Безымянный. За гранью прошлого

Глава 3. Поиск

Макар Громов вышел из дома, когда утренний туман ещё висел между соснами мутной, холодной пеленой. Рация на поясе молчала, он знал, что Иван и сам не сидит без дела, но и ждёт результатов его поисков.

Он остановился на крыльце, вдохнул сырой воздух, прислушался. Лес молчал, даже птицы притихли, словно ждали чего-то. Макар знал, чего. Урагана.

Он не хотел никого искать. Мысль о том, что какая-то городская дура, решившая полюбоваться природой, вытащила его из дома в такую погоду, злила.

Он и так почти не спал — сон про Лёху вымотал его, забрав все силы. А теперь вот надо тащиться черт знает куда и искать эту фифу.

В том, что это фифа, да ещё и молодая, он почему-то был уверен.

— Анна Кольцова, — повторил он вслух имя, что сказал ему капитан Петров и оно показалось ему каким-то хрупким, неуместным здесь, в этом суровом лесу.

Макар тяжело вздохнул, захлопнул дверь, подперев её палкой и углубился в лес. Чужие здесь не ходят, местные поймут, что дома нет никого, а дикое животное не сунется.

Шаг его был ровным, быстрым, размеренным. Словно он шел не по лесной чаще, а по тротуару где-нибудь в центре Москвы.

Он знал этот лес, как свои пять пальцев. Каждый бугор, болотце, ложбинку — исходил здесь всё вдоль и поперек за пять лет.

Он шёл, вглядываясь в землю и подмечая каждую новую деталь. Это только городским кажется, что в лесу нет следов чьего-либо пребывания — Макар же видел и знал, кто и как давно тут прошел.

Пока, правда, ему попадались только следы обитателей леса.

Наконец, спустя примерно полчаса ходьбы, он увидел и след человека. Свежий, неглубокий, от кроссовок с мягкой подошвой. Она прошла здесь. Часа два-три назад, не больше.

— Тропа к Заячьему болоту, — пробормотал себе под нос. — Не надо тебе туда, дурёха. Ой, не надо…

Он остановился и присел на корточки, разглядывая примятую траву. Она споткнулась здесь, вот об этот корень, что торчал тут, скрытый травой.

Чуть не упала, вот на ствол этой сосны оперлась — кора была сорвана. Устала. Постояла у дерева — следы здесь остались чуть более глубокие — и пошла дальше. Следы неровные, шаг стал короче.

Она брела наугад, не понимая, куда идет.

— Ну хоть не сидит сиднем, — и сам не заметил, как одобрил упорство городской фифы.

Макар поднялся и пошёл дальше, ускоряя шаг. Где-то внутри, под слоем раздражения, шевельнулось беспокойство. Ночь в лесу — это не шутка. Особенно для городской женщины.

Она могла замерзнуть, могла наткнуться на дикого зверя, могла просто упасть и разбить голову. Но она её пережила и сейчас шла дальше. Только вот “дальше” — это в буквальном смысле. Анна шла не в сторону деревни, а в чащу.

— Глупая, — сказал тихо, но в голосе уже не было злости, только усталая констатация. — Совсем глупая.

Сам, не замечая того, он ускорил шаг, переходя на быстрый, почти бесшумный ход. Лес вокруг него становился всё гуще, кроны смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи утреннего света. Ветки хлестали по лицу, но Макар не замечал этого. Сейчас он несся совсем по другому лесу.

...Горы. Лес в горах, плотный, темный, с острыми скалами, торчащими из земли, как зубы. Они шли на подъём, цепляясь за корни деревьев, и каждый шаг давался с трудом.

Макар шёл первым, Лёха — за ним, прикрывая тыл. Воздух был холодным и разреженным, пахло сырой землёй и прелой листвой.

— Командир, — тихо окликнул его Лёха. — Слева, на десять часов.

Макар замер и прислушался. Да, слева, по ходу их движения и чуть выше, как раз на десять часов, был какой-то шорох. Осторожный, почти незаметный. Не зверь. Слишком аккуратно.

Кивнул и сделал рукой жест, означающий: “Слышу. Залегли”.

Упали оба и одновременно, не издав больше ни звука. Замерли, вжавшись в землю. Лёха юркнул ящеркой, оказался рядом, и Макар услышал его дыхание — ровное, спокойное.

Лёха умел держать себя в руках. Это качество Макар в нём ценил больше всего.

