Тот, кто заперт, выйдет

Глава 2

Катя проснулась позже Марка, что было удивительно. Когда она в шесть утра, по привычке не нуждаясь в будильнике, вышла на кухню, он уже сидел за компьютером, впившись глазами в монитор. Кружка с кофе стояла нетронутой.

— Ты чего не спишь? — спросила она, протирая глаза.

— Сон странный приснился, — сказал он, не оборачиваясь. — Про колдуна из той деревни. Решил проверить, есть ли что-то в архивах.

— В каких архивах? Сновиденческих? Может, лучше в сонниках посмотреть?

Марк только отмахнулся.

Катя подошла поближе и взглянула на экран. Она увидела старые краеведческие записки, отсканированные с пожелтевших страниц. Марк смотрел на них, не отрываясь. Когда он находил что-то интересное для блога, глаза у него горели, и он мог сидеть так часами. Но сейчас было что-то другое. Не увлеченность, а напряжение. Как будто он исполнял некий долг.

— Нашел что-нибудь? — спросила она, пытаясь быть серьезной.

Ищет сон в архивах, надо же.

— Да. Вот посмотри, — он подвинул ноутбук к ней. — Здесь рассказ очевидца. 1815 год.

Катя подвинула ноутбук к себе, чтобы видеть текст целиком. Это были не сухие записки краеведа, а рассказ очевидца, записанный в 1840-х годах собирателем фольклора. Марк пролистал вниз, туда, где начинался самый подробный фрагмент.

— Читай вслух, — сказал он. В голосе его слышалась нотка торжества.

Катя наклонилась к экрану и начала читать: «В селе Глухой Яр, что верст тридцать от уездного города, в лето от Рождества Христова 1815-е явился чужеземец. Никто не видел, откуда он пришел — будто сама земля его родила или ад исторг. Одеянием темный, лицом бледный, глаза недвижные, как у рыбы. Назвался Григорием. Сказал, что ученый, лечит травами и заговорами. Сперва бабы к нему бегали: у кого дитя не спит, у кого корова не доится. Помогал без отказа. Но не всем. Кто ему перечил, у того беда была».

Катя остановилась перевести дыхание. В тексте не было ничего жуткого — какие-то деревенские бредни двухсотлетней давности, — но ей почему-то стало страшно. Она подняла глаза на Марка. Он смотрел на нее немигающим взглядом, будто гипнотизировал. Сначала ей стало смешно: он что, пытается ее напугать?

Катя продолжила чтение: «Жена Гаврилы кузнеца не раз видела, как Морокун ночью ходит на кладбище. Стала говорить, что служит сей пришелец сатане, всей деревне рассказала. После Гаврила нашел ее в овине мертвую. Глаза открыты, рот разинут, а в руке — горсть земли. Видать, та земля была с погоста. Гаврила хотел идти к Григорию с топором, но наутро сам слег — и через неделю помер, а перед этим онемел».

Катя поежилась.

— Читай дальше, — сказал Марк.

Она продолжила: «Летом того же года Григорий нанял девку Марию, сироту с околицы, помогать по хозяйству. Кто-то видел, как они вдвоем направились в сторону погоста ночью. С тех пор стала сохнуть Мария, в свои пятнадцать лет стала похожа на дряхлую старицу. И в уме немного повредилась. То говорила на чужом языке, бесовском каком-то, то хохотала, как безумная. А потом и вовсе пропала. Морокун говорил, что в лес ушла и не вернулась. Через три дня охотники нашли Марию в лесу у старого дуба. Горло было прокушено, будто зверем, но следов зверя не было. Вокруг ее тела на земле были начертаны круги. Такие же круги люди видели у Григория на заднем дворе. Тогда заговорили о нем, что он не человек, а мертвец, что из земли встал. А душу он из нее высосал, как паук муху. Потому и тело ее сохнуть стало на глазах».

Катя замолчала. Продолжать не хотелось. Но Марк смотрел на нее, и она чувствовала, что он рассердится, если она бросит читать.

