- -
- 100%
- +
С порога смотрит человек,
Не узнавая дома.
Ее отъезд был как побег.
Везде следы разгрома.Повсюду в комнатах хаос.
Он меры разоренья
Не замечает из-за слез
И приступа мигрени.В ушах с утра какой-то шум.
Он в памяти иль грезит?
И почему ему на ум
Все мысль о море лезет? Когда сквозь иней на окне
Не видно света божья,
Безвыходность тоски вдвойне
С пустыней моря схожа.Она была так дорога
Ему чертой любою,
Как моря близки берега
Всей линией прибоя.Как затопляет камыши
Волненье после шторма,
Ушли на дно его души
Ее черты и формы.В года мытарств, во времена
Немыслимого быта
Она волной судьбы со дна
Была к нему прибита.Среди препятствий без числа,
Опасности минуя,
Волна несла ее, несла
И пригнала вплотную.И вот теперь ее отъезд,
Насильственный, быть может!
Разлука их обоих съест,
Тоска с костями сгложет.И человек глядит кругом:
Она в момент ухода
Все выворотила вверх дном
Из ящиков комода.Он бродит и до темноты
Укладывает в ящик
Раскиданные лоскуты
И выкройки образчик.И, наколовшись об шитье
С не вынутой иголкой,
Внезапно видит всю ее
И плачет втихомолку.
Борис Пастернак "Разлука"; 1953 г.
На заре - Альянс
«Первый снегопад»
Вика
Меня учили твердости. И четкости. Меня учили дисциплине.
Когда мне исполнилось пять лет, мама впервые отвела меня на каток. Я плохо помню многое из того периода, но очень хорошо помню восторг, который испытала, встав впервые на коньки. У меня получилось очень хорошо, и совсем скоро я погрузилась в мир спорта с головой, а этот мир полон труда и обороны. Вы понятия не имеете, сколько боли и слез скрывается за красивым номером на льду в пестрых костюмах. Вам кажется, наверно, как людям неискушенным, что это все просто — и да, в том вся фишка. Катание должно быть похожим на скольжение бабочки с мягкими крыльями, но черт возьми! Это титанический труд. В этом спорте — как и в любом другом, — никуда без твердости, четкости и дисциплины. У меня получалось очень хорошо, поэтому я все знаю об этих трех китах. Я занималась фигурным катанием на профессиональном уровне, ездила на соревнования, занимала призовые места и даже участвовала в Олимпиаде.
Наверно, я по-другому поэтому и не умею. Только через труд ты получишь что-то ценное, но одного труда недостаточно. Нужна твердость, четкость и дисциплина, только…
Сейчас мои настройки дают сбой.
Я завязала со спортом на том уровне, когда однажды на соревнованиях столкнулась с мужчиной. Хотя он, скорее, тогда был мальчишкой. Всего на пару лет меня старше, Максу Смирнову исполнилось всего двадцать три. Он заканчивал бизнес-факультет крутого университета, а оказался на соревнованиях случайно. Его сестра мечтала заниматься фигурным катанием (и занимался им, но скорее на любительском уровне) и потащила его на соревнования. Она меня знала. Она хотела мой автограф, и именно она…когда-то изменила всю мою жизнь.
Я помню ее задорные хвостики с красными бантиками и восторженные глазки. Арине тогда было семь лет. Конечно, я дала ей автограф и сфотографировалась, но на этом все не закончилось. После моего выступления, в числе фанатов пополнилось. И одновременно сократилось…
Максим заметил меня и влюбился. С этого момента все поменялось…
Он долго добивался моего внимания, потом очень красиво ухаживал, а потом я сдала, как сдалась бы каждая женщина. Я вышла за него замуж, когда мне было двадцать лет, и через девять месяцев у нас родилась наша старшая дочь, которую мы назвали Полиной.
Все было как в сказке…
О таких отношениях мечтает каждая. Серьезно! Каждая! Макс занимался своей карьерой, когда Поле исполнилось четыре, я тоже вернулась к своей. Конечно, это больше не были выступления, но я не роптала. Я спокойно закрыла эту дверь, потому что хотела быть со своим ребенком, но понимала: если я вернусь к прежнему режиму, это будет нереально. Я стала тренировать молодых девочек, учить их и готовить к соревнованиям.
