- -
- 100%
- +
Я открыла глаза и положила руку на его, лежащую на рычаге КПП. Он перевел взгляд на меня на секунду, и он оказался мягким и нежным.
— Просто не отпускай мою руку, — тихо попросила я.
Он переплел наши пальцы.
— Не сегодня.
Машина бесшумно вырулила на вечерние улицы Манхэттена. Я смотрела на сверкающие витрины, на людей, и снова ловила себя на той же мысли. Этот контраст был слишком резким. Он выдернул меня из одной реальности и поместил в другую, и я все еще не могла найти в них мост.
— А в Сисайде… — начала я, и голос мой прозвучал чуть хрипло. Я очистила горло. — В Сисайде ты передвигался на Тойоте. Почему? Разве это… — я замялась, не зная, как подобрать слово, чтобы не звучать грубо.
Мой гитарист коротко усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.
— Потому что это была самая практичная и незаметная машина в том радиусе, которую можно было купить, не вызывая лишних вопросов. Зачем тратиться на что-то дорогое, если Тойота прекрасно справляется? Она надежная, неброская, и на ней можно привезти пиццу, не привлекая внимания папарацци. Качество — не всегда синоним логотипа с крыльями.
Его ответ был настолько простым, прагматичным и лишенным снобизма, что моя тревога на мгновение отступила, уступив место изумлению. Я смотрела на его руку, лежавшую поверх моей, на его идеально сидящий костюм, и представляла его за рулем той самой скромной седана. И в этом не было противоречия. В этом был он. Человек, который мог оценить и грубую мощь гитарного усилителя, и тихую надежность японского автомобиля. Который не гнался за показным, если в этом не было практического смысла.
— Значит, это не маскировка? — рискнула я спросить. — А просто… удобство?
Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах заплясали знакомые чертики.
— Маскировка — это когда я надеваю бейсболку и солнечные очки. А Тойота» просто автомобиль. Отличная машина. Я и сейчас не вижу в этом ничего зазорного. Просто здесь, — он сделал легкий жест рукой, указывая на город за стеклом, — другие правила игры. И другой гараж.
Слова Дориана словно поставили все на свои места. Мне нужно было перестать искать в нем двуличного принца-оборотня и просто увидеть человека, который умеет адаптироваться, не теряя себя. Человека, для которого Тойота в Сисайде и Астон Мартин в Нью-Йорке были всего лишь инструментами для разных жизненных сценариев.
Я глубже устроилась в кожаное сиденье, все еще чувствуя трепет, но уже без прежнего ужаса.
— Поняла, — выдохнула я. — Просто правила игры.
— Именно, — он улыбнулся. — А ты, я смотрю, быстро учишься. Главное — помни, что независимо от транспорта, пункт назначения один и тот же.
Лифт бесшумно поднял нас на нужный этаж, и мои ладони снова стали ледяными и влажными. Мой гитарист стоял рядом, невозмутимый и собранный. В одной его руке был изящный пакет с подарком для одиннадцатилетней сестры, о которой он упомянул, а другой он крепко держал мою руку, словно чувствуя, что я могу попытаться сбежать обратно в лифт.
Дориан просто нажал код на панели. Глухой щелчок, и массивная дверь отъехала в сторону.
И вот, в проеме, возникла она.
Женщина. Высокая, изящная, в простом, но безупречно сидящем платье цвета хаки. Каштановые волосы, уложенные в мягкую, небрежную волну, падали на плечи. И глаза… большие, ярко-зеленые, как изумруды, точь-в-точь как у ее сына. В них не было ни капли надменности, лишь теплое, сдержанное любопытство и та же глубокая, спокойная сила, что и у моего рок-звезды.
Мама.
Мысль пронеслась громом. Это была Белла. Та женщина, о которой Дориан рассказывал с такой нежностью. Она была красивой, гармоничной. И от этого становилось еще страшнее. С такой женщиной сложно соревноваться, сложно произвести впечатление. Она казалась тем идеалом, рядом с которым моя простота должна была выглядеть жалко.
— Дориан, — ее голос был низким, мелодичным, и в нем прозвучала безграничная нежность. Белла сделала шаг вперед, и он, отпустив на секунду мою руку, наклонился, чтобы обнять ее.
— Мама.
Они стояли, обнявшись, секунду, другую, и в этом жесте была такая естественная, годами выстраданная близость, что у меня защемило сердце. Я чувствовала себя посторонней на их семейной сцене.
