- -
- 100%
- +
Марьяна
Я бегу со всех ног. Проклятый автобус грозится отъехать от остановки раньше времени. Раскалённый утренним солнцем пыльный воздух заполняет каждую мою альвеолу. Закашливаясь, влетаю в последние двери, подпирая своим телом теснящихся пассажиров. Пот струится по спине. Голова слегка кружится от неожиданного спринта за общественным транспортом и спёртой во всех смыслах автобусной атмосферы.
— Прикладываем карточки! Оплачиваем проезд! — неприятный голос раздается откуда-то из середины переполненного автобуса.
Ковыряюсь в сумочке, нахожу проездной прямо под мятым медицинским халатом.
«Опять как из задницы!» — проскальзывает ворчливая мысль в голове.
Ляжки начинает неприятно саднить — натёрла. Кажется, я с каждой минутой всё сильнее ненавижу своё тело. Непривычные для Петербурга жаркие июльские деньки не прибавляли любви к себе. Вечное ощущение духоты, постоянное потоотделение, рыжие веснушки и солнечные ожоги на бледной коже сопровождали меня ежегодно.
Мама говорила, что я похожа на одуванчик. Маленький, упрямый, некрасивый. Только у одуванчиков есть пух, с помощью которого они разлетаются по миру. А у меня не было никого — ни братьев, ни сестёр, ни близких друзей. Только конспекты, пациенты и он. Роберт Сергеевич.
— Как жаль, что такая молодая девица и такая полная…— рядом на сиденьях громко перешёптывались две старушки, украдкой поглядывая в мою сторону, — Я бы на её месте эти рыжие патлы хоть в косу заплетала, жарко же…
Я измученно выдыхаю. Шансов ускользнуть от их пристального изучения меня, протиснувшись вглубь автобуса, нет никаких. Втыкаю наушники, пытаясь не слушать унизительные пересуды двух божьих одуванчиков, и устремляю взгляд в окно на противоположной от них стороне.
Песня про разбитые блюдца и плачущую девочку вызывает волну жалости к себе, которая сменяется потоком самоуничижения.
«Вот не поступишь в аспирантуру, курица, будешь хирургом в сельской поликлинике пахать и не увидишь своего Роберта больше!» — внутренний голос добавляет масла в огонь.
Я закусываю нижнюю губу. Мысль о том, что я могу потерять зыбкую нить общения с Робертом Сергеевичем, отравляет мне душу. Он — один из лучших хирургов в городе, учиться у него мечтают многие, но упрямец не берёт к себе девушек и тщедушных парней. Грёбаный сексист.
«Ну уж не хирургия тебя в нём привлекает, Марьянка, не ври себе!»
Да… такие девушки, как я, его явно не интересуют. Я видела длинноногих напомаженных медсестёр с модельной внешностью с его отделения. Интересно, со сколькими он переспал? Фу! Говорят, он других на работу даже не рассматривает.
От мысли, что я никогда не впишусь в подобные стандарты, захотелось плакать. Нижняя губа предательски затряслась. Глаза затянуло водой.
«Лебедева! Хватит нюни распускать! Ты подготовила проект, внесла все правки, сейчас быстренько отстреляешься… получишь отказ и закроешь для себя эту дверь!» — пессимистичный настрой уже набрал обороты.
— Остановка «Петроградская улица», — громко объявила кондукторша.
Наконец-то моя!
Вываливаюсь из душного автобуса, размазывая предательски выкатившиеся слёзы по щекам.
До больницы, где работает мой «идол», осталось несколько десятков шагов. Ноги будто отказываются туда идти. Сердце сжимается, и в голове возникает мысль о прощании. Я ведь прекрасно понимаю, что сейчас получу очередной и, скорее всего, последний отказ быть моим руководителем. На этом всё закончится для меня. Возможно, насовсем.
В голове разворачивается картина, как я прыгаю с моста прямо в Неву.
«Дура какая! Тебе жить и жить ещё…» — диалог с самой собой всё никак не клеился.
А может, признаться ему? Что он мне нравится, что я влюблена, вдруг это чем-то поможет?
«Разве что развеселит его и заодно ещё медсестёр с отделения, вот смеху-то будет над толстой рыжей девкой!»
Сжимаю кулаки, злюсь сама на себя, отбивая каблуками по асфальту ритм ненависти к себе.
