Черные приливы Сисайда

Эмили замерла с вилкой в руке. Ее лицо на секунду стало гладкой, непроницаемой маской, но в глазах вспыхнули знакомые стальные искорки.

— Мы разошлись. Два месяца назад. Но ты, конечно, был слишком занят собственным… творческим поиском, чтобы заметить.

Воздух между ними затрепетал от невысказанного напряжения. Я почувствовала, как рука моего гитариста непроизвольно сжалась в кулак на колене. Он злился из-за ее колкости и того, что пропустил что-то важное в ее жизни.

— Эмили… — начал Дориан, и в голосе зазвучало предупреждение.

Но ему не дали договорить. Белла мягко, но властно подняла бокал.

— Дорогие, — ее голос прозвучал мелодично, но не оставлял места для возражений. — Перед тем как начать, давайте поблагодарим за эту трапезу и за то, что мы все собрались вместе в такой светлый день.

По столу прокатилась волна. Все, как по команде, отложили приборы и протянули руки к соседям. Моя левая рука сама нашла крепкую, теплую ладонь моего гитариста. Мою правую руку мягко, почти отечески, взял дядя Чарльз. И пока мистер Блэквуд начинал свою короткую, элегантную молитву, я сидела, чувствуя это кольцо сплетенных рук — теплое, живое, объединяющее.

«Мне очень нравится его семья, — пронеслось у меня в голове с такой ясностью, что стало почти страшно. — Несмотря на колючки Эмили, холодность Себастьяна и всю эту показную роскошь. Под этим всем билось что-то настоящее. Любовь. Пусть странная, сложная, порой выражающаяся в колкостях и тяжелых взглядах, но — любовь. И в этом кругу сплетенных рук я чувствовала ее безошибочное биение.»

Когда молитва закончилась и все с легким шорохом отпустили ладони, началась трапеза. Но напряжение с брата и сестры не ушло. И тогда мой гитарист откашлялся и поднял свой бокал.

— Эрика, — он повернулся к сестре, и весь его гнев растаял, сменившись такой нежностью, что у меня защемило сердце. — Я не буду желать тебе всяких глупостей вроде кукол и бантиков. Я желаю тебе храбрости. Чтобы ты никогда не боялась мечтать о самом высоком высоком и самом далеком. Чтобы твои картины становились все смелее. Чтобы ты знала, когда мир кажется огромным и сложным, в нем всегда найдется место для твоего смеха. Всегда помни, что у тебя есть семья, которая будет стоять за тебя горой. За тебя я готов поругаться с кем угодно. Даже с твоей старшей сестрой, — он бросил взгляд на Эмили, в котором читался и вызов, и примирение.

Эмили покачала головой, но губы ее дрогнули в улыбке. Эрика сияла, как маленькое солнце.

А потом мой взгляд случайно встретился со взглядом мистера Блэквуда. Он сидел напротив, по другую сторону стола, и не отрывал от меня глаз. Он изучал меня. Так же пристально и беспристрастно, как изучал бы финансовый отчет или нового делового партнера. Но на этот раз в его холодных, изумрудных глазах я читала глубокий, невысказанный вопрос. Себастьян видел, как его сын держит меня за руку. Слышал, как Дориан говорит о семье и верности. Видел, как я общаюсь с его дочерьми. И теперь он заново оценивал картину, в которую я вписалась. И на этот раз его оценка, казалось, не имела готового вердикта.

Я мягко улыбнулась ему и кивнула, прежде чем повернуться к своей тарелке. Пусть смотрит. Пусть оценивает. Я прошла через многое, чтобы дрогнуть под его взглядом. Я сидела рядом с их сыном, и его рука, лежавшая на моей, была моим сильным аргументом.

Воздух на веранде был прохладным и свежим после насыщенной атмосферы столовой. Я стояла у резного парапета, глядя на огни Нью-Йорка, и чувствовала легкую дрожь в коленях от переизбытка эмоций. Это был своеобразный эмоциональный похмельный синдром после признания в любви, ледяного взгляда Себастьяна и трогательного тоста моего гитариста.

Рядом со мной, облокотившись на перила, стояла Эмили. Она оказалась удивительно легким и приятным собеседником.

— Так ты графический дизайнер? Дориан упоминал, когда ехали сюда. — переспросила я, искренне заинтересовавшись. — Это же здорово! Мои первоклашки как раз обожают рисовать, я бы с радостью показала им твои работы, если ты не против.

— Конечно, не против! — ее лицо озарилось энтузиазмом. — Я как раз делаю серию иллюстраций для детской книги о маленьком дракончике. Может, покажу тебе? Ты же в этом разбираешься, ты поймешь, насколько он милый и несчастный.

