После развода. Самая красивая женщина

«Из-за мужика?…»

Аня

Мой дом — моя крепость.

Это хорошая поговорка, которая лучше всего описывает все то, что я чувствую, когда нахожусь в своем доме, где я выросла.

Мама так и не продала его, и вот сейчас, когда я сижу на хорошо знакомой, светлой кухне, будто получая билетик в прошлое. Каждый раз, когда я сидела на том же дубовом стуле и мяла пальцами одну из маминых любимых ажурных скатертей, мне гораздо проще прорыдаться и выговориться.

Чем я и занимаюсь.

Захлебываюсь в слезах и вываливаю на нее все. Все! Начиная с того момента, когда впервые увидела, что Глеб вернулся другим домой, заканчивая этой ужасной поездкой к его мадам.

- … И я…а она…а потом…он…букет такой еще припер, сволочь! - сумбурное бурчание прерывает громкий, до комичного детский всхлип.

Мама мерно моет посуду…

Она у меня вообще такая. У нее внутри может бушевать буря, но она никогда ее не покажет, потому что считает, что слезы — это, конечно, хорошо, но они делу не помогут. Мою эмоциональность она списывает на профессию, а еще на очень нежный возраст. Ну и пусть! Может быть, она не сидит и не обнимает меня, не кудахчет вокруг, а по факту — это лучшее, что сейчас мама может для меня сделать. Дать выговориться и помочь советом. Что мне делать? Я не знаю. Я совершенно не понимаю, что мне теперь делать…

- … Там дождь шел, и я…я чуть не врезалась…

Мама резко застывает, а тарелка выскакивает у нее из рук и гулко бьется о стенки раковины. Я замираю. Не решусь сказать, что на мгновение подумала о том, как было бы круто все-таки врезаться…только маме это и не нужно. Думаю, у всех мам работает какая-то внутренняя чуйка на весь тот треш, который творят их дети, и мне стыдно. Мне очень-очень стыдно, поэтому я затихаю окончательно и опускаю глаза на свои пальцы.

Пожалуйста, прости меня за эту глупость…

Вода выключается. Ну, вот сейчас она мне точно скажет, что я идиотка… А может, и пусть? В смысле…думаю, мне надо услышать это, чтобы окончательно подвести итог всего того, что со мной случилось.

Мама медленно оборачивается, и знаете? То, что она выдает дальше, чуть надменно приподняв бровь — это действительно лучшее, что со мной происходило.

- И это все…из-за мужика, Аня?

Вопрос такой простой, но такой точный. Он бьет в самую цель.

Ты тут сидишь, убиваешься. Ты убивалась до этого. Ты почти не спала. Ты позволила себе унизиться. Ты позволила унизить себя, а потом еще смотреть с мерзкой, липкой жалостью…и ради чего?! Ради мужика?

Как глупо…

Я внезапно чувствую себя такой идиоткой, что все остатки истерики испаряются и уходят куда-то на задний план, а я сама в тупике. Притом не в таком же, в каком была всего пару мгновений назад. Этот тупик означает одно: твой мозг встает на место. Со скрежетом, возможно, медленно, но встает.

Действительно.

Я все это допустила…из-за мужика? Господи, какой позор; где был мой разум? Я как будто его потеряла вместе с логикой и самоуважением.

Какого черта?...

Краснею и моргаю часто. Кожу неприятно стянуло, а ресницы слиплись. Мама долго смотрит на меня, а потом вздыхает и подходит к холодильнику, откуда достает вино и разливает его молча по бокалам.

Один двигает мне.

- Выпей. Оно ничего такое…в меру кисленькое, в меру сладенькое. Медовое. Мне понравилось.

Растерянно смотрю на бокал, потом снова на маму. Она не реагирует, выпивает свой бокал и громко вздыхает, а потом опускается на стул напротив меня и кивает.