Затем ее изумрудный взгляд мягко скользнул на меня. Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Готовая к оценке, к холодной вежливости.
Но ее губы тронула улыбка. Искренняя, теплая, идущая от глаз.
— А вы, должно быть, Мейв, — произнесла она. — Проходите, пожалуйста. Мы все так ждали этой встречи.
Белла отступила, пропуская нас внутрь. Мой гитарист снова взял мою руку, и его легкое, ободряющее пожатие говорило само за себя: «Видишь? Все в порядке».
Я переступила порог, все еще чувствуя дрожь в коленях, но уже не от чистого страха, а от странной смеси трепета и облегчения. Первый барьер был взят. И… его мама улыбалась мне. Возможно, не все в этом мире роскоши и высот было враждебным.
Апартаменты были залиты светом, который отражался от белоснежных стен и мраморных полов, создавая ощущение, будто мы вошли в огромную, безупречную жемчужину. Воздух был наполнен тихим гулом приглушенных разговоров, звоном бокалов и легкими нотами дорогих духов. В огромной гостиной, уступающей по размерам разве что залу моего гитариста, собралась целая толпа элегантных, улыбающихся людей. И первым, кто прорвался сквозь этот блестящий строй, был Арчи.
— Наконец-то! — он раскинул руки, словно мы не виделись сто лет, и заключил нас обоих в шумные объятия. — Я уже думал, вы по дороге передумали и сбежали в Вегас!
Его беззаботная энергия была как глоток свежего воздуха в этом стерильном великолепии. Я неуверенно улыбнулась, пока он хлопал Дориана по плечу.
— Помнишь, что я тебе говорил? Никаких побегов до десерта, — парировал мой гитарист, но в его глазах читалось облегчение от присутствия кузена.
Пока Арчи шутил, мой взгляд скользнул за его спину. И снова окна. Панорамные, конечно же. И вид… Вид был на темнеющую зелень Центрального парка, подсвеченную тысячью огней. Это было так же нереально, как и все остальное.
И тут началось. К Дориану стали подходить люди — мужчины в красивых рубашках и костюмах, женщины в платьях от кутюр. И каждый раз он, не отпуская моей руки, представлял меня.
— Тетя Вивиан, позволь представить тебе мою девушку, Мейв.
— Дядя Чарльз, это Мейв.
— Моя девушка, Мейв Лорин.
Каждый раз, когда эти слова — «моя девушка» — срывались с его губ, что-то маленькое и теплое сжималось у меня в груди. Это было заявлением. И каждый раз оно отзывалось в мне тихим, трепетным эхом, заглушающим на секунду голос сомнений.
Пока мой парень был занят разговором с каким-то седовласым дядюшкой, ко мне подошла женщина, очень похожая на Беллу, но с более мягкими чертами лица и добрыми лучиками вокруг глаз.
— Я Кларисса, сестра Беллы и мама этого неугомонного Арчи, — представилась она, и ее улыбка была настолько открытой, что я мгновенно почувствовала себя спокойнее. — Не обращайте внимания на всю эту мишуру, дорогая. Все они тут довольно безобидные. Позвольте, я покажу вам, кто есть кто.
Она взяла меня под руку и повела вдоль стены, понизив голос до конспиративного шепота.
— Вон тот, в синем галстуке, — двоюродный брат Дориана, Маркус, он инженер, вечно чем-то недоволен. А та дама в розовом — тетя Агата, коллекционирует слухи, так что будьте с ней осторожнее. А это… — она указала на пожилую пару, — бабушка и дедушка Дориана по отцу. Очаровательные люди, обожают классическую музыку и считают, что рок — это «шум».
Я слушала ее, и ком в горле понемногу рассасывался. Кларисса была моим спасательным кругом в этом море незнакомых лиц. Но один вопрос не давал мне покоя.
— А… а где отец Дориана? И его сестры? — тихо спросила я, оглядывая зал.
Кларисса мягко вздохнула.
— О, Себастьян всегда появляется с небольшим опозданием, это его фирменный стиль. А Эмили… — она многозначительно подняла бровь, — любит делать вход. Не волнуйтесь, они обязательно будут. Просто готовьтесь.