Повернулся к молодому напарнику и увидел его улыбку — белозубую, мальчишескую, с ямочками на щеках. Вот же дурной, улыбается в такой момент.

— Чё ты лыбишься? — прошипел.

— Да так, — ответил Лёха почти беззвучно. — Мать вспомнил. Вернусь, свожу её в горы. Воздух здесь целебный.

Макар хотел ответить что-то резкое, но вместо этого усмехнулся. Не мог он злиться на Захарова. Молодой же ещё совсем, зеленый, а уже столько смертей видел, в стольких передрягах побывал.

У них тут очередная заварушка, а он мать вспоминает и в голосе такая любовь и беззаботность, будто и они тут на курорте.

— Балбес, — прошептал беззвучно, одними губами.

Макар знал, что несмотря на всю кажущуюся беззаботность, Лёха всё видит и замечает. И Лёха прикроет его спину любой ценой.

Макар верил в него, как верил в себя. Может быть, даже больше…

Очередная ветка стегнула по лицу и он тряхнул головой, отгоняя видение, очнулся, тут же сбавил скорость, прислушался и внезапно услышал звук. Тонкий, жалостливый, слишком человеческий.

Всхлип.

Он резко замер, прислушиваясь. Звук повторился и Макар понял — она где-то рядом. Метрах в двадцати, не больше. Он двинулся туда, ступая бесшумно, мягко, как хищник.

Раздвинул ветки куста на своем пути и увидел её.

Она сидела на земле, прислонившись спиной к сосне, и была похожа на маленький серый комок. Голова опущена, плечи вздрагивают, руки обхватывают колени, поджатые к груди. Она не слышала, как он подошёл.

Макар остановился, глядя на неё. Сердце стукнуло раз, другой — и замерло. Он видел многое, но почему-то именно эта женщина, потерянная и замерзшая, задела за живое.

Хотя, какое живое? Разве у него ещё есть хоть что-то живое? Просто он давно не общался с людьми, отвык, вот и среагировал так странно.

— Эй, — позвал негромко, боясь напугать. — Ты жива?

Она вздрогнула, подняла голову, и он увидел её глаза. Красные, опухшие от слёз, в них плескались страх, усталость, и… счастье? Шок? Неверие? Всё это вместе и ещё что-то такое, что заставило его замереть.

Волосы на ее лбу слиплись, лицо бледное, почти серое. Она смотрела на него так, будто не верила, что это по-настоящему.

“А она не так уж и молода, — вдруг подумал, — да и не похожа она на фифу”.

— Кто вы? — прошептала она, и голос её дрожал, как тонкая струна. — Вы из деревни?

Глава 4. Анна. Жива

Мужчина приблизился. Высокий, широкоплечий, в потертой штормовке и армейских берцах. Лицо обветренное, жесткое, с густой черной бородой.

Но больше всего Анну поразили глаза — один ясный, серо-голубой, пронзительный, второй затянут белёсой плёнкой, мёртвый.

— Вставай, Анна. Нельзя сидеть на земле, — услышала она низкий, хриплый голос.

Она вздрогнула, услышав своё имя.

— Откуда вы...

Начала, но он перебил:

— Капитан МЧС сказал. Вся деревня на уши поднята. Меня Макар зовут. Давай руку.

Он присел перед ней на корточки и протянул ладонь. Она посмотрела на неё — широкую, мозолистую, с выступающими венами. Потом на него. И медленно, неуверенно, положила свою холодную и дрожащую в его ладонь.

Макар сжал её пальцы и рывком поднял Анну на ноги, и одновременно с ней поднялся сам. Она пошатнулась, и он подхватил её под локоть, удерживая. От неё пахло холодом и сыростью, и дрожь била её так сильно, что зубы стучали, выбивая барабанную дробь.

— Замерзла, — сказал он утвердительно.

— Немного, — выдавила она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти болезненной.

Макар отпустил её локоть, снял с плеча рюкзак и достал термос. Открутил крышку, налил горячий чай в крышку-стаканчик и протянул ей, скомандовав:

— Пей. Не обожгись только, горячий.

Она взяла стаканчик обеими руками, прижала к груди, чувствуя живительное тепло, и жадно сделала первый глоток.

Горячий чай обжег горло, но Анна упорно сделала ещё один глоток и ещё один. Горячая согревающая жидкость провалилась в желудок, и по её лицу разлилось облегчение и благодарность, а в глазах появились слёзы.