- Знаю, Аня. Это очень больно…предательство — это страшно. Меня, конечно, Бог уберег от такого. Твой отец был потрясающим мужчиной, и знаешь? Так редко бывает…чтобы человек был и хорошим отцом, и хорошим мужем, но он был таким…

- Я знаю…

- Пей.

Пью.

Послушно подтягиваю к себе бокал и делаю небольшой глоток. И правда, ничего такое. Вино белое, фруктовое, отдает медом и оставляет хороший, сладкий привкус на языке.

Мама пару мгновений молчит, словно задумываясь над тем, что скажет дальше. Или над тем, как было раньше, когда папуля был еще жив…

- Но…ты не обижайся на меня, хорошо? С твоим Глебом все было сразу понятно.

- Что понятно?

- Он не такой мужчина. Глеб — очень много говорит.

- Я помню. Это мне папа сказал сразу.

- Потому что он видел его насквозь. Сразу сказал, что с Глебом этим…никогда не угадаешь.

- И вы молчали…

- А ты бы нас послушала? - горько усмехается она и снова наполняет свой бокал.

Я делаю глоток из своего. Нет, на самом деле. Не послушала бы, только разозлилась на родителей — вот и весь итог, который тоже не нужно озвучивать вслух. Мама все понимает. Она ласково мне улыбается, а потом проводит пальцами по щеке и кивает.

- Дети должны набивать шишки сами, Аня. Как иначе вы научитесь жить, а? Иногда это очень больнуючие шишки, и как бы я хотела…доченька, как бы я хотела забрать себе всю твою боль, но, к сожалению, это невозможно. Ты должна сама с этим справиться, понимаешь?

- Наверно…

- И ты справишься, Ань. Ты у нас сильная. Мы тебя такой вырастили, да и потом…ты очень похожа на своего отца, а его ничто не смогло бы сломить. Будет сложно, врать не буду, но я буду рядом с тобой, доченька. И однажды ты будешь готова обернуться назад и просто посмеяться, что была такой дурочкой и так убивалась по мужчине, который того не стоит.

- Думаешь? - сжимаю ее пальчики сильнее, мама тихо усмехается и кивает.

- Знаю. Глеб — не твоя судьба. Он никогда не был твоей судьбой и никогда ей не станет. Пока ты с этим не готова согласиться, но когда ты встретишь своего человека, все поймешь. Это будет по-другому, - улыбается она мягко, - Но еще прекрасней, чем в первый раз…

Мне хочется в это верить. Сейчас я действительно не могу согласиться с тем, что говорит мне мама, но я привыкла доверять своим родителям. Они меня очень сильно любят и никогда не пытались переделать, а только поддерживали-поддерживали-поддерживали. Даже когда я выбрала профессию, которая, казалось бы, да? Сомнительная. В широком смысле этого слова, конечно же. В безопасномсмысле. Гораздо эффективней было бы направить меня на другой путь. Например, в экономический или юридический. А писатель? Тут никогда не угадаешь, но мама и папа видели, как я горю своим делом, и они верили в мой талант. Видимо, такая вера — наше семейное, а то, что Глеб никогда не делал этого — подчеркивает, что он нашей семьей так и не стал.

- Так, - мама упирает руки в стол и поднимает на ноги, - Пойду приготовлю твою комнату, а ты пока пей вино. И знаешь? Дам тебе еще один совет.

- Какой?

- Выдели себе время на страдания.

- В график его запихнуть, что ли? - усмехаюсь криво, мама тихо цокает языком.

- Я имела в виду, дай себе, например…неделю? Да, неделю на слезы и сопли, а потом бери-ка ты себя в руки, дорогая, и начинай заниматься разводом.

Развод…такое пугающее слово, но мама и это видит. Оно сжимает мое плечико и кивает.

- Знаю, страшно, Ань, но это только первый шаг сделать ужасно, потом станет легче. Когда втянешься…

- Втянусь в развод?