Мы обе рассмеялись. Было так просто и естественно говорить с ней. В ней не было и тени снобизма или высокомерия, которые я подсознательно ожидала от сестры Дориана Блэквуда.

Наше веселое обсуждение дракончиков постепенно сменилось небольшой паузой. Эмили откинула со лба прядь каштановых волос и посмотрела на меня более пристально, ее взгляд стал серьезнее.

— Знаешь, Мейв, — начала она тише, чтобы их не услышали остальные, — я не могу не сказать... Я вижу, как он изменился. Дориан.

Мое сердце сделало маленький кувырок. Я молчала, давая ей возможность продолжать, жадно ловя каждое слово.

— Раньше... с другими... — она немного помялась, подбирая выражения. — Он никогда никого не приводил по-настоящему. Были какие-то светские тени, красивые манекены с идеальными улыбками. Он появлялся с ними на пару мероприятий, отыгрывал роль галантного кавалера, а потом они бесследно исчезали. Никаких эмоций. Никаких ссор. Никаких... вот этого всего.

Она сделала широкий жест, охватывающий всю нашу сегодняшнюю историю — от нервного напряжения до слез и признаний.

— Он держал всех на расстоянии вытянутой руки. И когда Дори пытался кого-то «представить» семье, это было ужасно. — Эмили поморщилась, как от неприятного воспоминания. — Он был холоден, циничен, почти враждебен. И он никогда, слышишь, никогда не смотрел на них так, как смотрит на тебя.

Ее слова падали мне в душу, как капли дождя после долгой засухи, питая крошечные ростки надежды и понимания.

— А как он смотрел? — прошептала я, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.

— Как будто ты — его единственная надежда не задохнуться, — без колебаний ответила Эмили. Ее глаза блестели в свете, падающем из гостиной.

Мы обе замолчали, глядя в ночь. Где-то в глубине веранды смеялся Арчи, дразня кого-то. Слышался низкий, спокойный голос моего гитариста.

Заиграла красивая мелодия песни, которую Я узнала почти сразу — «Us» в исполнении James Bay и Alicia Keys.

Тогда подошел мой гитарист. Без единого слова, его рука скользнула по моей спине, а пальцы другой руки переплелись с моими. Его взгляд был бездонным, темным океаном, в котором тонули все мои мысли. Дориан просто начал двигаться, увлекая меня за собой в медленный, почти интуитивный ритм.

Мир сузился до пространства в несколько квадратных футов. Он притянул меня так близко, что я чувствовала каждый его вдох, каждое движение грудной клетки.

Я закрыла глаза, положив голову ему на грудь, и позволила вести себя. Дориан кружил меня, но это было медленное, почти незаметное вращение, как у планет. Его губы коснулись моего виска, и он заговорил. Его слова были не громкими признаниями, а тихими, обрывистыми фразами, которые предназначались только мне.

— Я сегодня... дышу по-другому, — прошептал он, и его голос был низким вибрацией, которая отзывалась во мне где-то в самой глубине. — Как будто все это время легкие были наполовину пусты.

Его рука сжала мою талию.

— Не отпускай. Никогда.

А потом песня набрала силу, и голоса Джеймса Бэя и Алисии Киз сплелись в мощный, пронзительный припев, полный вопроса и надежды. И в этот самый момент мой гитарист мягко, но неумолимо отклонился назад, все еще удерживая меня, и пальцами поднял мое лицо к своему.

Его губы на моих дарили надежду на что-то хорошее и прекрасное в моей жизни и душе. И в этом поцелуе было все: и боль от увиденной Эрики, и горечь его прошлого, хрупкие, но полностью открытые и крепкие чувства, что родились между нами сегодня.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, огни Нью-Йорка за его спиной плыли, как далекие звезды в галактике. Звуки вечеринки доносились будто из-под толстого слоя воды.

Я смотрела на него, и мне казалось, что мы провалились в какую-то параллельную реальность. Реальность, где существовали только его запах — кожи, парфюма; только ощущение его руки в моей; эхо его слов и поцелуя на моих губах.

Вечер постепенно угасал, как и силы в моих ногах. Гости один за одним прощались, воздух наполнялся усталыми, но довольными улыбками. Я стояла в стороне, наблюдая, как мой гитарист общается со своими бабушкой и дедушкой. Он что-то тихо говорил Эрике, та улыбалась, а Эмили, стоя рядом, поправляла плед на коленях сестры. Это была идиллическая картина, от которой в груди сладко щемило. Я чувствовала себя частью этого пазла, который наконец-то сложился.

Идиллию разбил низкий, ровный голос за моей спиной.

— Мисс Лорин.