Ее слова вернули легкую дрожь. Самые главные испытания были еще впереди. Но, стоя здесь, сжимая в потной ладони руку моего гитариста и чувствуя поддержку его тети, понимала — я не одна. И эта встреча, какой бы пугающей она ни была, можно было пережить. Ради того, чтобы слышать, как он говорит «моя девушка», снова и снова.
Мы стояли, беседуя с бабушкой и дедушкой Дориана — очаровательной парой, чьи глаза светились одинаковой мудростью и добротой, несмотря на разницу в характерах. Дедушка расспрашивал о Сисайде, а бабушка, уловив мое напряжение, тихо хвалила мое платье. Я начала чувствовать себя почти… в своей тарелке. Почти.
Я почувствовала, как рука моего гитариста на моей талии непроизвольно сжалась, и сама выпрямилась спиной, еще не видя источника, но уже ощущая его влияние.
Он подошел бесшумно. Себастьян Блэквуд. Высокий, с идеальной осанкой, в костюме, который сидел на нем как влитой. Его волосы, темные с проседью, были уложены с безупречной точностью. Но главное — его глаза. Холодные, пронзительные, оттенка молочного шоколада, но лишенные их глубины и тепла. Это были глаза стратега, оценивающего ресурсы на поле боя.
Он кивком головы поприветствовал старших родителей, и его взгляд скользнул по Дориану быстрым, все понимающим оценивающим взглядом. А потом остановился на мне. Надолго. Словно считывая код.
— Белла рассказала, что Вы работаете с детьми, — его голос был ровным, вежливым, но в нем не было и капли настоящего интереса. Это был звук тикающих часов на допросе. — И каково это?
Я почувствовала, как все тело моего гитариста напряглось, как струна перед самым высоким и сложным бендом. Он готовился вмешаться, защитить. Но что он мог сказать? Это был вопрос ко мне.
Я сама должна была дать ответ.
Мягко, но уверенно нажала на руку Дориана, давая понять, что справлюсь. Мои пальцы переплелись с его, и я подняла подбородок, встречая холодный взгляд Себастьяна.
— Это самая честная работа из всех, что я знаю, мистер Блэквуд, — мой голос прозвучал удивительно ровно и спокойно. — Дети не умеют притворяться. Они либо доверяют тебе, либо нет. Либо горят любопытством, либо гаснут. И каждый день — это возможность зажечь в них этот свет. Это огромная ответственность. Не каждый готов ее нести.
Себастьян Блэквуд слушал, не моргнув глазом. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но в уголках его губ появилась едва заметная, холодная усмешка.
— Интересно, — произнес он наконец, и его взгляд на секунду задержался на моих глазах, словно ища в них подтверждения этим словам. Затем Себастьян кивнул, сначала мне, потом Дориану. — Полагаю, это требует определенной стойкости.
И с этими словами он развернулся и направился к своей супруге, оставив нас стоять в легком треморе после его присутствия.
Только когда он отошел, я почувствовала, как дрожь подкатывает к коленям. Я сделала это.
Сильная, теплая рука моего гитариста плотнее обхватила мою талию, прижимая к себе. Он наклонился к моему уху, и его губы почти коснулись кожи.
— Блестяще, — прошептал он, и в его шепоте слышалась смесь гордости, облегчения и чего-то дикого, почти триумфального. — Просто блестяще. Я не думал, что кто-то сможет заставить его промолчать за тридцать секунд.
Дориан отстранился, чтобы посмотреть на меня, и в его изумрудных глазах горел такой интенсивный, такой открытый восторг, что все остальные гости, весь блеск и весь холод Себастьяна Блэквуда просто перестали существовать.
— Спасибо, — он сказал это тихо, но с такой силой, будто вложил в это слово все, что у него было. — Спасибо, что ты здесь. Со мной.
И в этот момент я поняла, что никакие богатства, сложные родственники не имели значения. Иметь его взгляд, полный такого восхищения, и его сердце, бьющееся в унисон с твоим в такт этой странной, пугающей, но невероятно прекрасной новой жизни — это была единственная валюта, которая имела для меня ценность.
Бабушка Дориана, миссис Элеонора, оказалась удивительной собеседницей. Ее вопросы о моих учениках были не вежливой формальностью, а искренним интересом.
«А какие они, современные детки? — спрашивала она, ее глаза, такие же пронзительные, как у внука, но смягченные возрастом, смотрели на меня с живым участием. — Все в этих телефонах, или еще остались те, кто верит в сказки?»