Катя продолжала: «Собрался мир. Мужики взяли колья и вилы, пошли к его избе. Он стоял на пороге и не двигался. Когда Степан Хромой спросил: "Что ты сделал с Марией?", Григорий улыбнулся и сказал: "Похоронил я сироту, она теперь в земле". Тогда Степан ударил его вилами — а вилы соскользнули, будто по маслу. И тут заметили мужики: не стоит Григорий на земле, а будто парит над ней. Засмеялся и говорит: "Нельзя убить мертвого". Разбежались в страхе мужики. А назавтра пришли с огнем. Вышел он их встречать, а они давай стрелять. Две пули попали в него, и закричал он страшным криком. Затащили его в дом мужики, подперли дверь и подожгли. А он стоял и смотрел на них из окна, пока дом горел, и улыбался. От дома ничего не осталось, и от Морокуна ничего не осталось. И трава на этом месте больше не выросла, и никогда не вырастет».

Катя закончила и взглянула на Марка. Он пришел в страшное волнение, чуть ли не подпрыгивал на своем компьютерном кресле. Глаза его горели от восторга.

— Ты понимаешь, что это? — сказал он срывающимся голосом. — Идеальный материал. Тут тебе и мистика, и канва историческая, и вещественное доказательство — замок. Наконец-то повезло!

Катя обхватила кружку обеими руками. Ей вдруг стало холодно, хотя в кухне и на улице было тепло. Она смотрела на него и пыталась понять, что именно ее беспокоит. Не текст, не замок, а сам Марк. Что-то в нем было не так — не со вчерашнего вечера даже, а с той самой минуты, когда он открыл этот проклятый замок. Как будто вместе с дужкой что-то открылось внутри него.

— Ну не знаю, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Тема немного выбивается из блога, тебе не кажется? История хороша, не спорю. Но уж больно закручено. Могут решить, что ты просто нашел старый замок и что-то поверх накрутил. И почему ты ищешь сон в архивах? Тебе что, приснилась эта история с сожжением?

— Не совсем, — ответил он. — Мне приснился кто-то… не знаю, кто это был. Он говорил со мной во сне. Просил всем рассказать про этого Морокуна. И назвал год его убийства. Я проверил и год, и историю, и все совпало.

Катя хотела съязвить, что если он будет черпать контент во снах, можно обойтись и без поездок, но посмотрела на Марка и передумала. Лицо напряженное, челюсти сжаты. Он с усилием подавлял что-то — раздражение? Бешенство? Она не знала, но чувствовала: если она скажет еще хоть слово, вспыхнет ссора. И не обычная их ссора, после которой можно помириться за чаем, а что-то другое, от чего их отношения могут разлететься вдребезги.

— Ладно, — буркнула она. — Делай, что считаешь нужным.

— А то, — ответил Марк и отвернулся к компьютеру.

Катя стояла еще секунду, глядя на его спину. Широкую, знакомую, в той самой серой футболке, в которой он любил работать. Совсем недавно она могла подойти сзади, обнять его за плечи, зарыться лицом в его волосы. Сейчас что-то мешало. Не он — она сама не могла сдвинуться с места, как будто между ними уже выросло что-то невидимое, но почти осязаемое.

Катя тихо вышла из кухни.

Ей не хотелось оставаться с этим новым Марком на весь день. Она созвонилась с подругой, договорилась встретиться у Ботанического сада, погулять по городу и зайти в кафе. Нарядилась в женственное платье, подкрасила губы, выбрала маленькую сумочку и пшикнула духами на запястье. Марк всегда был чувствителен к запахам и не любил, когда она уходила куда-то без него, да еще принарядившись. Еще пару дней назад он, учуяв запах духов, тут же поинтересовался бы, куда это она собралась. Но на этот раз он даже не обернулся.

Перед выходом Катя вспомнила про икону. Достав Семистрельную из сумки, она бережно протерла ее и поставила на комод в спальне. Богоматерь смотрела прямо — спокойно и серьезно.

— Ну, я пошла, — сказала Катя в сторону кухни.

— Ты еще здесь? — буркнул он. — Иди, иди. Отдохни от меня.

Прозвучало это так, будто он сказал: «Дай мне отдохнуть от тебя». Этой усталой раздраженной интонации у него раньше не было. Или была? Катя вдруг усомнилась в собственной памяти — и это было неприятнее всего.

На улице она остановилась и обернулась на дом. Окно кухни было освещено. Силуэт перед монитором не двигался. Обычная картина. Но что-то в ней было не так, как прежде.

Она отвернулась и пошла к остановке.

Они с Викой отлично провели время до вечера. Болтали, гуляли, в кафе обсуждали фильмы и работу. Но где-то в глубине катиной души то и дело возникала мысль, что их счастливая жизнь с Марком вскоре изменится. Она станет совсем другой, и вернуться к прежнему уже не получится.

