Черные приливы Сисайда

Глава 14

Воздух в кофейне «Брю 22» был густым и сладким, как растопленный зефир. Солнечный луч, пробившийся сквозь витражное стекло, раскладывал на нашем столе радугу, а в ушах стоял гул голосов, звон посуды и мой собственный, бешено колотящийся пульс. Я обвела взглядом лица подруг — Рокси, вечно порывистую и яркую, как ее синие пряди; Зару, с ее ироничной ухмылкой и умом, способным разобрать любую ситуацию на атомы; и Лили, нашу тихую гавань, чье спокойствие было прочнее гранита. Они были моим тылом, моей крепостью. И сейчас я собиралась приоткрыть в эту крепость ворота в новый, пугающий и головокружительный мир.

Я сделала глоток латте, чувствуя, как тепло разливается по жилам, придавая смелости.

— Девочки, у меня новости, — начала я, и три пары глаз уставились на меня с любопытством. — В общем, в конце следующей недели... я лечу в Нью-Йорк с Дорианом.

На стол на секунду опустилась тишина, а затем его будто взорвало.

— Что?! — взвизгнула Рокси, чуть не опрокинув свой капучино. — Мейв! Это же потрясающе! Нью-Йорк! С Дорианом!

— И это еще не все, — я позволила себе наконец улыбнуться во весь рот, чувствуя, как щеки горят. — Перед этим в Портленде будет большой благотворительный концерт «Пустых Гаваней». И все сборы от него... они пойдут в наш школьный фонд. На кружки.

Воцарилась тишина. Даже Зара приподняла бровь, что для нее было аналогом бурных аплодисментов.

— Блэквуд организует целый концерт? — медленно произнесла она, вращая стакан с холодным кофе. — Серьезная артиллерия. А ты... ты уверена, что готова к такому, Мейв? Месяц назад ты не знала, доверять ли ему, а теперь тебя ждут папарацци, светские хроники... Это другой уровень.

Ее слова, как иголки, кольнули меня в самое сердце, потому что сама задавала себе этот вопрос каждую ночь. Но сейчас, вспомнив слова Дориана, его взгляд, я отогнала сомнения.

— Знаю, — тихо сказала я. — Но он... он не просто делает мне подарки. Дориан видит, что для меня важно.

Лили молча протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Ее пальцы были теплыми и успокаивающими.

— Ты так светишься, — прошептала она, и в ее глазах стояли слезы. — Мы просто... мы здесь. Всегда. Мы всегда будем здесь для тебя.

Их забота и беспокойство — все это было лишь обратной стороной огромной любви. И я чувствовала себя одновременно гигантом, способным свернуть горы, и хрупкой стеклянной фигуркой, которую так легко разбить.

И тут Рокси сделала глубокий вдох, словно готовилась нырнуть в ледяную воду. Я знала, что будет дальше. Я видела, как она сжимает и разжимает пальцы под столом.

— Кстати, раз уж речь зашла о Нью-Йорке... — она посмотрела на Зару и Лили, а потом на меня, ища поддержки. — Мы с Сайласом... приняли решение. Мы переезжаем. В Нью-Йорк. Это наш шанс. Я... я не могу его упустить.

Я видела, как эти слова, словно нож, вонзаются в Зару и Лили. Лицо Зары стало каменным, а глаза Лили наполнились мгновенной влагой. В воздухе повисло тяжелое, гулкое молчание, полное невысказанного шока и боли.

И тогда я сложила руки на груди, чувствуя, как под ними бешено стучит сердце. Грусть, острая и колючая, сжала горло. Моя Рокси. Мой вечный двигатель и защитник. Она уезжала. Но я видела огонь в ее глазах — огонь азарта, любви и надежды на новую жизнь. И я не могла, не имела права этот огонь гасить.

Я посмотрела на нее прямо и твердо кивнула, вкладывая в этот жест всю свою любовь, всю свою поддержку и всю боль от предстоящей разлуки.

— Разорваться никак нельзя, — прозвучал мой голос, и он был удивительно ровным, хотя внутри все сжималось в тугой комок. — Ты должна лететь. Мы всегда будем на связи. В любое время дня и ночи.

Лили всплакнула, но тут же улыбнулась сквозь слезы, сжимая платок в кулачке.