Моя жизнь меня полностью устраивала. Наш большой, уютный дом. Наша семья. Наши отношения. Все «наше» было родом из мечты, и пахло как мечта, и вкус имело фантастический.
Все было хорошо, но…
Спустя двадцать с лишним лет я впервые не могу себя контролировать по-настоящему.
Прикрываю глаза и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внутри меня все вибрирует, ходит ходуном. Последние пару месяцев, я не могу нормально дышать и не понимаю, что происходит. Но чувствую — что-то происходит. Будто кто-то копошится у тебя за спиной, хотя в действительности это происходит внутри тебя. Словно предчувствие неминуемого падения…
Открываю глаза. За окном фонарь, а под его теплыми лучами собираются крупные хлопья снега. Они падают и падают, покрывая белым все вокруг. Это первый снегопад в этом году, и я обычно любила снег, как и зиму в целом, но теперь все изменилось.
Мне кажется, моя жизнь будто бы закончится этой зимой, и все изменится бесповоротно.
Встряхиваю головой и стараюсь взять себя в руки. Дисциплина! Нельзя пускать всякий бред в свои мысли. Это контрпродуктивно и глупо. Это просто какая-то нездоровая паника! Возможно, все дело в возрасте. Мне сорок пять, и, наверно, это действительно так — все дело в возрасте. В нем появляются какие-то странные мысли, рождаются новые страхи. Например, иррациональный ужас, что все твое родом из мечты рухнет…
Я отхожу от окна и опускаюсь на стул перед пустой тарелкой. Уже почти одиннадцать, а Максима все еще нет. Он стал часто задерживаться, и обычно это означает…
Господи! Не думай об этом, что за бред?! Это бред. Такого просто не может быть. Не становись параноидальной бабой в предклимаксном возрасте. За двадцать пять лет ваших отношений Максим ни разу не дал тебе поводов думать о нем плохо — в этом смысле точно. Бывало всякое. Глупые те, кто верят, что отношения всегда будут ровными и спокойными — у нас случалось всякое. Были и кризисы, и ссоры. Однажды мы даже разъезжались. Но никогда. Никогда! Не было поводом думать, что между нами может встать кто-то третий. Наша любовь…она похожа на рай. Такой любви не бывает…и такая любовь не пускает в себя кого-то еще.
Глупости.
Бред.
Я еще раз встряхиваю головой, роняя на плечи свои светлые волосы, а потом смотрю на телефон. Сегодня я в доме одна. Наша младшая дочь Карина, которой исполнилось тринадцать, уехала к сестре с ночевкой. Полина живет в городе, поближе к университету, и завтра они с Кариной идут в кино на какую-то подростковую драму. Кирилл — наш сын, тоже живет в городе. Он только поступил в университет. Когда его окончит — нет, не будет бизнесменом. Он ненавидит числа и папин бизнес. Кирилл хочет стать режиссером. У него талант. Папин бизнес у нас должна будет унаследовать Полина — она его девочка, она проявляет не дюжую хватку.
Я слегка улыбаюсь, когда думаю о наших детях. Они все прекрасные, талантливые и примерные дети. Нас очень повезло. И мы семья. Настоящая семья. Откуда такие мысли? Гнетущие? Откуда весь этот бред?
Точно. Возраст.
Нужно отпускать…
В последнее время мы отдалились с Максимом, но это все работа и заботы. Эти выходные мы проведем вдвоем. Осталось только его дождаться.
Внезапно вздрагиваю и оборачиваюсь на звук тихого скрежета: ворота открываются. Он приехал. В глаза бросаются снежинки, которые продолжают медленно спускаться с темно-фиолетового неба и покрывать все вокруг белым полотном.
На секунду мне кажется, что они делают это с какой-то странной, разрывающей на части печалью. Безмолвные зрители окончания — и от этой мысли мне холодно изнутри. Будто первый снег в этом году падает не вниз, и не на землю. Он летит хаотично, внутри меня. Он заставляет леденеть душу. Он заставляет ее дрожать в тихом, безмолвном ожидании…
У меня даже руки сводит, так четко я ощущаю все эти странные эмоции. Этот ужас, этот страх и предвестник скорой боли…
Но это все бред.
Это все возраст, это все тишина между нами. Я просто себя накручиваю.