— Что с тобой? — спросила Вика, уловив настроение подруги. — Ты какая-то подавленная.

Катя вздохнула.

— Марк второй день какой-то странный. Огрызается, отмахивается, злится. Смотрит как будто сквозь меня.

— Может, ревнует? — предположила Вика. — Он ведь ревнивый. И обидчивый.

— Да к кому ревнует-то? Мы же практически не расстаемся.

— Почаще отдыхайте друг от друга, — посоветовала подруга. — Вот как сегодня. И лучше не на день уходить из дома, а на пару-тройку. Тогда мужчина после выходок в себя приходит и ведет себя по-человечески. А если им глаза постоянно мозолить, они устают. Да и мы тоже. Давай съездим на следующие выходные куда-нибудь на экскурсию, в коротенький тур. Устроим себе детокс от бытовухи.

Кате идея понравилась. Она подумала, что расскажет об этом Марку, и он обрадуется — он всегда любил, когда она что-то планировала. Потом рассказывать расхотелось. Она вообще больше не уверена ни в чем, что касается Марка. И как это некстати — ведь у нее задержка уже на три недели, и если она залетела, то надо сказать по-любому.

Когда Катя вернулась домой, Марк уже спал. Она постояла под душем, надела ночную рубашку и тоже легла. Сон был беспокойным. Кто-то гнался за ней, она пряталась и убегала. Мужской голос что-то нашептывал ей в ухо, интонации были ласковыми и страстными, а язык — чужим, так что она не понимала ни слова. Чьи-то руки начали ее ласкать, к ней прижалось сильное мужское тело. Она вздрогнула и проснулась. Марк сжимал ее в объятиях и шептал какое-то слово. Катя было обняла его в ответ, но то, что она услышала, заставило ее оттолкнуть его изо всех сил. Он чуть не упал на пол и тут же вскочил.

— Что такое? — пробормотал он. — Ты сдурела?

Глаза его были сонными.

— Как ты меня назвал? — прошипела она. — Каким именем?

Марк хлопал глазами, пытаясь прийти в себя.

— Назвал? Именем? — переспросил он. — Да я спал как сурок. Зачем ты меня толкнула?

— Ты лежал на мне, ласкал и что-то бормотал. А потом назвал каким-то странным женским именем. Чужим!

Он протер глаза и зевнул.

— Быть того не может, — сказал он сквозь зевоту. — Я спал, понятно? Как можно ласкать кого-то во сне? Короче, спокойной ночи. И не смей толкаться, поняла?

Он лег, отвернулся к стене и заснул. Катя долго смотрела в потолок, растерянная, подавленная. Имя, которое он произнес, она слышала четко. Феодора. Он назвал ее Феодорой. Катя хотела убедить себя, что просто не расслышала, что это был бессмысленный сонный бред. Но она расслышала, это точно.

Усталость постепенно взяла свое, и вскоре она тоже провалилась в сон. Перед тем как закрыть глаза, она посмотрела на комод, где стояла икона. В темноте Семистрельная была почти невидима. Почти — но не совсем. Катя не могла объяснить почему, однако ей показалось, что присутствие иконы в комнате — это хорошо. Что это важно. Она не была особенно верующей, но сейчас это ощущение было отчетливым, как прикосновение.

Она закрыла глаза.

На кухне, в лунном свете, лежал на столе открытый замок.

Глава 3

Эдик Анисимов был горьким пьяницей бог знает в каком поколении. Лет до сорока он еще мог работать в долгую, но потом автоматом вылетал после первой же зарплаты — за прогулы. Поэтому брали его неохотно, даже в такие места, где почти не было желающих трудоустроиться. Постепенно он опускался все ниже, и вся его трудовая деятельность свелась к подработке грузчиком, а дополнительный доход шел с мелких краж и собирания всего, что можно сдать в пункт приема металлолома. В последнее время Эдик открыл новые угодья на старом полузаброшенном деревенском кладбище. Железные прутья оград, железные пирамидки старых надгробий — кому они сейчас нужны? Поскольку на кладбище давно никого не хоронили, а родственники усопших навещали своих очень редко, Эдику никто не мешал мародерничать.

Он проснулся под вечер с жуткого похмелья. Ни капли спиртного в доме не осталось. Эдик отправился к местной самогонщице Козлихе за бутылкой в долг, но та наотрез отказалась.