— Я так рада за тебя! Правда! Но... я буду скучать так, что даже словами не передать.

Зара молча смотрела на Рокси, а потом ее губы тронуло редкое, почти невесомое подобие улыбки.

— Ну что ж, — выдохнула она. — Придется нам тут самим справляться с твоим наследием, Слэйд. Бунтовать и защищать несправедливо обиженных.

Я смотрела на них — на этих удивительных, сильных женщин, которые были моей семьей. И понимала: что-то безвозвратно заканчивается. Наша совместная работа, душевные разговоры в этой кофейне. Но что-то новое начинается. И пусть это новое было пугающим, оно было наполнено таким ярким светом, что отворачиваться от него было бы предательством по отношению к самой себе. Я чувствовала, как под ногами уходит привычная почва, но вместо паники меня охватывала странная, трепетная решимость. Мы все росли. И нам предстояло научиться быть друг для друга опорой, даже находясь на разных концах страны.

Воздух после кофейни казался густым и тягучим, как сироп. Я брела по знакомой улице, пытаясь разобраться в каше из эмоций, которые бушевали внутри. Радость за Рокси и ее отъезд, боль от предстоящей разлуки, щемящее предвкушение Нью-Йорка и того концерта, о котором я пока боялась думать всерьез. Это был вихрь, закручивающий все на своем пути.

В кармане куртки завибрировал телефон, вырывая меня из водоворота мыслей. Я достала его, ожидая увидеть имя Дориана или сообщение в нашем общем чате. Но на экране горело сухое, официальное: «МИСТЕР ХОЛЛОУЭЙ».

Сердце на секунду ёкнуло, уходя в пятки. Что случилось? Скарлетт? Школа? Мысли пронеслись вихрем, пока я с дрогнувшим пальцем тянулась к кнопке ответа.

— Алло? — произнесла я, и мой голос прозвучал выше обычного.

— Мисс Лорин, — раздался в трубке его голос. Но это был не тот привычный, отчеканенный, как военный рапорт, голос. В нем была какая-то непривычная мягкость, даже... теплота. — Это Холлоуэй. Я не помешаю?

— Нет, конечно, что случилось? — поспешно спросила я, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

— Ничего плохого, успокойтесь. Наоборот. Я... хочу выразить вам личную благодарность.

Я замерла посреди тротуара, не в силах пошевелиться. Благодарность? От Холлоуэя?

— Я только что говорил по телефону с мистером Блэквудом, — продолжил он, и мое сердце пропустило удар, а по спине пробежали мурашки. Дориан. Он уже всё организовал. — Он сообщил мне потрясающую новость о благотворительном концерте в пользу нашей школы.

Он сделал паузу, и я слышала его ровное дыхание в трубку.

— Мисс Лорин, я должен признать... Я был неправ. В своем скепсисе. Вы... вы проявили невероятную инициативу. Написать менеджеру такой группы, будучи просто... фанаткой, — он произнес это слово без капли иронии, с искренним уважением, и у меня защемило внутри от этой маленькой лжи, такой необходимой и такой неудобной. — Это требует смелости. И ваш фанатизм, — он даже позволил себе короткий, почти неуловимый смешок, — оказался плодотворнее всех наших официальных запросов. Это больше, чем мы могли надеяться. Это настоящее спасение для наших кружков, для детей.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Горячая волна стыда, гордости и какого-то щемящего счастья накатила на меня. Стыда — за эту легенду, которую Дориан придумал так легко и изящно. Гордости — за то, что он это сделал. Для меня. Для моих детей. И счастья — оттого, что меня наконец-то видят не как проблемного учителя, а как человека, который может что-то изменить.

— Я... я просто хотела помочь, — наконец выдохнула я, и голос мой дрогнул.

— Вы помогли, Мейв, — он впервые назвал меня по имени, и это прозвучало как высшая степень признания. — Вы сделали невозможное. В понедельник нас ждет гора бумажной работы, придется подписать договоры о сотрудничестве со спонсорами, все официальные документы... Но, поверьте, это приятные хлопоты.

Он снова помолчал, и в тишине я слышала лишь стук собственного сердца.

— Хороших вам выходных, Мейв, — сказал он на прощание, и его голос вновь стал мягким. — Вы делаете невероятное.