Я рассказывала ей об Оуэне и его динозаврах, о Хэнке, который мог часами собирать пазлы, и, конечно, о Скарлетт и ее рисунках. Говорила о том, как они все еще верят в чудеса, если дать им такую возможность. Мы беседовали так тепло и душевно, что я почти забыла, где нахожусь. Почти.
Краем глаза я видела, как мой гитарист говорит с родителями. Белла слушала его, положив руку ему на рукав, а Себастьян стоял чуть поодаль, но его поза утратила прежнюю жесткость. Они выглядели… как семья. Со своими сложностями, но и с связью, которую было не разорвать.
И вот, в самый разгар вечера, внимание в зале сместилось к арке, ведущей в прихожую. На пороге стояла Эмили. Она была в нежно-розовом платье, которое делало ее похожей на расцветающий пион, и ее выражение лица сменилось мягкой, сияющей улыбкой. Но не это заставило мое сердце остановиться.
Перед ней она катила инвалидное кресло. А в нем сидела маленькая девочка с двумя темными хвостиками и огромными, сияющими от восторга глазами. В одной ее руке был букет из воздушных шариков, а другая рука лежала на одеяле, накрывающий ее ноги. Точнее, ногу.
— Встречайте именинницу! — провозгласила Эмили, и ее голос звенел настоящей, чистой радостью. — Нашу Эрику!
Зал взорвался аплодисментами, криками «С днем рождения!» и «Ура!». Я машинально присоединилась к общему ликованию, поднимая бокал, но внутри у меня все перевернулось.
У нее нет ноги.
Мысль ударила с физической силой, заставив сжаться желудок. Эта маленькая, хрупкая девочка. Младшая сестра, чей подарок мой гитарист так бережно нес. Эрика. Я смотрела на ее сияющее, абсолютно счастливое лицо, на то, как она смеется, глядя на шарики, и на то пустое место под одеялом, и мое сердце делало мучительный кульбит, проваливаясь куда-то в бездну жалости, боли и щемящей нежности.
И в этот миг все пазлы в моей голове с громким, оглушительным щелчком встали на свои места.
Вот почему.
Вот почему его благотворительный фонд не был просто способом отмыть деньги или потешить свое эго. Вот почему он так яростно, с такой холодной яростью, обрушился на систему, которая подвела учеников школы. Вот откуда эта яростная, почти одержимая потребность защищать тех, кто слабее, кто не может защитить себя сам.
Дориан смотрел каждый день на свою сестру. На ее борьбу. На ее мужество.
Я искала его взгляд и нашла через всю комнату. Дориан стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на сестру. И на его лице не было ни тени цинизма или привычной маски отстраненности. Только бесконечная, гордая, до боли чистая нежность. И любовь. Та любовь, что двигает горами и заставляет рок-звезду тратить миллионы на спасение чужих детей. Потому что для него они не были чужими. Они все были немножко Эрикой.
Я понимаю теперь. Все понимаю. Его фонд, желание оградить меня от всего мира… все это укоренилось здесь. В любви к этой девочке в инвалидном кресле, которая смеялась, разглядывая свои шарики, и в чьих глазах не было ни капли жалости к себе, а лишь чистая, безудержная радость жизни.
И в этот момент вся моя тревога, все сомнения о его мире и нашем будущем показались такими мелкими и незначительными. Как я могла бояться чего-либо, когда Дориан пронес такую огромную, глубокую боль и любовь через всю свою жизнь и остался человеком? Человеком, который нашел в себе силы любить и меня.
Аплодисменты стихли, и гости постепенно вернулись к своим разговорам, образовав вокруг Эрики и Эмили живой, улыбающийся круг. Я все еще стояла, прижав ладонь к груди, как будто могла таким образом унять бешеный стук своего сердца. Вид этой маленькой, мужественной девочки и ошеломляющее осознание, пришедшее с этим видом, все еще сотрясали меня до глубины души.
И тут он подошел. Мой гитарист. Его шаги были быстрыми, целенаправленными. Он подошел так близко, что наши плечи почти соприкоснулись, и наклонился ко мне, его голос прозвучал тихо, только для меня.
— Мейв, прости, я… я должен был предупредить тебя об Эрике, — в его глазах читалась искренняя озабоченность, легкая тень вины. Он боялся, что этот внезапный поворот стал для меня шоком, что я не готова. — Я не хотел, чтобы ты…
Я не дала ему договорить. Что-то во мне перевернулось, прорвалось сквозь все барьеры приличия и страха. Я повернулась к нему, полностью, всем телом, и взяла его лицо в свои ладони, заставив его смотреть мне в глаза. В зале, полном людей, под мягкий гул бесед и музыки.