Входную дверь в больницу я толкаю с таким чувством, будто иду на эшафот. Сердце колотится где-то в горле, ладони взмокли, а в животе стая злых бабочек устроила рок-концерт.
— Лебедева, ты чего такая красная? — окликает меня охранница тётя Зина, жующая пирожок. — Роберт Сергеевич на месте, я видела, как он заходил. Опять со своим проектом припёрлась?
— Угу, — мычу я, проскальзывая мимо.
Она что-то говорит вслед, но я уже не слышу. Коридор больницы кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом в пустом отделении — плановое проветривание, никого нет, только заведующий каждый день на работе.
Подхожу к его кабинету. Одёргиваю мятый халат, который дома казался почти приличным, а сейчас висит на мне мешком. Поправляю кудрявые всклокоченные пряди, прилипшие ко лбу. Бесполезно. Я знаю, как выгляжу.
— Роберт Сергеевич! — мой голос звучит бодрее, чем я себя чувствую. — Я знаю, вы здесь! Можно войти?
Тишина. Потом усталое:
— Заходи.
Я вхожу и на долю секунды замираю.
Он сидит в своём кресле, такой... невозможный. Идеальные черты лица, лёгкая небритость, которая ему безумно идёт, удивительного оттенка платиновые волосы чуть растрёпаны. Проницательные тёмно-серые глаза, и взгляд, обманывающий своей добротой. Его идеально выглаженная бирюзовая хирургичка открывает раскаченные руки.
От потрясающего аромата кофе в его кабинете у меня подгибаются колени, или не от кофе...
Я запомнила этот запах навсегда. Даже потом, в другом мире, где не было ни кофе, ни больниц, я иногда просыпалась с этим вкусом на губах — горьковатым, обжигающим, его.
Соберись, дура!
— Роберт Сергеевич, я на минуту! — выпаливаю зачем-то, застывая в проёме двери, потому что ноги отказываются идти дальше. — Я только спросить… Вы смотрели мой проект? Ну тот, по мини-инвазивным методикам? Я на почту вам отправила вчера… Я… Я там переделала третий раздел, как вы советовали… — звуки, которые я издаю, больше напоминают лепетание.
Смотрю на него и вижу, как на его лице появляется то самое выражение. Снисходительное. Осточертевшее.
— Лебедева, — начинает он, и это уже звучит как приговор. — Сколько ещё раз повторять?
— Я помню, — вздёргиваю подбородок, пытаясь сохранить достоинство и самообладание, хотя внутри всё дрожит. — «Хирургия не для женщин, идите рожайте»... Но я хочу работать! С вами!
Делаю несколько шагов вглубь кабинета. Теперь нас разделяет только стол.
Он вздыхает. Этот вздох режет по живому.
— Я подумаю.
И отворачивается к окну.
Всё. Конец.
Я стою, сжимая ручку сумочки так, что костяшки белеют. Хочется топнуть ногой, закричать, разрыдаться. Но я только молча разворачиваюсь, собираясь покинуть кабинет ни с чем.
Как-то всё нелепо…
В коридоре раздаются быстро приближающиеся шаги. Тяжёлые. Злые.
Я не успеваю сдвинуться с места, как дверь резко распахивается настежь. В проёме вырастает мужчина. Небритый, с красными безумными глазами. От него разит перегаром и потом.
От его появления я невольно вжимаюсь в угол стола. Он даже не смотрит на меня. Он смотрит на Роберта.
— Где Добровольский? — рявкает мужчина.
Я вижу, как Роберт Сергеевич медленно ставит чашку с кофе. Вижу, как напрягается его нижняя челюсть. Как спокойно, даже слишком спокойно он отвечает:
— Добровольского здесь нет. Отделение закрыто.
Его голос звучит непривычно.
— Врёшь!
Мужчина шагает в кабинет. Я неуклюже прижимаюсь к столу, словно пытаясь стать невидимкой. Уйти, надо уйти! — но ноги отчего-то не слушаются.
— Я знаю, он здесь! Он всегда здесь торчит! Скажи ему, пусть придёт!
Роберт Сергеевич смотрит на меня. Всего на миг. В глазах — приказ: УХОДИ. Чёткий, как разрез от его скальпеля.
Но я не могу. Я просто не могу пошевелиться.
Мужчина дёргает плечом, и спортивная сумка падает на пол с глухим стуком. А в руках у него...