Связь прервалась. Я медленно опустила телефон, все еще стоя на том же месте. По щекам текли слезы, но это были капли облегчения и триумфа. Я провела рукой по лицу, пытаясь улыбнуться сквозь них.

Дориан не просто дарил мне цветы или звал в Нью-Йорк. Он входил в мою жизнь как тихий архитектор, который брал самые большие мои боли и страхи и аккуратно, кирпичик за кирпичиком, начинал выстраивать для них прочное, надежное решение.

Я посмотрела на свой дом, видневшийся в конце улицы. Теперь мне не терпелось оказаться там. Потому что теперь это было место, где меня ждал человек, который не боялся менять мир ради меня. И ради которого я готова была покорить свой.

Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком, и я прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Тишина. Густая, звенящая, непривычная после эмоциональной бури в кофейне и оглушительных новостей от Холлоуэя. В доме пахло его одеколоном — терпким, древесным ароматом, который уже стал для меня синонимом дома.

— Дориан? — позвала я, хотя и так знала ответ.

Мое голос потерялся в пустоте гостиной. Его не было. Ожидаемое разочарование качнулось внутри, как маятник, но следом за ним пришло странное облегчение. Сейчас мне нужна была эта передышка, эта возможность переварить все в одиночестве, собрать по кусочкам свое «я», прежде чем снова раствориться в водовороте его присутствия.

Сбросив уличную одежду, я направилась в спальню. Инстинктивно потянулась к своей самой удобной паре велосипедок и… к своей футболке, которую побрызгала его одеколоном. Оверсайз скрыл все изгибы, свисая почти до колен. Это было как облачиться в его объятия. В безопасность.

Включила колонку. Прокрутила плейлист, пока пальцы не наткнулись на то, что искали: Carpetman, «My Honey». Томный бит поплыл по комнате, наполняя тишину ленивой, чувственной жизнью.

Я взяла тряпку для пыли и принялась за полки. Механические движения успокаивали. Взмах, круговое движение. Пыль, поднявшаяся в луче солнца, танцевала вместе со мной. Музыка обволакивала, проникала под кожу. Я закрыла глаза, позволив бедрам плавно раскачиваться в такт, тряпка в руке превратилась в импровизированного партнера. Я танцевала для себя. Отпуская напряжение дня, тревоги о будущем, грусть по Рокси. Я танцевала, чувствуя, как ткань футболки трется о кожу, напоминая о нем, и в этом был странный, совершенный покой.

Я не слышала, как скрипнула входная дверь. Не слышала шагов. Первым, что я почувствовала, были сильные, теплые руки, которые обхватили меня за талию со спины. Я вздрогнула, но не от испуга — от узнавания. От того, как мое тело отозвалось на его прикосновение еще до того, как мозг успел обработать информацию.

Его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха, — медленный, влажный поцелуй, от которого по спине пробежали мурашки, а дыхание перехватило.

— Ты всегда будешь встречать меня сексуальными танцами с тряпкой для пыли? — прошептал он, и его низкий, немного хриплый голос прозвучал прямо в ухо, смешавшись с музыкой.

Я рассмеялась, обернулась в его объятиях, чтобы лицом к лицу. Его глаза, такие серьезные и насмешливые одновременно, ловили мой взгляд.

— Только если ты будешь продолжать так незаметно подкрадываться, — выдохнула я, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Дориан улыбнулся, и эта улыбка была такой откровенной, такой беззащитной, что сердце сжалось. Он притянул меня ближе и поцеловал в щеку.

— Я тебя заберу, — сказал он вдруг, его тон сменился с игривого на решительный.

— Прямо сейчас? — удивилась я. — Куда?

— В Портленд.

— В Портленд? Зачем? Уже поздновато: пока доедем, погуляем, пройдет пять часов.

— Чтобы купить тебе платье, — ответил он просто, как будто объявлял о самом обыденном в мире деле. — Для Нью-Йорка. Там, где мы будем ужинать, мой пиджак с джинсами будет смотреться оскорбительно. А твое маленькое черное, хоть и прекрасно, заслуживает компании.