- Ну…да? Люди существа такие. Они адаптируются ко всему, даже к самому страшному и ужасному. Всё. Подумай и озвучь, пожалуйста, сколько ты даешь себе времени на страдания, чтобы я тебя зазря не тыкала. Потом начну. Имей в виду. Начну, Аня. Ты у меня еще издаваться будешь, замуж выйдешь и детей нарожаешь назло всем «самым красивым женщинам» и подлым предателям. Все у нас будет хорошо.

- Обещаешь, мам?

Она ласково улыбается мне, приобнимает и кивает.

- Обещаю. Если боль твою себе забрать я не смогу, то с остальным проблем не возникнет. И да, Аня. Надеюсь, это последний раз, когда я слышу о каких-то безумствах из-за сомнительных мужиков. Ясно?

Снова слегка краснею и тушуюсь, опустив глаза на свои руки.

- Ясно, мамуль. Прости. Черт попутал…что ли. Не знаю…

- Это была ошибка, на которой ты уже чему-то научилась. Видишь, Анют? Все неспроста. Запомни это. Если одна дверь закрывается, судьба всегда открывает другую. Ее нужно только увидеть…

«Развод»

Аня

Развод — это страшное слово. Мало того что оно разбивает твое сердце, так еще и ставит в положение, когда непонятно, что будет завтра и что тебя ждет.

Развод — это конец. Всем твоим мечтам, всем твоим надеждам, всему, что когда-то было тебе дорого. Вот вчера ты еще мечтала о том, как будет круто, когда у вас появится малыш. О том, как он будет похож на твоего любимого человека, а сегодня — ПУФ! И как «я влюбился, прости меня» — это такая же снежная лавина, которая падает тебе на голову и дико дезориентирует.

Но знаете…что хуже во всех этих бюрократических прелестях? Если так посудить? Хуже всего, когда развод этот происходит по любви.

Думаю, кому-то удавалось уворачиваться, и на их головы падали все последствия в момент, когда они уже не любили. Или, по крайней мере, не так любили. Но я не из этих везучих женщин. И отряхнуться мне сложно, а подняться с колен тем более.

Я закладываю на страдания неделю, но после этой недели мне все еще сложно осознать все то, что произошло…в полной, того требующей мере. Наверно, если бы не мама, я пролежала бы в какой-то дикой кататонии еще пару месяцев, но она, как и пообещала, едва стрелка часов перевалила за порог моего личного дедлайна, начала меня тормошить.

Я ее в тот момент ненавидела, конечно…разумом ты все понимаешь — это правильно. Нельзя зарываться в своих психологических проблемах или укутываться в них, как в любимый плед. Нужно жилы рвать, вставать и идти вперед, но как тут встанешь, когда только вчера ты захлебывался в своих слезах?

Да, их не стало меньше. Каждое напоминание о Глебе дерет мне душу, а он, кстати, не облегчает мои мытарства. О нет! Глеб названивает мне всю неделю, пока я боюсь выйти в сеть и увидеть какую-нибудь гадкую новость или…не знаю, фотографию? Глеба многие знают, а еще у нас общий круг знакомых, что очевидно. И я как представлю, что они все будут знать…о нет, нет, нет. Хочется зарыться в безопасное место между своих подушек и там же навсегда остаться.

Но опять же — мама.

Прямо с утра по истечении недели она сует мне трубку в руки и кивает.

- Звони?

- Куда, мам? - устало тру глаза, она цокает языком.

- Опять всю ночь не спала…Аня! Хватит! Мы с тобой договорились.

- А что, если я не могу?! - рычу, за что мне, конечно, безумно стыдно, но раздражение сдержать не получается.

Мама проглатывает обиду. Я непременно извинюсь потом за то, что позволила себе сорваться на нее, но…не сейчас. Не могу сейчас. Это выше моих сил…

- Звони, - настырно продолжает она, пихая трубку к носу, - Давай! Он всю неделю мне прохода не дает! Припекло, ишь ты!