О Боже!!! Ружьё.
Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать. В голове шумит. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всей больнице.
— Я не вру, — голос Роберта звучит всё так же спокойно, будто он не с ружьём разговаривает, а на консилиуме обсуждает пациента. — И даже если бы Добровольский был здесь, я бы не стал его звать. Объясните, что случилось.
— Он мою жену угробил!
Голос мужчины срывается. Я словно в замедленном кино вижу, как трясутся его руки и как палец ложится на курок.
— Операция была пустяковая, а она не очнулась! Он сказал — осложнение! Какое, нахрен, осложнение?! Она здоровая была!
Роберт Сергеевич говорит что-то про четвёртую стадию, про то, что ничего нельзя было сделать. Я почти не слышу слов. В висках бешено стучит пульс.
— Добровольского здесь и правда нет. Положите ружьё, давайте всё обсудим.
— Обсудим?!
— Я с тобой ничего обсуждать не буду! Ты его не зовёшь, значит, сам виноват!
Щелчок взводимого курка — самый страшный звук в моей жизни. Внутри меня всё обрывается.
Неужели именно сейчас наступит несчастливый финал?
Роберт Сергеевич переводит взгляд со стрелка на меня. На этот раз его глаза не приказывают. В них вспышка ужаса. Не за себя. За меня.
— ЛЕБЕДЕВА! НАЗАД! — рявкает он так, что стёкла звенят.
В ту же секунду Роберт резко подрывается со своего места и с какой-то немыслимой скоростью хватает меня за плечо, отталкивая с такой силой, что я падаю вниз сбоку от стола.
Резко. Выстрел. Грохот. И следом — мой собственный крик: «НЕТ!», разрывающий горло.
Роберт Сергеевич отлетает к окну, на его груди в момент расплывается алое пятно. Он сползает по стене.
Я, не помня себя от ужаса, оказываюсь рядом. В одно мгновение я уже на коленях, зажимаю зияющую рану, из которой хлещет кровь. Горячая, липкая, скользкая — она пропитывает его рубашку, сочится потоком сквозь пальцы, заливая пол.
— Нет-нет-нет! — бормочу я, не понимая, что делаю. — Роберт Сергеевич, пожалуйста, не надо…
Я забываю про убийцу, всё ещё стоящего за моей спиной в кабинете. Мне плевать на мою безопасность и жизнь. Весь мой мир сужается до одной точки.
Не умирай. Только не умирай. Я же… я же…
— Вы же даже не знаете, как я вас… — слёзы душат, слова застревают в горле.
Он смотрит на меня. Его глаза — такие ясные, такие невозможные. И в них нет боли. Только... только что-то тёплое?
Второй выстрел за спиной. Грохот упавшего тела. Я даже не оборачиваюсь. Мне всё равно.
— Держитесь, — шепчу я, размазывая по лицу его кровь и свои слёзы. — Держитесь, сейчас я кого-нибудь позову… — хотя понимаю, что это бесполезно. Я видела такие раны. Я знаю, что это конец.
И вдруг — гул.
Низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши. Он идёт отовсюду. И свет. Изумрудный, слепящий, заливающий всё вокруг.
Я поднимаю голову и вижу, как над нами вместо белого потолка разверзается воронка. Она засасывает бумаги, осколки стекла, пыль. Она пульсирует, дышит, живёт.
— Что… что это? — выдыхаю я одними губами.
Воронка дёргается. И Роберта начинает поднимать в воздух. Его тело отрывается от пола, плывёт вверх, прямо в изумрудное сияние.
Это какая-то галлюцинация на фоне стресса!
— НЕТ!
Я вцепляюсь в его руку. Мёртвой хваткой. Изо всех сил.
— Вы меня не бросите!
Меня отрывает от пола вместе с ним. Закручивает. Ударяет о стену. Тащит.
А потом меня накрывает странное, ни на что не похожее чувство. Словно кто-то невидимый, заботливый поправляет мне прядь волос, упавшую на лицо, и шепчет: “Ты справишься, касатка. Ты теперь сильная”.
Но я не понимаю этих слов. Я вообще уже ничего не понимаю.