Я хотела возразить. Сказать, что у меня есть платья. Но слова застряли в горле. Я смотрела на Дориана и видела в его глазах не желание контролировать или переодевать, а почти мальчишеское желание дарить ей весь мир. Одеть меня в самое лучшее, потому что он искренне верил, что этого достойна.

И в этот момент моя независимость, гордость, отступили перед перед доверием к его инстинктам, желанию сделать счастливой именно таким, пусть и экстравагантным, способом.

Я медленно выдохнула, и улыбка сама собой тронула губы.

— Хорошо. Поехали.

Он наклонился и поцеловал — коротко, но со всей обещанной страстью, которая ждала нас впереди.

— Тогда переодевайся. Твои велосипедки и футболка могут вызвать бунт в бутиках Портленда.

Я рассмеялась, отступая в сторону спальни, чувствуя, как сердце колотится в такт все той же песне — теперь уже в предвкушении нового, сумасшедшего приключения, которое он для меня придумал.

Асфальт под колесами его мощной машины шелестел, как шепот. Город Сисайд остался позади, рассыпавшись по обочине огнями уличных фонарей, и мы погрузились в уютную, движущуюся капсулу нашего мира. Панель приборов светилась приглушенным синим светом, очерчивая его профиль — сосредоточенный, но спокойный.

Он переключил трек. Из динамиков полились первые, меланхоличные аккорды гитары, а затем голос — глубокий, с хрипотцой, наполненный той самой светлой грустью, которая проникает прямо в душу. Кристиан Локк. «Darkest Days».

Я улыбнулась, глядя в боковое окно на проплывающие силуэты деревьев. Эта песня... она была о нас. О тех самых темных днях, которые мы оба пережили до встречи друг с другом.

И тогда Дориан начал подпевать. Тихо, вполголоса, больше для себя. Его голос, лишенный микрофонной мощи и обработки, был бархатным и уязвимым. Я повернулась к нему, не веря своим ушам. Дориан ловил мой взгляд краем глаза, и уголок его рта дрогнул в сдержанной улыбке.

И я присоединилась. Сначала несмело, просто шепча слова припева, но он ободряюще кивнул, и я позволила голосу набрать силу. Мы пели дуэтом — его низкий баритон и мой, чуть дрогнувший от волнения, голос. Мы пели о тьме, которая отступает, о том, чтобы найти силы подняться. И в этом совместном пении, в этом разделенном чувстве, была невероятная, исцеляющая магия.

Я рассмеялась, когда песня смолкла, и откинулась на подголовник, чувствуя, как по телу разливается теплое, щемящее веселье.

— Боже, — выдохнула я. — Я никогда не думала, что буду петь эту песню в машине с Дорианом Блэквудом.

— А я никогда не думал, что буду петь в машине с учительницей, которая заводит зажигание, напевая себе под нос мои же песни, — парировал он, бросая на меня быстрый, сияющий взгляд. — В моем мире все девушки на концертах визжат. Они не поют. Не так.

Его слова снова согрели меня изнутри. Я смотрела на него, на его руки, уверенно лежащие на руле, и чувствовала, как стены вокруг моего сердца продолжают рушиться, превращаясь в пыль.

За окном потемнело. Огни города сменились редкими огоньками придорожных домов, и веселье от нашей музыкальной дуэли понемногу улеглось, уступив место тихой, задумчивой атмосфере. В тишине, нарушаемой лишь шумом мотора, мои мысли невольно вернулись к Рокси.

— Рокси переезжает в Нью-Йорк, — тихо сказала я, больше думая вслух, чем обращаясь к нему. — С Сайласом.

Он кивнул, не выражая удивления.

— Сайлас говорил. Для него это — возвращение домой. Он не может остаться здесь, Мейв. Его музыка, его связи, его жизнь — там.

— Я знаю, — прошептала я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. — И я понимаю ее. Я действительно понимаю. Она любит его. И Рокси следует за своим счастьем. Но... — мой голос дрогнул, — это как будто отрывают кусок меня.

Я чувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, и поспешно смахнула ее.

— Глупо, да? — я попыталась улыбнуться. — Взрослая девушка плачет, как ребенок, из-за того, что подруга уезжает.

Он на несколько секунд замолчал, и в машине повисла тихая, но поддерживающая пауза.