Я обернулась. Себастьян Блэквуд стоял в двух шагах, его руки были заложены за спину, поза безупречна и непроницаема.

— Мистер Блэквуд, — кивнула я, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

— Несколько слов, — он легким движением головы указал на арочный проем, ведущий в небольшой зимний сад, скрытый от основного взгляда.

Мое сердце упало куда-то в пятки, но я молча последовала за ним, чувствуя, как с каждым шагом атмосфера вечера испаряется, оставляя лишь холодный вакуум.

Блэквуд старший остановился, повернулся ко мне. Его глаза, лишенные сегодняшней даже натянутой вежливости, были как сканеры, считывающие мою уязвимость.

— Хочу поблагодарить за вашу тактичность сегодня, — начал он, и его слова прозвучали как приговор. — В ситуации с моей дочерью... многие теряются. Вы отреагировали адекватно. Это похвально.

— Спасибо, — выдавила я, чувствуя, как сжимается горло. Я знала, что это лишь прелюдия.

— Именно поэтому я буду с вами откровенен, — он сложил руки за спиной. — Вы — милая девушка. Уверен, прекрасный учитель. Но вы не подходите моему сыну.

Воздух перестал поступать в легкие. Словно кто-то выбил из меня всю душа.

— Я вижу, между вами что-то есть, — продолжал он холодно, глядя куда-то мимо моего плеча. — Но Дориан живет в другом мире. Его жизнь — это давление, сделки, миллионные контракты и люди, которые хотят от него лишь денег или славы. Ваша простота... она обречена: либо сломается под этим прессом, либо, что более вероятно, испортится. Деньги меняют людей, мисс Лорин. Вы, со своими маленькими радостями, не сможете противостоять этому. Вы станете его слабостью. Обузой, которую он будет вынужден нести.

Каждое его слово было как удар ножом. Точным, без лишних эмоций. Он констатировал факт, как инженер негодную деталь.

— И что вы предлагаете? — Внутри все кричало и рвалось на части, но я держалась.

— Было бы лучше для всех, — он наконец посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли злобы, лишь ледяная, безжалостная уверенность, — если бы вы остались в своем маленьком городке. Жили своей жизнью. И я настоятельно прошу вас... не рассказывать Дориану о нашем разговоре. Это лишь усугубит ситуацию.

«Защищайся! — кричал внутренний голос. Но как? Какими словами? Он был прав в одном — наши миры были слишком разными. Но он был ужасно неправ в другом.»

Я выпрямила спину, собрав все остатки своего достоинства. Голос не дрогнул.

— Я ценю вашу откровенность, мистер Блэквуд. Но вы ошибаетесь. Я не боюсь вашего мира и не собираюсь ломаться. Что касается Дориана... — я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце разрывается на тысячи осколков, — ...это его решение. И мое. А не ваше. Доброго вечера.

Я развернулась и ушла, оставив Себастьяна в одиночестве среди орхидей, с моими словами, повисшими в воздухе.

Я подошла к Дориану. Он что-то рассказывал дедушке, и его лицо светилось спокойной усталостью. Он увидел мое лицо, и его улыбка мгновенно исчезла.

— Что случилось? — тихо спросил он, мгновенно считывая мое состояние.

— Ничего. Мы можем уехать? Пожалуйста, — попросила я, и мои глаза, наверное, говорили сами за себя, потому что он не стал расспрашивать. Он просто кивнул.

— Конечно. Сейчас.

Мы начали прощаться. Белла, его мама, была неподдельно радушной.

— Мейв, дорогая, вы просто обязаны приехать к нам завтра на ланч! Я покажу вам наш сад, — сказала она, обнимая меня.

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Мама, — мягко, но твердо вмешался Дориан, обнимая меня за плечи. — Я думаю, завтра мы встретимся с вами в Центральном парке.

Его мама что-то поняла по нашему состоянию. Ее взгляд стал чуть более внимательным, но она лишь кивнула.

— Конечно, сынок. Как скажешь. Это прекрасная идея.

Мы вышли на улицу, к его Астону. Дориан открыл мне дверь, и только когда мы оказались в замкнутом пространстве салона, я позволила себе выдохнуть и закрыть глаза, чувствуя, как предательская дрожь наконец пробивается сквозь онемение.

— Отец говорил с тобой, — констатируя, произнес мой гитарист. Его руки сжали руль так, что кости побелели.

— Да, — прошептала я, глядя в темное стекло. — Но я, вроде, справилась.

Дориан без лишних вопросов завел машину, и под низкий рык мотора мы поехали прочь. Прочь от его мира, который так ясно дал мне понять: мое место в нем будет оспариваться на каждом шагу.