— У меня все записано, — сказала она скрипучим старческим голосом, тыча Эдику под нос общую тетрадь с фамилиями. — И даты, и суммы. Ты мне должен около пяти тысяч. В долг не дам. Пошел вон.

Эдик скроил жалобную мину, но Козлиха была неумолима.

— Мать, хоть стакан налей, трубы горят! Завтра, клянусь — все погашу! Сегодня что-нибудь раздобуду.

— Ночью, что ли, раздобудешь? — скривилась Козлиха. — Ладно, стакан, так и быть.

Трясущимися руками Эдик принял не очень чистый стакан и проглотил самогон залпом. Какое облегчение. Теперь он сможет добраться до кладбища и как следует поохотиться.

Прихватив тачку и подручные инструменты, Эдик за полчаса добрался до места. Ворота были на замке, но справа был пролом, куда спокойно можно было въехать на машине. Удивительно, как сюда еще не добрались профессиональные охотники за металлом.

Тихо, стараясь не шуметь, Эдик двигался к дальнему краю кладбища. Стакан, милосердно поднесенный Козлихой, сделал свое дело — на душе было почти хорошо. Могилы были старые, поросшие травой и кустарником. Но неожиданно глаз уловил изменение пейзажа. Характерный прямоугольник был засыпан цветами, при свете луны можно было различить пару венков. Свежее захоронение. На секунду у Эдика мелькнула мысль, что он и сам бы не прочь упокоиться здесь, прямо на рабочем месте. От этой мысли ему сначала стало смешно, а потом неуютно и жутковато.

Эдик двигался к противоположной стороне кладбища, свежая могила была справа. И вдруг услышал бормотание. Мужской голос что-то бубнил вполголоса на непонятном языке. Эдик встряхнул головой в надежде, что голос исчезнет, но он все так же бубнил и становился громче. Белая горячка начинается? Кто из живых тут может быть, кроме него самого?

Эдик остановился и прислушался. Неожиданно он заметил у свежей могилы какое-то движение. Сердце забилось сильнее. Присмотревшись, он разглядел силуэт молодого парня. Венки были сдвинуты в сторону, рядом лежала куча земли. Парень склонился над ямой и что-то бормотал, стоя к Эдику спиной.

Ярость и страх охватили его одновременно. Это были его угодья. Его.

Ноги Эдика сами понесли его к свежей могиле. Он вынул из тачки ломик и перехватил его поудобнее.

— Эй! — крикнул он грозно. — Ты что делаешь?! Вали отсюда, пока цел!

Парень как будто ничего не слышал. Он стоял на коленях неподвижно, держал руки в земле и что-то шептал. Те же слова, снова и снова, как заведенный. Эдик не понимал языка, но ритм этого бормотания был таким монотонным и таким неживым, что волосы на руках встали дыбом.

Эдик подошел вплотную и толкнул парня в плечо. Тот слегка качнулся — под рукой чувствовалась живая плоть, теплая, но какая-то ватная, расслабленная, как у человека в глубоком трансе.

— Ты кто такой, мать твою? А ну пошел отсюда!

Фигура медленно повернулась. И Эдик, закаленный годами пьянства и драк, отшатнулся в ужасе. Глаза парня закатились настолько, что были совершенно белыми, без зрачков. Рот слегка приоткрыт. Лицо — не злое, не страшное само по себе, просто пустое.

— Что за хрень… — пролепетал Эдик.

Парень молчал. Он встал с колен, смотрел то ли на Эдика, то ли сквозь него, и не говорил ни слова. Эдик в ужасе отступил на шаг назад.

Но это было еще не все. Он услышал странный звук, как будто мертвец вставал, откинув сгнившую крышку гроба. Свет луны закрыла огромная тень. Это взлетел огромный филин с одного из крестов, раскинув огромные крылья, и завис прямо над Эдиком. Оцепенев, он в ужасе таращился на птицу, и показалось ему, что видит он не птицу, а старика в странном черном балахоне, с древним лицом, изрезанным морщинами. Его глаза горели желтым дьявольским огнем.

Крик застрял у Эдика в горле. С трудом заставив себя двигаться, он развернулся и побежал к выходу, повизгивая от страха, как щенок. Обернувшись, он увидел, как филин бесшумно парит за ним. Он появлялся рядом, то справа, то слева, беззвучный и неотвязный, как собственная тень.