Боль. Темнота. И только мысль, пульсирующая в голове:
Я держу его. Я не отпущу…
Роберт
Марьяна Лебедева
Глава 1
Я прихожу в себя медленно, рывками, словно выныриваю из густого сиропа. Собственный голос звучит в голове, и я не сразу понимаю, что это мой. Я зову его.
— Роберт Сергеевич... Роберт...
Открываю глаза и какое-то время не могу пошевелиться. Мозг отказывается осознавать и обрабатывать картинку, которая открывается передо мной. Я лежу на мокром песке, почти у кромки воды, и холодные волны лижут мои босые ступни. Ветер с океана обдувает мокрую одежду. Что за бред? Я сплю?
Роберт! Его ведь убили! Господи!
Резко поднимаюсь на руках, пытаясь оторвать тело от топкого берега. Ладони проваливаются в песок. Сажусь на колени. Судорожно озираюсь. Вокруг бесконечная песчаная коса, впереди океан, сзади лес и скалы. Меня начинает бить крупной дрожью.
Одежда на мне не моя — какое-то длинное белое платье всё в мокром песке. К лицу прилипли светлые волосы. Не мои. Начинаю хватать необычно длинные пряди, всматриваясь в них — почти белые! О, а пальцы! Худые длинные пальцы!
Что со мной такое?
Я словно нахожусь в чужом теле! Меня убили? Нет, не может быть — последнее, что я помню, это как убийца выстрелил в самого себя. А может, он стрелял в меня? Нет, не было этого... Роберт, где же Роберт?
Я сижу в мокром песке и рассматриваю свои руки. Длинные, тонкие, изящные дрожащие пальцы. Не мои. Совсем не мои.
— Роберт... — шепчу я в пустоту.
Ответа нет. Только шум волн.
Я пытаюсь встать — ноги подкашиваются. Тело слушается плохо, будто я заново учусь им управлять. Оно какое-то лёгкое. Непривычно лёгкое. И холодное — мокрая ткань противно липнет к коже.
— Жива, касатка? — раздаётся протяжный скрипучий голос откуда-то сбоку.
Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.
В двух шагах от меня, откуда ни возьмись, появляется старуха. Маленькая, сгорбленная, в тёмном плаще с капюшоном, из-под которого виднеются седые космы до пояса — лица не видно. Она опирается на корявый посох и обращается явно ко мне... странно.
— Я... — голос из моего горла звучит необычно, словно чужой. — Кто...? Где я?
— Вопросы, вопросы, — старуха усмехается. — Ты сначала на себя посмотри.
Она кивает в сторону лужи между камнями. Я подползаю на коленях, заглядываю...
— А-а-а! — крик вырывается сам.
Из воды на меня смотрит другая девушка. Чужая. Идеальное лицо, точеные скулы, огромные глаза, пухлые губы. И волосы — длинные, почти белые.
— Кто это?! — я отшатываюсь, пытаясь спрятаться от отражения, и невольно накрываю лицо ладонями. — Это не я!
Ощущение, будто я только что заглянула в глаза призраку. Нет, хуже. Будто призрак — это я сама. Марьяны Лебедевой больше нет. Есть это лицо. Этот чужой рот, который кричит моим голосом. Эти чужие слёзы, которые катятся по чужим щекам. Я отнимаю ладони от лица и смотрю снова. Кошмар на месте. Я — это она.
— Теперь ты, — спокойно говорит старуха. — Тело теперь твоё. Та, кому оно принадлежало, ушла.
— Что значит «ушла»? Куда ушла? — я смотрю на неё, не понимая. — Я Марьяна Лебедева, я из Петербурга, я...
— Здесь нет никакого Петербурга, — перебивает старуха. — Ты в Интеррии, иномирянка.
Ветер бросает в лицо солёные брызги волн. Я зажмуриваюсь. Не дышу. Пусть всё исчезнет!
Открываю глаза — ничего не изменилось. Я ощупываю своё тело. Оно худое и очень тонкое, даже изящное — ни живота, аккуратная грудь, бёдра. Всё это не моё!
— Этого не может быть, — шепчу я. — Это сон. Где все...
— Можешь себя успокаивать, — старуха пожимает плечами. — Только легче не станет. Я видела, как тебя перебросила межмировая воронка. Ты здесь, в нашем мире. Одна.
Последнее слово врезается в грудь осколком.
— Одна? — переспрашиваю я глухо. — Но... там был ещё человек. Роберт. Нас должно было затянуть вместе. Я держала его за руку. Он тоже должен быть где-то здесь!