— Это не глупо, — его голос прозвучал твердо и спокойно. — Это значит, что у тебя есть что терять. А это редкая и ценная вещь. Большинство людей в моей жизни приходят и уходят, не оставляя и следа. А те, кто остаются... — он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое, какая-то глубокая серьезность, — их потеря ощущается как ампутация.

Его слова, такие точные и лишенные привычного сарказма, заставили меня понять, что он говорит не только о моей боли. Он говорит о своей.

— Ты боишься ее потерять? — спросил он мягко.

Я задумалась, глядя в темноту за окном.

— Нет, — наконец сказала я, и с удивлением поняла, что это правда. — Я не боюсь ее потерять. Настоящая дружба не сломается из-за расстояния. Я боюсь... пустоты, которую она оставит. Того, что все изменится. Навсегда.

— Все всегда меняется, — произнес он, и в его голосе не было цинизма, лишь констатация факта. — Вопрос в том, найдешь ли ты что-то... или кого-то... кто поможет тебе заполнить эти пустоты. Сделать новые изменения... желанными.

Дориан снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был таким открытым, уязвимым. Он говорил не только о Рокси. Он говорил о себе: о том страхе, который гнал его прочь от привязанностей. И о надежде, которую, возможно, впервые позволил себе почувствовать.

Я протянула руку и положила свою ладонь ему на колено. Тепло его тела просочилось сквозь ткань джинсов.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— За что?

— За то, что не сказал, что я преувеличиваю. За то, что просто... понял.

Дориан накрыл мою руку своей, крепко сжал на секунду, а затем вернул ее на руль. Но это короткое прикосновение сказало больше всех слов. Оно говорило: «Я с тобой. В твоей боли. В твоих переменах. Я здесь».

И глядя на убегающую в темноту дорогу, я впервые за весь день почувствовала не страх перед грядущими переменами, а тихую, уверенную надежду. Потому что я была не одна.

«Пионир Плэйс» оказался не просто бутиком, а тем местом, где воздух пахнет деньгами и тишиной. Мягкий ковер поглощал шаги, а на стенах вместо вешалок висели отдельные произведения искусства, которые, как оказалось, были одеждой. Я невольно прижала свою старую сумку ближе к телу.

Мы сделали всего несколько шагов внутрь, как к нам подлетела улыбающаяся консультант. Ее взгляд скользнул по мне и прилип к Дориану. Глаза ее округлились.

— Боже мой! Дориан Блэквуд? — выдохнула она, и ее профессиональная сдержанность мгновенно испарилась. — Я ваша огромная поклонница! Не могли бы вы... автограф?

Она уже протягивала блокнот, который словно из ниоткуда появился у нее в руках. Я отступила на шаг назад, чувствуя, как горячая волна смущения накрывает меня с головой. Что мне делать? Улыбаться? Смотреть в сторону? Я чувствовала себя невидимой и одновременно выставленной на всеобщее обозрение.

Дориан взял блокнот, его лицо оставалось вежливым, но отстраненным.

— Конечно, — он быстрым росчерком оставил на листе свою подпись.

— Спасибо! Огромное спасибо! — консультант сияла. Ее взгляд снова переметнулся на меня, любопытный и оценивающий. — А это... ваша спутница?

Я застыла, словно кролик перед удавом. Дориан положил руку мне на поясницу, легкое, но твердое прикосновение, которое вернуло меня в реальность.

— Это мой менеджер, — парировал он с легкой ухмылкой, не давая прямого ответа, но и не оставляя пространства для дальнейших расспросов. — Мы ищем платье. Покажите нам ваши лучшие модели.

Консультант, получив отвод, тут же переключилась в профессиональный режим, но я еще несколько минут чувствовала себя как на иголках.

Началась примерка. Первое платье было черным, обтягивающим, слишком откровенным. Я вышла из примерочной, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Нет, — тут же сказал Дориан, едва взглянув. — Это не ты.

— Почему? — немного задето спросила я. — Оно же красивое.

— Оно красивое. Но оно для другой. Ты не должна прятаться в чужом образе.

Следующее было строгим, деловым. Снова его отрицательный кивок.

— Слишком скучно. Ты не идешь на совещание.

Я начала терять терпение.

— А что, по-твоему, «я»? — раздраженно спросила я, выходя в очередном платье, которое казалось мне милым и безобидным.