Эдик бежал, не разбирая дороги, пока не уткнулся в кладбищенскую ограду. Хотел перелезть, но у него кончились силы. Он привалился к забору и обернулся. Птица зависла прямо перед ним. Парень вдалеке так и стоял у могилы, неподвижный, как статуя, и пялился своими бельмами куда-то вдаль.

— Ты все испортил, — прошелестел голос у него в голове. — Ты за это заплатишь.

Что-то сдавило ему горло. Желтые глаза птицы стали огромными. Эдик не чувствовал хватки — не было ни боли, ни давления. Просто он не мог дышать. Что-то медленно вытягивали из него, как нитку из клубка.

Из головы Эдика исчезли все мысли. Он забыл, зачем бежал между могилами, зачем пришел на кладбище, забыл, сколько ему лет и как его зовут. Забыл Козлиху, стакан и тачку. Он больше не помнил, кто он такой. Он смотрел на могилы мутными глазами, ничего не понимая. Его поглотила пустота, и в этой пустоте он умер.

Птица зависла над ним еще мгновение, потом медленно растворилась в ночном воздухе.

Молодой человек у могилы по-прежнему стоял неподвижно, глядя куда-то сквозь деревья. Потом моргнул — один раз, медленно, как человек, который только что вынырнул из глубокой воды. Огляделся. Увидел темноту, кресты, луну. Не увидел ничего необычного. Он закончил свое дело и развернулся, чтобы уйти. Его шаги были ровными, как будто он точно знал, куда идет. Он прошел мимо тела Эдика, не заметив его.

Глава 4

Катя проснулась от скрипа кровати. Она решила, что Марк опять встал ни свет ни заря и куда-то уходит. Но, к ее удивлению, он не вставал, а ложился. Его майка была мокрой от пота. Он быстро забрался под одеяло, повернулся к ней спиной и заснул. Дыхание его было спокойным и ровным, будто он проспал рядом с ней всю ночь.

Что это? Катя потянула носом. Откуда этот запах? Когда Марк ложился после душа, от него пахло шампунем и мылом. А сейчас от него несло сыростью, и каким-то… тленом, что ли? «Сыра земля, — ни с того ни с сего мелькнуло у нее в голове. — Мать сыра земля». И тут же Катя поняла: так оно и есть. Это запах земли. Тяжелый, сырой, с примесью чего-то прелого.

Катя лежала неподвижно, слушая его дыхание. Что за черт? Она осторожно приподняла одеяло, разглядывая его пропотевшую на спине майку. Потом осторожно вылезла из кровати и прошла в коридор.

Кроссовки Марка стояли у порога. Вчера вечером они были чистыми. Сейчас их покрывала влажная темная глина с пучками сухой травы. Катя присела на корточки и долго смотрела на них. Потом выпрямилась и прошла на кухню.

Поставив чайник, она стояла у окна и смотрела на пустую улицу. Было начало седьмого. Петухи у соседки давно прокричали свое. Небо было белесым, осенним, без единого облака.

Куда он ходил ночью? Почему ничего не сказал? Что это за земля на кроссовках — темная, влажная? Какая-то Феодора, странные взгляды, раздражение, нарастающее с каждым часом. Все это началось в один день. В тот день, когда он нашел замок и открыл его, прочитав вслух те слова.

Катя подошла к ящику стола и выдвинула его. Бумажка лежала там, где она ее оставила. Пожелтевшая, хрупкая. «Asher naul, yetse. Asher nishbar, yakum. Asher met, yihye». Она смотрела на буквы и понимала, что не может прочесть их вслух. Не хочет. Что-то внутри — не суеверие, не страх темноты, а что-то более глубокое и более серьезное — говорило ей: не надо. Она задвинула ящик обратно.

Приготовив завтрак и сварив кофе, Катя, прихватив бидон, отправилась к соседке за молоком. Ей хотелось не столько молока, сколько выйти из дома. Соседка, тетя Валя, держала корову. Катя иногда забегала к ней за свежим творогом и прочими молочными радостями.

Обычно с утра у тети Вали никого не было, но в это утро Катя издали заметила, что у калитки соседки стоят три бабули и что-то с жаром обсуждают. Кате послышалось, что они говорят об убийстве на кладбище. Она поздоровалась и, не задерживаясь, прошла в дом.

Тетя Валя, наливая молоко в бидон, спросила:

— Слышала, что ночью-то случилось, страсть какая?

Катя покачала головой.

— На кладбище нашли. Эдика Анисимова, алкаша нашего. Мертвого. И могила рядом разрыта.