Его шаги раздаются за дверью.
Он топает пару раз, чтобы оставить снег за порогом, но когда открывается дверь, а я встречаюсь с ним глазами, то чувствую…как что-то внутри меня с хрустом ломается.
Снег продолжает падать.
Он тихо наблюдает за тем, как мечта вот-вот разлетится на части…
- Привет, - срывается тихое с губ.
Максим замирает. Он смотрит на меня так, что мне хочется...черт возьми, мне впервые хочется отвернуться. Будто бы вся печаль, все возможные сожаления стали одним большим пластом, который давит меня сверху. Так сильно давит...не продохнуть.
Я вскакиваю.
Мне хочется занять свои мысли, но я занимаю руки. Нервная улыбка разрезает губы, я хватаюсь за ложку, издаю смешок.
- А я тебя тут жду...вот. Решила приготовить романтический ужин. Карина уехала к Поле, и мы останемся на выходные вместе...просто побыть вдвоем и...ну...я соскучилась.
Это правильные слова, как мне кажется. В них нет ничего такого, и они много раз звучали из моих уст. Они для меня － не что-то новое, сказанное впервые, однако...я чувствую внутри себя дикое противостояние. Будто слова эти лучше не говорить. Будто бы потом мне за них будет стыдно. Словно они － это что-то неправильное.
Так странно...
Я даже краснею. Ха! Какая глупость. Прожив с человеком двадцать пять лет, ты не можешь краснеть, говоря об обычных чувствах. О своей душе и своих желаниях. Так быть не должно! Но я боюсь на него посмотреть, как будто на чужого. И внутренне я вздрагиваю от каждого шага Максима навстречу мне.
Он ничего не говорит. Молча заходит на кухню, останавливается рядом со мной, а я замираю. Тишина между нами вибрирует, но тоже не так, как вибрировала раньше. В ней нет тепла, нет страсти, нет томительного ожидания. В ней один только холод и тихое...прощай.
От него пахнет морозом. Холодная рука опускается на мою, а потом хриплый голос выбивает почву из-под ног:
- Вик...нам нужно поговорить.
Так и начинается конец, да? Ведь все имеет конец, и очень амбициозно думать, будто бы нет.
Но дышать все равно тяжело. В глазах встают слезы. Когда я смотрю на своего мужа, передо мной абсолютно другой Максим Смирнов. Потому что я знала его, как своего, но он больше не мой. И я это чувствую. Всем своим нутром.
А снег продолжает идти. Крупные снежинки сбиваются вместе, падают-падают-падают, молча наблюдая за тем, как что-то вечное неизбежно разрушается...
«Нам надо поговорить»
Вика
Говорят, фраза «нам надо поговорить» — это одна из самых худших фраз, что ты можешь услышать от любимого человека. Я об этом раньше особо не думала, потому что не думала, что в целом услышу от Макса что-то плохое. Мне казалось, что наши отношения получили какой-то особый оберег от гадости и мерзости, ведь даже продираясь через препоны, мы всегда относились друг к другу бережно.
Сейчас же?
Наверно, я с уверенностью могу сказать, что это не «одна из худших фраз», а худшее, что ты можешь только услышать.
Знаю. Есть варианты сказать что-то и похуже. Очевидно. Столько способов разбить человеческое сердце существует, что их не пересчитать и за сто лет. Но! В этом кроется особая «ловушка» под названием Намнадопоговорить.
Это коктейль.
Это своего рода особо изощренное уничтожение. Медленное, молчаливое, тотальное. Произнеся эту фразу, человек, сказавший ее, подвешивает за душу на ржавых крюках. И ждет, пока ты задыхаешься.
Повисает трагическая пауза. Внутри тебя разворачивается целая война. Надежда на лучшее борется с холодным цинизмом. Сжигаются вера в лучшее, коптя твою душу, оставляя на ней уродливые пузыри боли. Они лопнут непременно, как каждый пузырь от ожога лопается так или иначе, а на его месте останутся шрамы. Но пока этого не произошло, и пока внутри тебя война — ты умираешь и воскресаешь. Ты моментально теряешься в привычных ориентирах, которые уже не имеют значения. Они становятся пустотой, хотя до произнесения древнего заклинания Намнадопоговоритьбыли твоей опорой.