Старуха откидывает капюшон, открывая сухое морщинистое лицо. Она смотрит на меня почти прозрачным долгим взглядом. Очень долгим. И в этом взгляде — что-то, от чего у меня холодеет внутри.
— Девочка, — говорит она тихо. — Ты держала его за руку. Но выбросило на этот берег только тебя.
— Что? — я не понимаю. Не хочу понимать.
— Я вижу твою ауру, — старуха качает головой. — Ты одна прошла через разрыв. Второго нет.
— Нет! — я вскакиваю, ноги дрожат, но я держусь. — Вы ошибаетесь! Он был ранен, но он жив! Он должен быть жив! — слёзы градом льются из моих глаз.
— Девочка, — голос старухи становится мягче, и это страшнее любого крика. — Послушай меня. Ты говоришь, он был ранен. Тяжело?
Я вспоминаю. Дыра в груди. Горячая кровь, хлещущая сквозь пальцы. Его глаза, такие ясные, но...
Боже.
— Очень тяжело, — выдавливаю я сквозь рыдание.
— В нашем мире есть магия, — старуха вздыхает. — Она может творить чудеса. Но твой друг... он ведь не из этого мира? У него нет магии?
Я качаю головой. Слёзы текут по щекам, горячие, солёные. Какая, нафиг, магия?!
— Тогда прости, касатка. Без магии здесь не выживают.
Она не говорит это прямо. Но я слышу. Он мёртв.
Ноги подкашиваются. Я оседаю на песок. Мир вокруг перестаёт существовать. Сердце мечется в груди раненой птицей. В ушах шумит, к горлу резко подкатывает тошнота. Меня выворачивает наизнанку солёной водой, снова и снова, пока внутри не остаётся ничего, кроме пустоты.
— Нет... нет-нет-нет... — бормочу я, хватая ртом воздух. — Не-е-ет... — зажимаю рот рукой, чтобы не завыть в голос.
Роберт. Мой Роберт. Единственный, ради кого я вставала по утрам. Ради кого терпела эти дурацкие отказы, эти вздохи, это «хирургия не для женщин». Ради кого разрабатывала эти проклятые мини-инвазивные методики.
Я даже не сказала ему. Я так и не сказала.
— Вы же даже не знаете... — шепчу я в пустоту, и эти слова теперь звучат как прощание.
Боль от потери перекрывает все остальные чувства. Мне плевать, что я в другом мире, что здесь какая-то магия, плевать на эту старуху, плевать на себя!
Старуха молчит. Даёт мне время.
Я не знаю, сколько проходит. Минута? Час? Я сижу на песке, сжимаю колени руками и смотрю в одну точку. Внутри — вакуум, пустота.
— Я просто хотела... — говорю я, и мой голос хриплый, чужой. — Просто хотела быть рядом с ним. Учиться у него. Смотреть на него. Дышать с ним одним воздухом. Я даже не просила многого...
— Иногда просить не надо, — тихо усмехается старуха беззубым ртом.
Поднимаю на неё глаза, полные слёз.
— Я не понимаю! Что всё это значит?!
— Это значит, что тебе нужно жить дальше, — жёстко говорит она. — Выживать. А там — увидишь. Судьба — она хитрая штука.
— За что?! За что мне это?! Я ничего плохого не сделала! ПОЧЕМУ?!
Моё сознание накрывает истерикой. Горло сдавливает свинцовым кольцом, а из груди рвётся болезненный рёв.
Старуха молчит. Просто стоит рядом и смотрит. Потом подходит и кладёт сухую, морщинистую ладонь мне на голову.
— Тш-ш-ш, — шепчет она. — Тш-ш-ш, касатка.
И вдруг я чувствую странное тепло. Оно разливается от её руки по всему телу, успокаивая, притупляя боль, словно анестетик. Крик невольно застревает в горле, слёзы всё ещё текут, но уже не так отчаянно. Я просто сижу на коленях и мелко дрожу.
— Душа моей дочери покинула тело ещё там, в океане, — говорит старуха, и её голос звучит глухо, словно доносится из глубокого колодца. — Я видела это — она ушла в межмирье, истаяла, как туман. А ты... ты вошла в пустую оболочку и заставила сердце биться снова. Поэтому ты здесь. Поэтому ты жива.
