске пульсировал, глаз под бельмом ныл и чесался так, что его хотелось выдрать к чертям, лишь бы остановить это всё.

Сел, опустив ноги на пол, знал — сегодня он уже не уснёт. Никогда после этого сна он не мог уснуть. Слишком ярко, слишком больно, слишком...

Встал, подошёл к ведру с чистой водой, зачерпнул полный ковш и жадно начал пить. В горле саднило точно так же, как когда-то там…

С каждым глотком чувствовал, как из тела уходит дрожь и сон отступает куда-то, чтобы прийти к нему снова. Он видит этот сон все пять лет…

Напился и подошёл к окну. Сквозь щель в ставнях виднелось небо — чёрное, беззвездное, низкое, готовое рухнуть вниз.

— Завтра будет дождь, — сказал он себе хрипло, лишь бы нарушить эту тишину.

Может, если бы не тот осколок, он жил бы сейчас там, в городе, с женой и детьми, а не здесь, в глуши, где даже волки обходят его стороной.

Но вот в чем загвоздка! О том, что жена от него ушла он узнал в тот же день, когда погиб Лёха. Разве что несколькими часами ранее…

Ему некуда было возвращаться. Он потерял всё в тот день. И глаз, и друга, и себя.

Макар вернулся на кровать, лёг, но не спал. Лежал, прислушиваясь к ветру, который за стенами набирал силу, и ждал утра. А когда рассвет чуть разбавил тьму, рация на столе ожила и хрипло выдохнула голосом Ивана Петрова капитана МЧС:

— Громов, ты на связи? У нас тут беда. Городская в лесу заблудилась. Вера Кольцова, тридцать семь лет, сама из Москвы. Вчера днем ушла в лес и не вернулась. Деревенские связались с нами, сообщили. Говорят, что не могла далеко уйти, может, поможешь? Ты лес-то знаешь, как свои пять пальцев. Надо найти её до темноты, а то сам понимаешь, вряд ли она переживет вторую ночь в лесу.

Макар молчал. Молчал долго, глядя в потолок, и в голове его проносились обрывки сна — лицо Лёхи, открытые глаза, кровь на губах. Смерть. То, что он привык видеть и к чему, казалось, привык.