Это больно. Я на маму смотрю, как на врага, и не понимаю, зачем она уточняет? Ты специально меня по живому? И да, снова логика подсказывает, что это самый действенный способ: нельзя давать себе пустые надежды, которые я дала себе и забрала, потом снова выдала кредит и снова отняла его, а еще проценты насчитала.

Глупо…

Но он звонит, и я надеюсь, что вдруг…Глеб передумал? Конечно же, нет. Мама права. Ему просто неймется побыстрее закончить одни отношения, чтобы не скрывать вторые. И вот у меня вопрос: интересно, это его желания, или Стефания так сильно на него давит? Наверно, поставила ультиматум:

«Мине нядьоелё прятяться, Глебусик! Ти обисчяль! Сделяй! Немедленнё! Хотю-хотю-хотю! Офитиальний стятюсь! Хотю и тёчка!»

Во, блин. В душ бы сходить…

Не знаю, может быть, я предвзята настолько, что в моей голове Стефания выглядит такой бесполезной, капризной сукой? Или это на самом деле так? Но мне неинтересно. Наверно, все-таки мама права. Надо позволить и побыстрее все отрезать, чтобы уже не думать и не вспоминать.

Ха! Конечно…так это не работает. Вот бы таблетку от памяти из Матрицы, но увы и ах, у меня есть только гренки и овсяная каша.

Ладно, хватит. Я правда тяну кота за причинное место, а это никому еще не помогало.

Мне страшно и больно. Мне ужасно. Но по итогу должно же стать лучше? Потом? Ну, когда-нибудь? И чем раньше я отрежу, тем ближе к «когда-нибудь» стану.

Киваю, а потом встаю и вместе с телефоном иду в библиотеку. Папа любил тут сидеть, и это тоже больно — видеть его кресло, а его нет, но…это последняя моя надежда на отцовскую поддержку.

Эта комната будто хранит его дух…

Поэтому я залезаю в кресло с ногами, прикрываю глаза и прикладываю трубку к уху, откуда идут совсем неприятные гудки.

Дуууу — дуууу - дууу.

- Аня? - звучит его тихий голос, от которого по моему телу идет рябь, как если бы в пруд бросили огромный булыжник.

Я сжимаюсь сильнее. Так странно…как может быть, что голос человека, который еще неделю назад был тебе дорог, сейчас…просто какое-то нечто. Ничего не стоящее нечто совершенного незнакомца…

Кто ты? И где мой Глеб? Или ты всегда таким был?

- Ань, ты меня слышишь?

Слышу, к сожалению.

Беззвучно выдыхаю, жмурюсь сильнее и киваю.

- Слышу. Ты звонил, я не могла говорить.

Какое жалкое оправдание. Будто он не знает, что с тобой сейчас происходит. Просто ему плевать. Он может, конечно, строить из себя рыцаря в блестящих латах, скорее всего, даже справится о моем самочувствии, но я знаю, что это блеф.

Ему насрать — вот она правда. Если бы все было иначе, он бы со мной так никогда не поступил…

- Кхм, да. Понимаю, - мнется он, а потом…о чудо! Это происходит, - Как твои дела?

Я же говорила.

От глупости ситуации хочется рассмеяться. Он опять это делает, только если сначала извинялся, теперь спрашивает, как мои дела? После того как вырвал сердце из груди, а в спину воткнул огромный нож.

- Давай ближе к делу, - резко отвечаю, - Ты же звонишь по поводу развода.

- Зачем ты так?

Его голос похож на лебединую песню. Столько же драмы и притворной заботы, от которой я бешусь еще больше.

Тварь!

Хватит строить из себя гребаную жертву обстоятельств или джентльмена! Это не твоя роль! Ты — злодей! Который убивает людей с трагичным выражением лица и комичным (относительно ситуации) «мне жаль».

- Ты подал заявление? - цежу, чтобы не сорваться в оскорбления.

Это никому не нужно. Ни мне, ни ему.

Глеб молчит пару мгновений, потом откашливается и говорит.