Это заклинание — это Авада Кедавра в мире без магии. Смерть за мгновение, ведь ты никогда не будешь такой, какой была до того, как услышала эти слова. Так что да. В каком-то смысле прежняя "ты" действительно умирает, а новая? Рождается? Я точно могу сказать, что я не похожа на человека, который восстал из пепла.
Мой Максим ударил меня зеленой вспышкой прямо в грудь, уже убил меня. Он начал войну внутри моей души, и хотя там все еще сражается глупая надежда на лучшее, изо всех сил оживляя наше счастье и воспоминания, наполненные бесчисленным числом обещаний о вечности и любви, способной преодолеть все…разум знает, что этого уже не будет.
Ты просто смотришь на него и видишь это — ничего больше не будет…это конец.
Даже голова начинает кружиться от той волны ужаса, которая на меня накатывает. Сродни ледяному душу, она пробирается к самой моей сути, привыкшей полагаться на человека напротив.
А там уже его и нет как будто бы…
Максим сидит на стуле, потирая лоб. Он на меня не смотрит. Хмурится, подбирая слова — и это так мило, да? Смирнов подбирает слова, нежно расчленяя одно смертельное оружие от другого.
Он выбирает! Как бы меня поласковее убить.
Я хватаюсь за край стола и выталкиваю из себя:
- Хватит молчать.
Умоляю. Так еще хуже. Хватит молчать, хватит тянуть. Хватит притворяться, будто бы тебе есть дело…
Он поднимает глаза. В них твой приговор.
Черт, я никогда не думала, что меня приговорят именно эти светло-серые глаза. Они похожи на маяк во тьме, но оказались последним, печальным костром, на котором я сгорю дотла…
- Я приехал не с работы, - слышу и не слышу его голос.
До меня не доходит смысл. Совершенно. Однако под пластом непонимания есть то, чего я не могу скрыть, и то, из-за чего начинаю дрожать еще сильнее. Пальцы трясутся. Они скользят по столешнице.
- А откуда? - отвечаю, но будто бы не я вовсе.
Это действительно так. Я стою на своей кухне, а на самом деле меня здесь нет. Меня будто бы нет в своем собственном теле! Я лишь наблюдатель. Словно смотрю какой-то плохой фильм, в котором так очевидна вся соль и драма…
Но я ее не принимаю.
С надеждой хватаюсь за…надежду на то, что нас это не коснется. Никогда и ни за что…
Мы же другие.
Мы с тобой другие!
Малыш, это же не про нас…
- Я встретил другую женщину, - разбивает мои мысли хрипло, - И сегодня я был у нее.
У меня подгибаются колени. Я падаю на стул, и он пугается. Кажется. Я точно не уверена.
Это действительно похоже на смерть — на мгновение я ничего от боли не чувствую. Словно меня изнутри взрывает и разметает на миллион частей! Что никогда уже не будут одним целым…
Я умираю.
Я думаю, это действительно так.
Все привычное уходит мгновенно, но при этом психика не может этого осознать. И я будто бы болтаюсь в лимбе. Там, где все еще нормально и счастливо, хотя одной ногой стою в аду.
Такое странное ощущение…
Прихожу в себя, когда он сидит передо мной на коленях. Его обеспокоенный, полный участия взгляд вызывает во мне тошноту, а руки? Его руки…они касаются моих, сжимая их. Рядом стоит стакан с водой.
Какое участие.
Убить кого-то и принести ему воду — это так…хах, великодушно.
- Вик? Вик, ты меня слышишь?
Я дергаюсь всем телом в сторону, чтобы быть как можно дальше от него. Максим застывает. Его ладонь, которой он касался моей щеки, все еще висит в воздухе.
- Не трогай меня, - выталкиваю из себя.
Задыхаюсь.
Сухой воздух царапает глотку.
Нет. Стоп. Стоп!
Жмурюсь, стараюсь унять внутри себя землетрясение в десять баллов.
- Что ты сейчас сказал?! Повтори.
- Вик…
- Повтори! - мой голос переходит на пронзительный крик.