— Дориан, — мой голос дрожал, но слова были ясными и четкими, выстраданными каждой клеткой моего существа. — Я так сильно тебя люблю. Понимаешь? Так сильно, что у меня сейчас сердце разрывается на части от всего этого. От того, какой ты… настоящий.
Я видела, как его глаза расширились от изумления. Дориан замер, не в силах пошевелиться, полностью во власти моего взгляда и моих слов. Он ожидал чего угодно — неловкости, вопросов, может, даже жалости. Но не признания, рожденного в эпицентре его семейной тайны.
— Я не просто рада, что ты в моей жизни, — продолжала я, и слезы, не стыдные, а очищающие, выступили на глазах. — Я благодарна каждой случайности, каждой секунде, что привела меня к тебе. Ты… ты самый удивительный человек, которого я когда-либо встречала. И я люблю тебя.
Он молчал еще несколько секунд, и по его лицу пробежала целая буря эмоций — шок, неверие, а затем нежность, что у меня перехватило дыхание.
— Черт возьми, Мейв, — он прошептал хрипло, и его руки легли поверх моих, прижимая их к своим щекам. — Я так долго собирался сказать это тебе сегодня. Подобрал слова, продумал момент… А ты… ты просто украла мой выход.
Но в его голосе не было ни капли досады. Было лишь восхищение и облегчение, такое огромное, что, казалось, заполнило собой весь зал.
— Но я не откажусь от своего, — сказал он, и его голос приобрел ту самую низкую, бархатистую ноту, что сводила меня с ума с первой же встречи.
Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был поцелуй, который говорил: «Я слышал. Я принимаю. И я твой».
Когда мы разомкнули губы, мир вокруг снова обрел звуки и краски. Но теперь он был другим. Безопасным. Нашим.
— Пойдем, — сказал он, все еще держа мою руку. Его пальцы крепко переплелись с моими. — Поздравим Эрику с днем рождения.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести себя через зал. Страх ушел.
Мы подходили к ним, и я чувствовала, как учащается мое сердцебиение. Эмили заметила нас первой. Ее взгляд скользнул по нашим сплетенным рукам, затем по лицу брата, и ее губы растянулись в широкой, понимающей улыбке. А потом она что-то шепнула на ухо Эрике.
Девочка повернула голову, и ее большие, сияющие глаза округлились. Она посмотрела на меня, потом на Дориана, и они хором, как по команде, издали один и тот же протяжный звук:
— Ва-а-а-у!
Это было настолько искренне и одновременно так забавно, что я не сдержала смеха. Вся остаточная нервозность растворилась в этом легком, беззаботном звуке.
Мой гитарист подвел меня вплотную, его рука по-прежнему крепко держала мою.
— Эрика, Эмили, это Мейв, — сказал он, и его голос прозвучал особенно мягко. — Мейв, мои сестры.
— Очень приятно познакомиться, Эрика, — сказала я, опускаясь на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне. — С днем рождения. Ты выглядишь просто прекрасно в этом платье.
Эрика застенчиво улыбнулась, ее пальцы сжимали ленты воздушных шаров.
— Спасибо, — прошептала она, а затем ее взгляд с надеждой переметнулся на брата.
— А это, — мой гитарист протянул ей тот самый изящный пакет, который нес все это время, — от нас с Мейв.
Эмили подняла бровь, ее улыбка стала еще шире.
— «От нас»? Как интересно. Ну-ка, Эрика, давай посмотрим, что эти двое для тебя приготовили.
Эрика с нетерпением взяла пакет. Ее маленькие пальцы быстро разорвали упаковку. Она откинула крышку коробки, отодвинула защитную пленку, и ее губы снова сложились в беззвучное «вау». В коробке лежал новенький iPad в нежно-розовом чехле — последняя модель, о которой, как я позже узнала, она мечтала последние полгода.
— О боже! — выдохнула Эрика, застыв от благоговения. — Это… это тот самый?
— Тот самый, — подтвердил Дориан, и я слышала улыбку в его голосе. — Чтобы ты могла рисовать свои комиксы без тормозов. И чтобы смотреть видео о Диснейленде.