Я поднимаю на неё глаза. Дочь. Это тело принадлежало её дочери.
— Простите... — шепчу я.
— Не за что прощать, — она качает головой. — Она ушла. Ты пришла. Теперь ты — это ты.
— Пойдём, — говорит старуха после долгой паузы. — Здесь нельзя оставаться. Пойдём ко мне.
Она помогает мне подняться. Я еле переставляю ноги, будто безвольная кукла. Мы идём в лес, по узкой тропинке, мимо корявых деревьев, которые ветками больно цепляются за мою кожу — я машинально отмахиваюсь и даже не замечаю дороги. В голове — туман.
Хижина появляется внезапно. Маленькая, старая, покосившаяся. Мы заходим. Внутри пахнет травами и теплом. Старуха молча укладывает меня на деревянную лежанку, укрывает шерстяным одеялом. Я подчиняюсь, ничего не чувствуя внутри себя.
— Выпей, — она подносит к моим губам глиняную кружку с мутной жидкостью.
— Что это?
— Пей. Легче станет.
Я послушно глотаю. Отравит? Плевать! Тёплая жидкость обжигает горло, оставляет горьковато-травяное послевкусие.
И тут из меня, наконец, вырывается всё. Не крик — глухой, утробный вой, который я душила в себе с того самого момента, как открыла глаза на берегу. Я вою, уткнувшись лицом в колючее одеяло, пахнущее дымом и травами. Вою по Роберту, который, возможно, уже мёртв. По маме, которую похоронила десять лет назад. По себе — той, рыжей, нескладной, но живой. Настоящей. Я оплакиваю Марьяну Лебедеву, потому что больше никто этого не сделает.
Ведующая не мешает. Просто сидит рядом, положив сухую ладонь мне на голову, и ждёт. И в этом молчании больше сострадания, чем в любых словах.
Веки тяжелеют. Я ещё пытаюсь что-то сказать, спросить, но сон наваливается камнем и утягивает в темноту.
Глава 2
Марьяна
Просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Резко сажусь, хватая ртом воздух. Во рту пересохло так, что язык скрежещет по зубам. Вокруг не больничная палата и не моя комната в общаге, а тесная хижина, залитая утренним светом. Пахнет травами, сушёными грибами и дымом. Я с трудом фокусируюсь на реальности. Где я? Наяву или во сне?
Но тут воспоминания, словно гадюка, вползают в мою голову: убийство Роберта, берег океана, старуха, новое тело… Я хватаюсь за лицо.
— Ну, выспалась, касатка? — скрипучий голос раздаётся возле меня.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Старуха сидит на табурете у моего изголовья. Теперь, при свете дня, я могу рассмотреть её лицо — глубокие морщины, седые волосы, собранные в пучок на затылке, и глаза. Удивительные глаза — молодые, острые, цепкие. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.
— Бабушка, сколько я спала? — мой голос звучит сипло, чужо. Я пугаюсь, когда слышу себя.
— Моё имя — Веда, ведующая, — со вздохом говорит старуха, — Спала ты всю ночь и половину утра. Пора вставать. Дело есть.
Ведующая поднимается и идёт к очагу, где уже булькает что-то в глиняном горшке. Она переставляет горшок на стол.
Я сажусь, свешиваю ноги с лежанки и смотрю на свои руки. Не мои руки. Ничего моего в этом теле нет. Провожу рукой по длинным светлым шелковистым волосам. Осматриваю худые лодыжки и маленькие изящные ступни.
— Ведующая... — повторяю я имя старухи, — Скажите... это тело... оно чьё?
Ведующая замирает. Медленно поворачивается. В её глазах отражается боль. Такая старая, въевшаяся, что кажется частью лица.
— Моей дочери, — говорит она глухо, а по морщинистой щеке сползает слеза, — Адель. Её больше нет.
У меня перехватывает дыхание. Адель. Теперь я знаю её имя. Имя женщины, которая когда-то смотрела в это зеркало, касалась этих волос, улыбалась этой улыбкой. Что она чувствовала? О чём мечтала? Ведующая не говорит, за что её дочь могли невзлюбить, но я чувствую — за этим молчанием стоит что-то тяжёлое. И теперь это бремя — нести её облик, не зная её грехов.
— Я... простите. Я не хотела...
— Встань, — говорит она тихо, — Подойди к зеркалу.