По голове сзади бьет осознание. Я все слышала. Я все поняла. Но я малодушно боюсь, поэтому даю ему возможность отступить. Не могу назвать себя слабой. Нет, слабость — это не про меня. Мне кажется, я очень сильный человек, ведь только сильный человек может быть спортсменом, и я говорю сейчас не про физику. Я говорю о том, как складывается твоя душа. Только сильный духом может чего-то добиться без протекции, которой у меня не было. Был только талант, желание и жесткая мама, которая воспитывала меня одна и все сделала для того, чтобы я стала человеком.
Нет. Дело не в слабости и даже не в трусости. Потом я осознаю окончательно, что это было обычное желание выжить. Я так крепко вросла в него, а он в меня за двадцать пять лет. Я выросла с ним. Я ничего, кроме этого и кроме него и нашей жизни, нашего быта, наших планов не знала, что я отчаянно старалась удержать то, в чем была уверена. Чтобы выжить.
- Ты меня услышала, - роняет тихо, а потом, протянув свой взгляд еще на пару долгих секунд, он кивает, - И ты поняла, что я сказал.
Никакой пощады…
Я застываю. Я смотрю на него и не верю, что это все происходит на самом деле, но это происходит. Даже несмотря на ощущение абсолютной нереальности, я знаю, что не сплю и что не умерла.
Все взаправду.
- У меня…есть другая женщина, Вик. Мне очень жаль.
- Тебе…жаль? - с губ срывается смешок, а из глаз падают слезы.
Они оставляют кислотные борозды на щеках, от которых кожу жжет.
- Знаю, что ты не веришь, но…это действительно так. Мне жаль. Я этого не планировал, и мне…действительно жаль.
- Как ты мог? - шепчу.
Его тупые, шаблонные извинения для меня ничего не значат. Для кого они будут хоть что-то значить, господи-боже-мой?! Да кому какое дело вообще?!
- Мы же клялись…
Макс поджимает губы и отводит взгляд в сторону, а потом вдруг поднимается рывком и отходит подальше. К кухонной гарнитуре, на которой мы много лет готовили завтраки, обеды и ужины. И не только…
Я снова жмурюсь и мотаю головой. Уродливый всхлип раздирает душу. Я его ненавижу. Я все ненавижу сейчас. Злость стучит вместе с ударами сердца…
- Ну? - вытирая сопли рукавом своей кофты и криво усмехаюсь, глядя на него, - И что же ты молчишь?!
- А что мне сказать? - отвечает бесцветно, глядя на швы плитки под своими ногами — но не на меня.
Думаю, он бы смотрел куда угодно, лишь бы не на меня. И сделал бы все, лишь бы не быть здесь…
Ухватившись за эту мысль, становится больнее. Лучше бы не хвататься, но сделанного не воротишь. Я чувствую это. Ему неловко и не по себе…
- Я не знаю, что сказать, кроме как…Вик. Прости меня, я…не хотел, чтобы так получилось, но…
- «Но», - хмыкаю я, продираясь, как через колючую проволоку, только через собственные эмоции.
Это сложнее. Колючую проволоку можно перекусить, вырезать, уничтожить. Эмоции — нет. Боль — нет. Ее невозможно просто взять и выбросить. Боль от предательства любимого мужчины навсегда останется в тебе, как нож, который воткнули в спину родные, самые близкие руки.
- Но ты ничего не мог с собой поделать, да?
Макс отводит взгляд, а потом вздыхает и трет переносицу. Когда он опускает руки и снова смотрит на меня, в его глазах бесконечная тоска и усталость. Это непростой разговор, к которому он готовился долго. Настолько долго, что успел от него устать, и ему совсем не хочется объяснять мне что-то там. Мой родной муж хочет побыстрее все закончить и…уйти. Это тоже чувствуется, и когда ты прожил с кем-то столько, сколько прожили мы, для тебя все его настроения…очевидны.
Смирнов не хочет растягивать «удовольствие». Он приехал сюда, чтобы отрезать все резко и бесповоротно. Потому что он все решил…
- Я любил тебя двадцать пять лет, и я был тебе верен. Я хотел быть тебе верным до последнего своего вздоха, но появилась она, и я ничего не могу с этим сделать. Бороться бессмысленно. Я подаю на развод.
Удар за ударом. И да. Никакой пощады.
Я знаю этот взгляд — шутка ли? — но так Максим Смирнов выглядит, когда точно все для себя решил. Он будет идти напролом, и он не станет разбазаривать свою нежность. Нет. Не будет нежности. Вся вышла.