Макар приготовился к истерике, уже и напрягся весь — не любил он женских слёз, но женщина моргнула раз, другой и отвела взгляд.

— Спасибо, — сказала тихо, и в голосе было столько благодарности, что ему стало не по себе.

Незаметно для неё выдохнул, поняв, что рыдать она не будет.

Странная она. Другая бы на её месте точно разрыдалась, а эта держится. И нет, точно не фифа.

— Пошли, — сказал резко, забирая у неё пустой стаканчик, накрутил его на термос и убрал в рюкзак. — Ураган будет. Надо успеть. Идти можешь?

— Д-да... вроде...

Анна попыталась сделать шаг, но пошатнулась, ноги подкосились и она начала заваливаться вбок.

Мужчина сильно, почти грубо, подхватил ее за локоть, коротким рывком вернув ту в вертикальное положение.

— Держись.

Он говорил коротко, отрывисто, не тратя слов впустую. Достал рацию из кармана и буркнул в неё:

— Нашёл. Увожу к себе. Грозовой фронт идет, в деревню не успеем.

Рация прохрипела в ответ что-то невразумительное и Макар убрал ту в карман куртки, перевел взгляд на Анну, бросил коротко:

— Идём.

Он развернулся и пошёл в сторону дома. В противоположную, кстати, той, в которую шла сама Анна.

Шёл быстро и уверенно, словно у него тут были указатели. Шел, не оглядываясь, но и не убегал вперёд.

Они шли молча. Анна — спотыкаясь, он — чётко, просчитывая каждый шаг и выбирая путь так, чтобы она могла идти. Где-то приходилось ждать, когда она перешагнет через поваленное дерево, где-то — поддерживать её, когда она поскальзывалась на мокрой траве.

— Вы могли бы идти помедленнее… пожалуйста… — выдохнула она, когда он протянул руку, помогая перелезть через очередное поваленное дерево.

Макар усмехнулся, ответил в своей манере, коротко и жёстко:

— Мог бы. Но тогда ты замерзнешь раньше, чем мы дойдем.

Она вздохнула, но больше ничего не сказала, и продолжила упрямо идти, стараясь держать тот же темп.

Макар видел, что она устала, но он знал, что был прав — сбавлять темпа было нельзя. Потому что сейчас её накроет откатом от горячего чая и от того, что её нашли, она выдохнет, расслабится и тогда совсем не сможет идти. Всё-таки ночь в лесу без должной подготовки — это сложно.

“Упрямая!” — подумал он удовлетворенно. Ему это понравилось, хотя он и отказывался в этом признаться даже самому себе.

Его дом возник внезапно. Казалось, только что была чаща, и вдруг деревья расступились, и Анна увидела речку и небольшой сруб, окруженный высокими соснами.

Крепкий, добротный, с дровником сбоку, низкой баней чуть в стороне и какими-то непонятными антеннами на крыше.

— Заходи внутрь, — бросил мужчина, убирая палку, подпиравшую дверь.

Она переступила порог, и он закрыл дверь, отсекая холод и ветер, который уже начинал злобно завывать в трубе.

Внутри пахло деревом, табаком и чем-то ещё — машинным маслом, что ли? Обстановка была спартанской: стол, две скамьи, полка с книгами, топчан, большая печь.

На столе лежали ещё одна рация, ноутбук, карты. На стене висело оружие. Охотничье ружьё, нож в ножнах и ещё какие-то штуки, которые Анна опознать не смогла.

— Садись, — кивнул мужчина на скамью у печи. — Чай сделаю. И тебе надо переодеться в сухое. Снимай всё.

Она потянулась к замку на куртке, но пальцы дрожали, не слушались, ей никак не удавалось расстегнуть молнию.

Макар, помедлив, подошёл к ней, помог расстегнуть замок и снять мокрую куртку. Она вздрогнула от его прикосновения, и он резко отстранился.

Отошел за печь, где, как оказалось стоял шкаф, который Анна сразу не увидела. Она услышала, как скрипнула дверца, затем Макар вернулся, протянул ей футболку, штаны, шерстяные носки огромного размера и буркнул в своей манере:

— Чистое всё. Раздевайся, я отвернусь.

Макар двигался быстро и экономно — подбросил дров в печь, поставил чайник, достал из шкафа банку с травяным сбором — и всё это, оставаясь к ней спиной.