- Пока нет. Думаю, сначала нам надо обсудить имущество? Чтобы не возникло разногласий во время суда.

Напрягаюсь.

- Каких таких «разногласий»?

Все делим пополам. Такой закон. Кроме, разумеется, квартиры. Папа подарил ее на свадьбу, при этом сделал это через дарственную на мое имя. Знал. Он знал, что я рано или поздно с Глебом расстанусь…

«Он никогда не был твоей судьбой, и никогда ей не будет…»

- Я оставлю тебе машину, твои счета и квартиру…

- Ты мне оставишь мою же квартиру? Забавно.

- Ань, давай не будет превращаться в этих людей.

- В каких «этих» людей?!

- Врагов, которые готовы друг другу глотки вырвать из-за денег.

- Интересно…

- Я хочу все сделать правильно.

- Правильно?! - срываюсь все-таки на крик и резко вскакиваю на ноги, - Может быть, тогда не надо было трахать шалав у меня за спиной?! Как тебе такая идея?!

- Аня! - строго и жестко осаждает меня, - Не выражайся — это во-первых, тебе не идет, а во-вторых…Стефания не шалава.

Из груди рвется глухой смешок, пока там все мешают огромной палкой. Очень грубо. И очень болезненно.

- А кто она? - слезы срываются с глаз, - Кто, Глеб?! Ей даже не стыдно!

- Ань, пожалуйста…

Мне приходится напомнить себе о том, что этот разговор смысла не имеет. Какой? Он будет ныть, будет отстаивать честь своей шлюхи, как бы парадоксально это ни звучало, а мне просто будет больно. Хотя справедливости ради, сейчас я чувствую больше отвращения, чем любви.

- Какие у нас могут быть разногласия, Глеб?

Он молчит пару мгновений, а потом тихо говорит.

- Я оставлю тебе машину, ни на что не буду претендовать больше, а сверху дам тебе денег, но…бизнес мы не делим.

Бам! Вот оно! Вот оно… я застываю и ушам своим не верю просто! От возмущения аж дыхание перебивает! Вот же…козлина!

- А ничего, что твойбизнес получил развитие благодаря деньгам моегоотца, а?!

Я еле языком шевелю, если честно. Чего угодно можно было ожидать, но не этого! Не этого! Вот же…сука! Меркантильная, грязная тварь!

- Поэтому я оставлю тебе деньги. С процентами, Аня. Весь вклад твоего отца с…

- Ты просто…сука, Глеб.

- Аня, пожалуйста. Давай не будем опускаться до оскорблений!

Выдыхаю яростный смешок и кривлю губы.

- Не будем опускаться до оскорблений?! Ты меня использовал! Взял деньги моего отца, развил свое дело, а теперь, как отработанный материал, можно Аню и на помойку?! Так получается?!

- Да на какую помойку, Аня! Я оставлю тебе де-нь-ги! Еще раз повторяю! И достаточно много!

- А кто оплатит все мои силы, которые я в тебя вложила, а?! Все мою поддержку?! Заботу о тебе, гнилой ты человек! За мою любовь! Да кем бы ты был без меня?! Ничтожество!

Знаю-знаю-знаю. Меня несет. Но, черт! От такой несправедливости и гадливости. От мерзкого чувства себя использованной и в хвост, и в гриву…я просто не могу! Не могу сдержаться!

И знаете, что я получаю в ответ? Максимально циничное слово, которое расставляет все по своим местам.

- Проценты, Анна.

Вот так. Проценты. Проценты, Анна…до свидания.

- Ты…ты просто подлая тварь! Гандон! Ублюдок! Проценты?! Да пошел ты в жопу! Засунь их своей потаскухе в глотку! Тварь!…

Что я орала дальше, одному Богу известно. К концу моей тирады, где я высказала Глебу еще тонну оскорблений на уровне ультразвука, у меня даже в горле першило.

Он не ответил никак. Только тихо вздохнул и попросил «подумать» и все-таки подписать бумаги, которые он прислал с курьером.