Дальше он будет рубить и только рубить, так что щепки полетят в стороны.
Дальше будет холодно…
«Отчаянный крик сердца, разбивающийся о стену холодного рассудка»
Вика
В спорте нет места чувствам. Чтобы выжить внутри этого мира и добиваться высот, тебе нужно научиться держать все свои эмоции в узде, потому что эмоции — это то, что разрушает. Говорят, что нет ничего важнее любви, и что она может побороть все препятствия, но на самом деле это не так. Любовь — это в первую очередь острейшие чувства, это взрыв эмоций на максимальной амплитуде, и, как следствие, любовь…она не помогает. Она дестабилизирует покруче самых сильных подземных толчков, и там, где нужно просто отключиться и смотреть на вещи бесстрастно, чтобы сделать то, что сделать необходимо, ты…просто разваливаешься.
Я это хорошо знаю.
В моей карьере был момент эмоциональной нестабильности. Тот самый момент, после которого карьера в большом спорте была для меня закрыта. Это был миг, когда необходимо было сделать выбор. От него зависело все. И я сделала, конечно, но я хорошо запомнила, как не могла собраться. Я просто…не могла отключиться, проваливая все элементы подряд. Даже самые простые.
Никаких тебе акселей и тулупов, подруга. Никаких лутцев, флипов или вращений. Все просто рассыпалось, потому что чувства брали вверх. Я хотела домой. К мужу, к своему ребенку, а лед стал…тюрьмой. Конечно, мне так же хорошо запомнился и этот миг, ставший последним мгновением, когда я еще могла называться профессионалом…
Я смотрела на себя в отражение ограничителей. Посреди льда, на коньках, с туго завязанной кичкой. Я смотрела на себя и понимала, что все изменилось навсегда. И да, существовала та самая секунда, которая всегда существует, стоит только задуматься о таком серьезном выборе.
Я жалела?
Да. Мне было жаль оставлять все, чего я могла добиться. Еще сильнее жаль было того, чего я так и не достигла. Я не успела взять золото на Олимпийских играх, и весь мой труд — лишь на одно мгновение! — показался пустой тратой времени и сил. Будто бы если я уйду, он станет пеплом! И мне было жаль бросать то, что я не закончила.
Мне было жаль…
Но щемящую тоску очень просто перекрыть звонким смехом дочери и нежным поцелуем любимого мужчины. Я смотрела себе в глаза и четко понимала, что все это уже бессмысленно, потому что вмешались эмоции. Любовь. А я? Я никогда не буду прежней. Никогда не смогу вернуться в стальные оковы разума, как следствие…я никогда не займу призового места, ведь разум всегда бьет сердце. Он делает тебя сильнее…
Забавно, что спустя двадцать пять лет это происходит снова.
Я смотрю на Макса и понимаю, что сейчас начнется жесть. Мне бы заткнуть свой рот, мне бы ничего не говорить — чтобы выжить! Но обида вырастает до огромных размеров. Разрушительная сила боли подгорает от горького привкуса предательства на кончике языка, которое осталось от признания того, на кого я так много поставила…
Помню еще кое-что. Моя мама. Она была против моего решения. Мы много лет не общались с ней после этого. Из-за того, что я ушла, она назвала меня идиоткой и оборвала связи. Они восстановились лишь после рождения Кирилла, но… даже после этого «восстановились» — это слишком громкое название тому, что теперь есть наши с ней отношения, ведь она не забыла. И я не забыла.
Никто не может забыть слова, сказанные с особой жестокостью. Даже если нет — даже если нет…никто не может вычеркнуть из памяти то, что уже оставило глубокие шрамы на твоей душе.
Мы обе наговорили тогда на очень много шрамов длиной в одну жизнь и глубиною в «досмерти»…
Мама кричала мне:
- Ради мужика ты бросаешь все! Что ты делаешь?! Ты совсем безумна?! Он того не стоит! Он такой же, как все они! Он — предатель, и он обязательно тебя предаст, вот увидишь! Дура!
Я кричала что-то вроде:
- Ты обо всех мужчинах так думаешь! Даже если бы он был святым, ты все равно нашла бы до чего докопаться! Тебе же одни медали нужны, а мое счастье?!