Она быстро, как смогла, стащила с себя мокрую одежду, оделась в сухое, натянула колючие, но зато теплые носки на голые ноги — знала, такие носки и надо вот так надевать, и блаженно привалилась спиной к стене. От печи шло тепло и её отпускало напряжение.

Нашли. Спасли. Жива.

— Спасибо, что нашли меня… — выговорила, едва ворочая языком. — Работа, — коротко бросил он и поставил перед ней кружку с дымящимся чаем и банку с мёдом. — Пей, мёд ешь с ложки, не клади в чай. Потом ужинать будем. Сейчас тебе согреться надо.

Анна послушно обхватила кружку ладонями, вдыхая терпкий травяной аромат. Пила мелкими глотками, чувствуя, как тепло разливается внутри.

— Куда я могу развесить одежду?

— Вон на печи веревка, — кивнул и потянулся к рации. — База, я Лесник. Женщину привёл, всё в порядке. Завтра доставлю в деревню.

— Лесник, база, — прохрипела рация. — Не получится, грозовой фронт пришёл раньше. Синоптики обещают ураган, грозу, шквалистый ветер. Сиди там, жди отбоя.

— Понял тебя, база.

Макар повесил рацию на крючок на стене и посмотрел на Анну:

— Застряли. На сутки, может, дольше.

— Застряли? — переспросила она. — Здесь? С вами?

— Проблемы? — в его голосе явственно прозвучала насмешка.

— Нет, просто... неудобно вам...

— Переживу, — ответил коротко, и шагнув в угол, открыл подпол, но прежде, чем спуститься вниз, пояснил: — Буду ужин готовить. Тебе, если нужен туалет, то там, в сенях, есть дверь.

Он спустился в подпол, а Анна, сделав над собой усилие, поднялась с табуретки, развесила, как могла, на веревке свою мокрую одежду и пошла в туалет.

Хотелось не столько в туалет, сколько элементарно умыться и хоть как-то разобрать колтун на голове.

Вернулась из сеней ровно в тот момент, когда Макар вылезал из подпола. В одной руке мужчина держал ведро с овощами, в другой кусок мяса.

Поднимался он по крутой лестнице без помощи рук, увидев её и столкнувшись с ней взглядом, чуть покачнулся.

Совпало так или действительно оступился — неизвестно, но Анна подскочила, схватила его за плечо, не давая упасть. Лесник замер, мужское плечо под рукой Анны напряглось, словно окаменело.

— Извини…те… — она отдернула руку, — мне показалось, что вы сейчас упадете.

Он кивнул, ничего не ответив и преодолев две последние ступени, ступил на пол.

— Ужин не скоро будет, — пропустил её извинения без ответа, — ты устала и замерзла. Если не хочешь заболеть, ложись в кровать. Когда будет готово, я разбужу.

— Я могу помочь с ужином! — вызвалась.

— Нет, ложись! — кивнул на топчан.

— Вы воевали? — спросила она тихо, резко сменив тему.

Макар молчал. Он не хотел говорить об этом. Ни с кем не говорил об этом и уж тем более с женщинами. Знал, те или рыдать начнут, или жалеть, увидев его шрамы. И то и другое ему было без надобности. Особенно жалость. Тем более жалость.

Он подошёл к столу, налил ещё чаю, поставил перед ней кружку, скомандовал:

— Пей. И ложись.

— Но это ваша кровать… И ваше бельё…

— Брезгуешь? — бросил насмешливо и его единственный глаз впился в лицо Анны.

— Нет, — ответила быстро, — но я…

— Спи, — оборвал жестко, почти грубо, — не усложняй, Анна.

Она вздрогнула от его тона, но промолчала. Взяла чай, прижалась к кружке ладонями и мысленно ругая себя, сделала глоток. Это было не её дело, и она не имела права лезть к нему в душу.

Она допила чай, и поняла, что если сейчас же не ляжет, то уснет прям тут, на табуретке.

Анна согрелась. В доме было тепло, уютно трещали в печке поленья, а за окном набирал силу ветер. Думать о том, что с ней было бы, не найди её Макар, женщине не хотелось.

Анна легла, натянув тяжёлое одеяло до подбородка и закрыла глаза. Слушала, как барабанит по крыше дождь, как потрескивает печь, как возится с ужином Макар.

Странный он. Хмурый, неразговорчивый. Грубый какой-то. Но глаза... этот единственный живой глаз...