Я сбросила. Какие такие бумаги?! Буду выяснять уже у мамы, а с этим куском дерьма мне говорить больше не о чем!

Вылетаю из библиотеки, а потом буквально бегу на первый этаж. По пути, конечно же, поскальзываюсь и чуть не валюсь с лестницы, только мне наплевать. Я поднимаюсь моментально и продолжаю свое «увлекательное путешествие», а когда добираюсь до кухни, с порога рычу:

- Где бумаги, мама?!

- Что?

- БУМАГИ! КОТОРЫЕ! ПРИСЛАЛ! ЭТОТ! МУДАК! ГДЕ ОНИ?!

- Господи, Аня, что случилось?

- ГДЕ?!

Мама растерянно моргает, а потом подходит к окну и снимает с него желтый конверт, который я кромсаю, как бешеный росомаха.

Через мгновение я понимаю, что за бумаги. Простым языком? Это отказ от бизнеса. От своих законных прав! Он больших денег, взамен чего я получу тоже немаленькие отступные, конечно, а…и еще ж машину! И собственную квартиру! С поклоном!

- Сука… - от злости я так сильно впиваюсь пальцами в листы А4, что он под ними просто мнется.

А я мечтаю, что на их месте оказался бы Глеб и его подлая морда!

- Аня? - тихо зовет мама, я на нее взгляд бросаю и быстро шмыгаю носом, некрасиво вытерев его запястьем.

- Он хочет, чтобы я отказалась от бизнеса!

Еще пару мгновений тишины, за которыми следует аккуратный, но, как по мне, все равно тупой вопрос.

- И это…проблема?

- А ты не видишь проблемы?!

- Ань…

- Что, мам?! - ору, отшвыриваю бумаги в сторону и сбиваю ими бедную сахарницу, которая с грохотом падает на пол.

Потом уберу.

Пока у меня есть дела поважнее. Я жестко смотрю на маму и шиплю.

- Ты считаешь, что все нормально, так? Что я заслужила быть отюзанной и в хвост, и в гриву?!

- От…юзанной? Что это значит?

- Использованной, мама! Мало того что эта тварь мне изменяла, так теперь он еще хочет ощипать меня, как курицу перед обедом! И ты не видишь в этом проблемы?! Что за херня?!

Часто дышу, а мама молчит. Потом она вздыхает тихо, присаживается и собирает листы с пола, кладет их на стол и наконец-то смотрит мне в глаза.

- Ты хочешь честно, Ань?

- Что? - цежу сквозь зубы, мама жмет плечами.

- Пусть забирает.

- Мама, господи!

Не могу! Что за тупость?! Почему?! Это несправедливо! Я не меньше, чем он, вложила в издательство! Может быть, даже больше! А теперь, когда мне нашли замену, можно все обесценить! Не только наш брак, но и мой труд! Ну, разумеется. Конечно! А я такая милая и ласковая, все приму, все сожру, даже если это будет абсолютное дерьмо!

Закатываю глаза и смотрю в потолок. От обиды колотит и внутри, и снаружи. Как мы до такого докатились? И вот я снова задаюсь вопросом, который уже себе задавала: он стал таким или всегда им был, а я просто не видела?…

- Ань, послушай… - мама подходит ко мне и берет за руки, - Это всего лишь деньги. Твой папа позаботился, чтобы мы в них не нуждались, а он? Пусть забирает. Ты целее будешь.

- Я его в суде размотаю!

- И я в этом не сомневаюсь, но ты оплатишь этот суд не монетами, а своими нервами. Поверь, я понимаю, о чем я говорю. Зачем? Пусть подавится. Нам они…

- Неважно! Нужны или не нужны, это неважно, мама! Это принципиально! Потому что со мной так нельзя! Ясно?! Нельзя!