— О Диснейленде… — Эрика оторвала взгляд от подарка, и в ее глазах загорелись новые звезды.
— Да, — мой гитарист перевел взгляд на меня, и я кивнула, давая ему понять, что он может говорить дальше. — Потому что через два месяца мы все летим в Анахайм. На неделю. Ты, я, Эмили… и Мейв.
Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Потом Эрика издала такой восторженный визг, что несколько гостей обернулись. Она бросила взгляд на iPad, потом на нас, и ее лицо озарилось таким чистым, абсолютным счастьем, что у меня снова подступили слезы к глазам.
— Правда? — прошептала она, не веря своему счастью. — Мы все? В Диснейленд?
— Все, малышка, — сказала Эмили, гладя сестру по голове. — Кажется, твой брат наконец-то сделал что-то по-настоящему умное.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Я смотрела на Эрику, которая прижала к груди новый iPad, словно это был величайший клад, и на своего гитариста, который наблюдал за ней с таким выражением лица, которое он, казалось, берег только для самых близких. И я поняла, что это это был ключ, к доверию, к семье, к той части его души, которую он так тщательно оберегал.
Белла мягко предложила всем пройти к столу, и поток гостей переместился в соседнюю комнату — столовую. И снова у меня перехватило дыхание, но на этот раз от удивления.
После сдержанной, монохромной гостиной, столовая была подобна взрыву света и цвета. Под ногами лежал роскошный ковер с замысловатым узором из белого, солнечно-желтого и небесно-голубого. Мебель, светлая, почти песочного дерева, казалась легкой и воздушной. Стены, отделанные под темное, благородное дерево, создавали уютную, почти охотничью атмосферу. Но главным акцентом была огромная картина во всю стену — абстрактное полотно, где те же цвета, что и на ковре, сплетались в вихре линий и форм, напоминающих то ли летящих птиц, то ли музыкальные ноты. Это было смело, ярко и совершенно не похоже на то, что я ожидала увидеть в доме Себастьяна Блэквуда.
«Она. Это все она, — промелькнула мысль, и я украдкой взглянула на Беллу. — Эта комната была ее творением. Уголок тепла и жизни, который Белла сумела отстоять в этом царстве мрамора и стекла.»
Гости начали рассаживаться. Мой гитарист твердой рукой направил меня к стулу рядом с ним, во главе стола. Я села на стул, чувствуя, как бархатная обивка мягко принимает меня.
Прямо напротив нас устроилась Эмили. Она откинулась на спинку стула, и в ее глазах читалось любопытное ожидание, будто готовилась наблюдать за самым интересным спектаклем сезона. Ее взгляд скользнул с моего платья на лицо брата, и Эмили едва заметно улыбнулась, поднимая бокал с водой в нашем направлении.
Я оглядела стол. Он ломился от изысканных блюд, сверкающих хрустальных бокалов и изящного серебра. Слева от меня сидел мой гитарист, моя скала в этом море незнакомых лиц. Справа — седовласый дядя Чарльз, который ранее показался мне суровым, но сейчас любезно улыбался. Напротив — Эмили. И чуть дальше, в центре стола, сияла Эрика, все еще не выпускавшая из рук свой новый iPad, пока Эмили мягко пыталась уговорить ее положить его хотя бы на время ужина.
И тут до меня дошло. Меня не посадили куда-то в конец стола, затерявшуюся среди дальних родственников. Меня посадили вместе. В самое сердце семьи. Рядом с ним. И этот простой жест — его рука, лежащая на моей на колене под столом, — говорил громче любых слов.
Мой гитарист наклонился ко мне, его плечо коснулось моего.
— Выдыхай, учительница, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки. — Самое страшное позади. Теперь просто ужин.
Я посмотрела на него, потом на его сестер, на сияющую картину на стене, и улыбка сама по себе растянулась на моих губах. Дориан был прав. Это был просто семейный ужин. И каким бы невероятным это ни казалось, я была его частью. Я нашла в себе силы улыбнуться Эмили в ответ и повернулась к своей тарелке, чувствуя, как тяжелый камень тревоги окончательно сваливается с души, оставляя лишь легкое, счастливое волнение.
Легкая, почти непринужденная атмосфера, царившая между нами, вдруг на мгновение сгустилась. Мой гитарист, отпив из бокала, повернулся к Эмили.
— А где твой жених, Тео? — спросил он с невинной, слишком невинной улыбкой.