Столько всего в нем читалось, от чего пробирало до костей, но странным образом это не пугало её, а будоражило что-то внутри. Что-то, от чего Анне было горячо и неспокойно.

“Идиотка! Спи!” — скомандовала она себе и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Глава 5. Буря

Анна проснулась от грохота.

Резко села на топчане, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В первую секунду, не понимая, где она, огляделась и тут же всё вспомнила.

Лес, Макар, чай. Это его дом, на ней его одежда и она спала в его постели.

За окном бушевал настоящий ад — ветер выл, как живой, дождь хлестал по окнам, деревья гнулись и трещали, что-то тяжёлое с грохотом рухнуло где-то рядом.

— Макар? — позвала она в темноту.

Ответа не последовало.

Она слезла с топчана, нащупала у печи спички и зажгла лампу. Дом был пуст.

— Чёрт!

Анна сунула ноги в кросовки, накинула свою куртку и выглянула наружу.

Картина была апокалиптическая. Деревья, как пьяные, качались во все стороны. Дождь лил стеной, молния полосовала небо, и в её вспышках Анна увидела реку — вздувшуюся, мутную, вышедшую из берегов.

А у берега, по колено в воде, возился Макар.

Макар, словно почувствовав её взгляд, обернулся. Лицо его было мокрым, злым.

— Дерево упало. Вода поднимается! Помогать будешь или пялиться?! — перекричал ветер.

Ветер принес его слова в её сторону и Анна, не раздумывая ни секунды, рванула к нему на помощь.

Вода была ледяной, и уже за первую минуту ноги начало сводить судорогой. Но останавливаться было нельзя, потому что огромная сосна лежала поперёк русла, образовав плотину, и вода, не находя выхода, разливалась, затопляя берег, ползла к дому.

— Топор! — рявкнул Макар. — Вон там, у сарая!

Анна побежала, поскользнулась, упала, поднялась. Нашла топор — тяжеленный, неподъемный. Схватила его и потащила к реке.

Макар орудовал пилой, пытаясь распилить ствол. Но пила застревала, дерево было толстое, мокрое.

— Руби сучья! — приказал он. — Надо освободить русло!

Анна принялась рубить. Руки скользили, топор то и дело уходил мимо, но она долбила, снова и снова, чувствуя, как немеют пальцы, как судорога схватывает икры, и как намокшие мужские штаны, что были на ней, сковывают движения.

Макар работал как одержимый. Пилил, ломал ветви, отпихивал обрубки, расчищая проход для воды, и снова пилил.

Анна потеряла счёт времени. Работала на автомате, уже не чувствуя ни холода, ни боли. Очередной сук срублен и вода течет дальше, вниз по течению.

Наконец с хрустом что-то поддалось, и вода рванула в образовавшуюся брешь, бурля и пенясь.

— Мало! — крикнул Макар. — Шире надо!

И они снова принялись долбить и пилить, пока проход не расширился достаточно. Вода, что подбиралась к дому, ушла вниз по реке, уровень спал.

Макар выпрямился, тяжело дыша, и просипел:

— Всё. Хватит. Остальное потом, когда стихнет.

Они вернулись в дом — вымокшие, продрогшие, измученные. Анна тряслась так, что зубы выбивали дробь.

— Раздевайся, — бросил Макар, стаскивая штормовку.

Он подбросил дров в печку, растопил посильнее и стянул рубаху. Под ней оказалось жилистое, покрытое шрамами тело. Казалось, на его теле не было живого места.

“Как он выжил-то?” — мелькнула первая мысль.

Не желая обидеть мужчину своим любопытством, Анна отвела взгляд, и принялась стаскивать с себя куртку.

Макар вновь шагнул к шкафу за печкой, вытащил сухие вещи, вернулся к ней, протянул, вновь скомандовал:

— Переодевайся, а то воспаление лёгких схватишь.

Он отвернулся, и подойдя к окну, натянул на себя сухую футболку.

Анна быстро стянула мокрую одежду и вновь натянула его вещи — огромные, пахнущие табаком и хвоей.

“Странно, — мелькнули мысли, — сам он вроде не такой огромный, когда без одежды”.

— Готово, — пробормотала она.

Макар обернулся и его здоровый глаз, быстро и оценивающе, скользнул по ней.

— Садись там, у печи. Согревайся

Он сам сел у стола и закурил. Руки его мелко дрожали.

— Вы... замёрзли, — сказала Анна.

— Переживу.

— Давайте я... чаю сделаю...