- Ань, я думаю в первую очередь о тебе. Этот процесс высосет из тебя все силы, а я этого не хочу. Посмотри на себя! На тень похожа! Похудела, осунулась…а что с тобой будет, когда ты вступишь в эту бессмысленную грызню?

Молчу. Не знаю, что со мной будет. Честно. Я даже не знаю, делаю я это из-за денег…хотя нет, это я знаю точно. Не из-за денег. Я воевать хочу не из-за денег, а потому что…со мной так нельзя! Я живой человек и…ну, нельзя так, понимаете?…

- Анют, - мама ласково улыбается и кивает, - Подумай о себе. Пусть забирает свое издательство, у нас и без него все будет хорошо. А он…ему это еще аукнется, доченька. Бесчестие и обман всегда возвращается, попомни мои слова…

«Определи, что тебе важнее»

Аня

Три дня кряду мы с мамой находимся в серьезных контрах. Она пытается убедить меня, что я должна «простить и отпустить», а я пытаюсь сказать, что какого черта я должна прощать и отпускать, если меня и в хвост, и в гриву? Ему же было явно мало изменить мне. Теперь он хочет отобрать то, что принадлежит мне по закону! Ведь по итогу Глеб просто использовал глупую, маленькую девочку с богатым папой, который оплатил ему будущее. Ему и его «самой красивой суке»! Отлично придумали. Теперь, когда все высоты достигнуты, можно девочку и списать, а так как богатого папы больше нет, никто ее не защитит.

Вот как я вижу эту ситуацию! Мама только головой качает и губы поджимает. Она не хочет, чтобы я ввязывалась. Она хочет побыстрее закрыть вопрос с разводом, потому что так мне будет проще. И да, я согласна, с какой-то стороны она права. Я не представляю себе, как будет сложно стоять с Глебом по разные стороны баррикад и выгрызать себе все, что причитается. В перспективе это станет огромным испытанием, которое я…черт, не факт, что вывезу. Мама это знает. Все-таки воевать с тем, кого ты любишь — дело неблагодарное. Плюс ко всему, я уверена, что его кошка подключится. Она начнет топить меня с другой стороны, выкладывая их фотографии, появляясь с ним на публичных мероприятиях. Она и до этого появлялась, конечно, но теперь они не станут скрывать своих отношений. Как снежный ком, на меня обрушится сразу все. Боль от предательства, взгляды, знаниенаших друзей. Я догадываюсь, что на меня никто, конечно, пальцем показывать не будет, но шептаться за спиной начнут.

Станут сравнивать…

И в конце концов они поймут Глеба. Потому что Стефания — самая красивая женщина, а я просто Аня. Притом не в лучшей своей форме.

Когда я смотрю на себя в зеркало, не узнаю того, кого там вижу. Я очень сильно похудела и действительно осунулась. Глаза опухшие, красные, под ними огромные синяки. Губы искусанные…не человек, а тень того, кем он когда-то был. Без огонька в глазах. Без жизни в сердце. Как только я ввяжусь в процесс — это станет моим медленным суицидом.

Или можно поступить иначе.

У мамы есть двоюродная сестра, с которой они очень близки. Она живет во Франции, и я, на самом деле, благодаря ей поняла, что писателем стать возможно. Она не писатель, конечно, но она работает в крупном, парижском издательстве главным редактором. Почти как Глеб. Она ищет таланты. Мама отправила ей мой роман, который я написала пару лет назад про русскую княжну и ее запретные отношения с мужчиной младше ее и ниже по статусу. Он ей безумно понравился! И она хочет показать его своему начальнику, который сто процентно (по заверением мамы и тети Инны) захочет его издать. Сначала, конечно, перевести на французский, а потом издать, но издать! А Глеб никогда не хотел…он всегда говорил, что мне пока рано, что нужно поднабрать опыта, и я ему верила. Сейчас закрадывается мысль, что по какой-то причине ему было не совсем выгодно моя самореализация в профессиональном плане. Конечно, как тогда я смогу все свои силы вкладывать в его работу, если буду занята своей?