— Сиди. Я сам.

Но когда он попытался встать, его качнуло, и он схватился за край стола.

— Макар?

— Ничего. Просто... холодно.

Он всё-таки добрался до печи, поставил чайник. Но руки тряслись всё сильнее.

— Вам нужно в тепло, — испуганно сказала Анна. — Вы переохладились...

— Сказал же — переживу.

Но голос его был уже не таким твёрдым. Он вернулся к столу и сел, закрыв глаза.

— Макар, пожалуйста, вы спасли меня... позвольте хоть чем-то отплатить…

Он с усилием открыл глаза, посмотрел на неё странно, опалив взглядом и ничего не сказал.

Анна подошла вплотную, дотронулась до плеча. Оно было ледяным.

— Боже, вы как лёд...

— Ничего... сейчас чаю попью... отойду...

Но его начало бить крупной дрожью и уже настала очередь Анны командовать:

— Макар, вам нужно лечь под одеяло! Быстро!

Она почти силой подняла его, обхватила за поясницу и подвела к топчану. Макар, неожиданно даже для самого себя, послушался и позволил вести себя.

Анна быстро откинула одеяло, и он рухнул на топчан, свернувшись калачиком.

Она накрыла его всеми одеялами, что нашла, подоткнула со всех сторон, но его продолжало трясти.

Она вспомнила что-то из курса первой помощи — при переохлаждении нужно тепло. Живое тепло.

Не раздумывая, Анна забралась под одеяло к нему, прижалась всем телом, обняла.

— Что ты... делаешь… — пробормотал сквозь сжатые зубы.

— Молчите. Греюсь сама и вас грею.

Она обняла его, прижалась всем телом к его груди, гладила его по спине, по плечам, растирая, передавая тепло. Постепенно дрожь начала утихать, дыхание его выравнивалось.

— Спасибо, — выдохнул уже почти нормально.

— Не за что. Вы для меня не меньше сделали.

Они лежали так, переплетясь, слушая, как за окном стихает буря. Дождь уже не хлестал, а шёл тихо, монотонно, размеренно. Ветер тоже угомонился.

Анна, закрыв глаза, лежала в постели и чувствовала его тело — горячее теперь, крепкое.

Слышала биение его сердца — ровное, мощное.

Ощущала его запах — дым, хвоя, что-то ещё, мужское, будоражащее, возбуждающее.

Это было странно. Неправильно. Она едва знала этого человека.

Но прямо сейчас ей было хорошо. Спокойно. Как давно уже не было.

— Макар, — прошептала она. — Вы спите?

— Нет, — отозвался хрипло.

— Расскажите... о себе. Как вы здесь оказались? Почему один?

Он помолчал, потом выдохнул:

— Длинная история.

— У нас есть время.

— Не уверен, что хотите её слышать.

— Хочу.

Он вновь помолчал, а потом он заговорил — тихо, медленно, словно вытаскивая слова из глубины.

— Служил. В армии. Спецназ. Горячие точки, операции. Обычное дело.

— И что случилось?

— Засада. Мы шли на задание, думали, что всё чисто. А там... Нас ждали, накрыли огнём. Я командиром был. Моя ответственность. Мои люди.

Голос его стал жёстче, глуше.

— Трое погибли сразу. Ещё двое потом, в госпитале. Я выжил. С этим, — он коснулся своего мёртвого глаза. — Осколок засел. Повезло, как мне сказали. Его вытащили, но глаз затянуло бельмом. — Мне жаль, что так произошло...

— Не надо жалеть, — резко оборвал он. — Я сам виноват. Проглядел. Не проверил. Подставил своих парней.

— Это же не вы их убили...

— Я. Они доверились мне, а я не увидел. Ответственность на мне.

Он замолчал, и Анна почувствовала, как напряглось его тело.

— После госпиталя комиссован. Инвалид второй группы. Парням медали посмертно, а мне пенсия. Хорошо, что живой остался.

Анна гладила его по плечу, не зная, что сказать.

— Уехал сюда, — продолжил он. — Подальше от людей. От города. От... всего. Здесь тихо. Никого не подставлю. Никого не убью.

— Но вы же помогаете МЧС, людей спасаете...

Его единственный глаз смотрел в упор — пронзительно, больно.

— Я убийца, Анна. Им бы жить, детей растить, любить, но они мертвы, а я жив. Всё ещё хочешь рядом лежать?

И Анна ответила, глядя в его глаза: